Фата-моргана

       День наконец-то упокоился с миром, когда входная дверь захлопнулась за его спиной с металлическим рассекающим воздух присвистом опустившейся гильотины, начисто отсекающей голову от шеи приговоренного. Влажные от дождя ботинки с налипшими на них комками грязи, небрежно кинутые в угол — бух, окровавленный обрубок, искаженный в мертвенной гримасе ужаса, скатывается в корзину с помоста, словно кочан гнилой капусты. Проскользнул черной сгорбленной тенью в поверхности зеркала в прихожей. Так мелькнет перед глазами облезлый черный ворон, резко выпорхнувший почти из-под самых ног с каменистой дорожки к церковному кладбищу, разрывающий девственное нутро тишины своим хриплым зловещим карканьем — скрип открывающейся двери в комнату.       Еще находясь в коридоре, он заметил цепочку подтеков, лужиц и капель на полу, широкую путеводную тропинку от ванной к спальне — всего-лишь грязная вода, розоватая и мутная от смешанной с ней менструальной крови. И он слепо следует за этой нитью Ариадны, мысленно нещадно распиная себя за то, что в очередной раз плохо позаботился о крепости веревки. Она снова нашла способ сбежать из ванной.       Размеренные шаги, болезненный скрип кровати, неохотно прогибающейся под его весом — дорога привычна, и заплутать в лабиринтах погоста ему не грозит, не смазанные петли узенькой калитки отзываются на толчок противным визгом, и вот он стоит на краю ямы, заглядывая в ее сырые пустеющие глубины. Не стал даже включать свет — ему было достаточно и клубящегося закатной пурпурной дымкой полумрака.       Его «любимая» кукла — сидит в дальнем углу, у плотно занавешенной тяжелыми бордовыми шторами балконной двери, подобрав под себя худые колени, в луже грязной воды, натекшей с мокрой мочалки длинных спутанных темных волос и насквозь пропитанной влагой сорочки. Полупрозрачная ткань, ничего не скрывая от его жадного взгляда, плотно облепляет ломаные контуры ее истощенного тела — кожа до кости, и он в который раз не может налюбоваться на плод своих тяжелых трудов.       Галатея, тем временем, словно и не заметив его прибытия, все размеренно качается вперед-назад, словно детская игрушка — лошадка, хотя в его посеревших от времени воспоминаниях это был ослик. Ужасно облезший и облупившийся серый безымянный ослик без одного глаза, но зато с вечно зажатым в челюстях цветком, напоминающим то ли чертополох, то ли лиловый василек… А имени у игрушки не было потому, что он никогда и не был живым — мальчик в свои неполные шесть лет твердо считал, что мертвым имена были без надобности.       Тот, кто всегда молчит, не нуждается в особом определении, ведь сколько бы ты его ни звал, захлебываясь вопрошающим криком — ответа не услышишь никогда.       — ***…       Он силиться произнести непроизносимое, вкладывая внутренне усилие в каждый с болью выстраданный слог, да только с пересохших уст его не срывается ни звука; все, что осталось — лишь резонанс и вибрации в голосовых связках, сжимающих пересохшее горло.       Выброшенная на поверхность рыба, безвольно шлепающая губами в попытке урвать хотя бы один еще живительный вдох. Он просто не помнит ни одной буквы, составляющих уже-сейчас-еще неизвестное ему слово, потому что каждый день равнозначен предыдущему, и находится ли он в настоящем, видит предсказуемое будущее во сне или перелистывает перед внутренним взором заплесневелые страницы своей памяти — было неизвестно — да и какая разница? Все равно.       А может быть, собственная полная немота ему лишь мерещится — и он все же позвал Галатею по тотчас же забытому им самим имени. Ведь вот она — конвульсивно дергается, как от удара током, пялиться на него из-под влажных прядей мутным зеленым стеклом в разводах дождя, безмолвно разевая окровавленный рот с торчащими по краям потрескавшихся губ рваных огрызков нитей. Сил нет — ее голова в поисках поддержки склонена к костлявому плечу, отчего немигающий сумасшедший взгляд выглядит еще более безумным.       Что-то говорит, и он почти видит круглые блестящие пузырьки воздуха, суетливым роем поднимающиеся от ее разинутой темной пасти вверх, к далекой поверхности над их головами, где едва слышно брезжит вечерний тусклый свет.       Он лениво наблюдает за этими остатками кислорода, выжатыми сбивчивым бормотанием из ее легких, мысленно желая им счастливого пути к долгожданному совокуплению с родной атмосферой.       