Крысы крадущие сыр.

Беспощадно. Безрассудно. Беспомощно. Безропотно. Бестолково. Как реющее знамя. Гордо, над разбитой, вывернутой, вздыбленной и исполосованной брусчаткой. До поры. Ведь песни не остановят бомб. Ведь песни никогда не останавливали бомб. Иссушенное тело выпячивает промежность. Лишённое внутренностей, донельзя костлявое, истошно вопя, меж оплавленных и когтистых лап, испускает жгучую, липнущую, разъедающую, как плоть так и металл, струю. Тая, шипя, истончаясь, неприкрытая ничем голова даёт трещину, лопаясь, сжимаясь внутрь себя. Вопит новобранец. Приятель, верно, мертвеца. Силясь, стальным бастардом, дорубится до, хоть сколько то, уязвимой части бронированной, бронзово-костной морды. Что жадно вгрызается, смакуя, ворча, отрыгивает и снова глотает ещё тёплую плоть. Новобранец смолкает. Приняв за шиворот очередной струи кислоту и вонь. Путаясь, оступившись,тем ускользнув, Джером рухнул, укрывши, будто стальным одеялом, наспех, самые уязвимые части тела. Дезертир. Мародёр. Клятвопреступник. Как, безусловно, сказали б подобострастно те, особого вида, юнцы. Но как песни не остановят бомб, так дар речи не присущ испустившим мочу или дух. Вздрогнув, будто отряхая с себя тонкую корочку льда, Пельша приходит в себя, уставившись в свободный от мусора, мебели, обломков, бочек, участок помещения. Размашистый, будто бросок камня, пас следует за сим. За окружностью, достаточного числа символов, орнамента - рычащий, искрящийся нагревом, жилец преисподней, поводя мордой, гневно выполз на свет. Стальной крысой, от завала к завалу, щурясь, поверх крупного щита, на каждый всполох, больше избирая направление чем дорогу, вздрогнул и кадет, приметив, между столь желанным и, хоть на время, впрочем - на достаточно продолжительный срок, спасительным проходом в подземку и собою - рогатую клику. Принюхиваясь, едва не скребя остатки мозаики изогнутым остриём клюва, как то будь той жуткой черепахой и псом, призванный пришелец, вне всяких сомнений, ощущал опасность, как ровно и ощущал что исходит она от, насколько то возможно, собратьев. В наступающем истощении жестянка, служившая подспорьем, при своей форме, при всех своих накладках и слоях брони, прочности, скребла, оставляя в нанесённой почве, пепле и крошке, волнистый, извилистый след. В прорастающем отчаянии. В гнетущем осознании малости шанса нащупывать побитый, если не настолько грубо собранный изначально, гарпун. Бездумно одержимым, как если бы пёс за почтальоном, рыская, вертя мордой, щеря и без того едва заметные глаза, бегом своим, отродье рвануло к выходу из туннелей и коридоров, увлекая за собой, будь то рывшегося в контейнере стрелка, перебиравшего что прихватить себе, а что оставить, будь то свою, было раскрывшую для очередной тирады рот, но так и не разродившуюся ничем кроме междометий, хозяйку. Полыхнуло. Затем ещё раз. Ещё и ещё. Усеянные, как шипами, так и бесформенными наростами, багровые в шагрени кожи, дьявольские крысы резвились, будто соревнуясь в меткости, посылая липкую, воспламеняющуюся жижу, что и достаточно скоро покрыла щит, на что и был расчёт. Попеременно, дать твари произвести выстрел, рвотных ли масс, инородного ли напалма, выпитого и приспособленного так топлива из хранилищ, но одно было известно наверняка - сопротивляемость к огню. Та, как то не могло не показаться забавно, имела место быть ничтожной. Шутка Ада над жителями Ада. Попеременно, то давая выстрелить, то выстреливая застревающий в плоти дротик гарпуна, притягивая к щиту, давая пламени как следует объять и давя, наконец, нижней кромкой щита. И когда коридор к цели расчищен, когда битва, как положено ей, становится бойней, ринувшись к ступеням, к искрящему плотной, перекатывающемуся волнами, так манящему входу. Плюхнутся, подобрав ноги, на тот же всё щит, пользуя тот как сани, бросив наконец его, вкатится, уняв головокружение привалиться к стене и узреть. Бронзово-костную, раскрывшую пасть, морду.