Последовать за ними, два сильных гребка — и вынырнуть к закатному небу, которого он не видел целую вечность, а вокруг — лишь ребристые ритмично пульсирующие складки океанского лона, бесстыдно алеющие в ласкающих их прощальных лучах заходящего за горизонт медного глаза солнца. Всплыть, сделать несколько рваных глотков ненужного горького воздуха, удушливым дымом царапающего трахею, и снова пойти камнем ко дну, ослепленным и не живым.       — Молчи.       Баритон собственного голоса наконец прорастает в его груди, тянется зеленым стеблем вверх по трахее, пробираясь сквозь горло, щекоча своими листочками небо и врезаясь острыми колючками в язык.       Ее сжатые красной полоской губы все дрожат в попытке произнести еще хоть что-то, подобно листве на легком ветру. Он почти слышит это характерное монотонное шелестение — оно бешеным тараканом ползает под черепной коробкой, невыносимо щекоча своими щетинистыми лапками многочисленные извилины его мозга.       — Хватит.       Она захлопывает темный провал рта, не обращая внимания на смешанные со слюной, и потому — розовые струйки крови, ползущие с острого подбородка на белую ткань ночной рубашки. Теперь — задумчива и внимательна, смотрит с каким-то тупым недоумением дегенерата в раболепно-испуганном взгляде, направленном на него.       Секунда — уже суетливо подползает к ногам, на четвереньках, волоча по полу идущую от болтающегося на сухой куриной шее ошейника веревку с оборванным и измочаленным концом. За ней алым шлейфом тянется отчетливая узкая глянцевая красная полоса, одним своим видом заставляющая его морщиться от брезгливого отвращения.       Сам виноват — надо было привязывать ее к водопроводной трубе в ванной крепче… Хорошо хоть — на кровать в этот раз не залезла. Стирать измазанные в менструальной крови простыни он находил не самым приятным занятием для себя. До него сквозь собственными руками воздвигнутую крепкую стену глухоты почти не прорываются ее тихие горестные писки и взвизгивания, сопровождающие каждое круговое движение кулака, на который он туго наматывал ее спутанные черные влажные волосы.       Потянул к себе, не слишком резко — боль сейчас не была садистской самоцелью, являясь лишь надежным проводником к скудному пониманию, на которое кукла еще была способна. Пристроив ее между ног, для верности легонько лицом по уже натянутой эрекцией ткани брюк повозил, не обращая внимания на болезненное мычание. Разжал пальцы, блаженно откидываясь на спину, позволяя его Галатее дальше делать все самой, согласно накрепко выученным благодаря его жесткой дрессуре командам.       Теплое частое дыхание, приятно щекочущее головку члена, липкие капли слюны, капающие на его пах из ее беззубого рта, шамкающего розовыми младенческими в своей обнаженности деснами. Всего лишь предосторожность после того случая, когда она больно оцарапала зубами нежную кожу во время очередного минета — ему пришлось применить силу для того, чтобы это больше никогда не повторилось.       Горячий и влажный, слегка шершавый язык, полный невысказанного перед ним страха, методично проводящий влажные дорожки от самого корня до уздечки, очерчивающий его персональный путь, вымощенный наслаждением, в самые глубины Ада. «О, Беатриче…»       Сосредоточилась на головке, мягко сжав ладошкой его возбужденной достоинство, время от времени присовокупляя к танцу языка, с усердием выписывающему замысловатые узоры на его разгоряченной плоти, медленное нежное движение руки вверх-вниз. Туго, несколько конвульсивно из-за осиных уколов боли, обхватывает член кольцом разбитых дрожащих губ, вызывая новые микрокровотечения из точечных ранок, окантовывающих ее рот частым пунктиром.       С влажным — словно ненадежная болотистая почва, чавкающая под ногами, хлюпаньем насаживается одним движением почти на всю длину, заглатывая до самого горла. Затягивающая его бездонная пульсирующая пучина, растекающаяся приторной сладостью на его собственном языке, вспыхивающая сотней радужно-пестрых грибов дыма от ядерных взрывов в его затуманенном и вместе с тем — как никогда кристально-чистом разуме. В эту секунду он почти сравнялся в своих мыслях с богом, упиваясь своим всепоглощающим всевластием над сломленной лишенной воли женщиной, в которой он видел сейчас ту самую — некогда ставшую источником всех его горестей и проблем.       Казалось, что вот оно — на ощупь, слепым кротом, широкими лапами разрывающим влажную землю, пропахшую могилой и тлением, он наконец-то нашарил в лабиринте собственного сознания единственно верный путь к пониманию всего, обретя ранее потерянный ключик к двери в проливающие свет на хаос внутри воспоминания.       Он, как и Алиса, следует за мелькающей впереди сгорбленной спиной белого кролика, пробираясь сквозь темную чащу мертвенно-голых, судорожно искривленных в приступе эпилепсии черных деревьев, переплетающих свои безлиственные уродливые кроны над узкой тропинкой, оттеняя своими угольными силуэтами фиолетовую глубину угрожающе нависшего над парком неба без единой звезды.       Облезлый зверек то ускоряет свое потешное ковыляние, то почти замирает, тревожно навострив единственное ухо с явно обгрызенным кончиком — четко видны следы зубов на ссохшейся, темной коже, покрытой редкими клочками грязно-белого меха, поворачивая к нему свой здоровый, налитый кровью испуганный алый зрачок, другой глаз, молочно-белый, болтается из стороны в сторону на длинной тонкой пружине нерва под зияющей темно-красной нишей осиротевшей глазницы.       Кролик ощутимо хромает, сильно припадая на левую лапу — вместо правой из гниющего зеленоватого мяса голени, сочащегося гноем, торчит желтым обломком кость, с сухим скребущимся шорохом царапающая при каждом шаге твердую землю, время от времени глухо щелкая по попадающимся на дороге плоским камням. Чутко прислушайся — и различишь его навязчиво давящее на слух, как назойливый писк комара под самым ухом, быстрое бессвязное бормотание:       — Слишком быстро, ой-ей. Еще чуть-чуть бессмысленного прожигания времени… Время… Живой покойник, волочащий свое разрубленное пополам тело, ноги в руки, ноги в руки, хе-хе… Лапки мои, лапки… Чеширский кот, он никогда не улыбается, все думают, что он улыбается, но я-то знаю… Я-то знаю… Трам-пам-пам и трул-ля-ля…       Спустя поворот они утыкаются в покрытый пожухлой серой травой холм выше человеческого роста, в котором розово-темным провалом зияет огромная дыра, незамедлительно гостеприимно принимающая в свое лоно с разбегу бухнувшегося в нее ушастого. Ее стенки выстланы сизо-красной, покрытой многочисленными извилинами мокро-поблескивающей склизкой плотью, кишащей мелкими насекомыми, копошащимися в ней. Из мрака в нос ударяет теплая волна влажного воздуха, приносящая с собой ни с чем не сравнимый в своем одуряющем зловонии запах, в котором смешались гниль и разложение, сырость и знойный привкус похоти — мужской эякулят, пот и женский секрет.       Он замирает на самом краю, с отупелым любопытством заглядывая в бездну, с каждой секундой все острее ощущая ритмичные вибрации под своими ногами, сопровождающиеся колебаниями воздуха как при вздохе-выдохе, отдающиеся приятными вспышками дрожи в его собственном теле. Щелчок взведенного курка за спиной заставил его резко обернуться, чтобы тепло встретить холодное дуло револьвера, теперь упирающегося в его грудь. Та самая, нетерпеливо облизывая верхнюю губу, смотрит из-под черной челки, впиваясь в него немигающим пронзительным взглядом глаз — ягод терновника. Он позволяет себе несколько удивленно усмехнуться, щурясь, словно от яркого рыжего пустынного солнца, бьющего прямо в глаза, негромко промурлыкав себе под нос:       — Старина Кольт 45 калибра — вестерны всегда были у тебя в фаворе. Помнишь, как в «Хороший, плохой, злой», пусть даже у Блондинчика в той сцене было ружье — бах! , и Сентенца…       Пуля, хищно вгрызаясь в плоть, выжигает ему грудь — струя спермы бьет в ее конвульсивно сжимающееся горло. Он падает спиной вниз в эту могильную бездну, вместе с этим — выныривая на поверхность собственной реальности. И смысл вновь выскользнул из-под его носа в самое последнее мгновение перед осознанием, за секунду до пробуждения, неизменно лишая его искомого удовлетворения — оставив после себя на память лишь терпкую горечь злого разочарования.       Его тяжелая рука на ее затылке не позволяет вырваться, пока она, сопя и надсадно мыча, обливаясь слезами и захлебываясь его эякулятом пополам с собственной густой слюной, с трудом не проглотит все до последней капли, болезненно, до тошноты задыхаясь от недостатка кислорода в сжавшихся в комочек легких.       Он разжимает пальцы, в которых остается несколько клочков ее волос-водорослей, позволяя кукле, тяжело кашляя, жадно хватая беззубым провалом рта воздух, обрести временную свободу. Теперь его немилосердно терзало мрачное раздражение от собственного бессилия, которому уступило место наслаждение, коллапсирующее вместе с семяизвержением — так самоуничтожается небесное тело, порождая черную дыру, вот оно - распускается в его пустом желудке ядовитым цветком.       Его частый спутник — мертвенная усталость, вновь опустилась на плечи свинцовыми цепями, немилосердно тянущими к земле. Галатея вытирает губы тыльной стороной ладони, расплываясь в безумной гримасе ужаса, сильно шепелявя и коверкая, разбрызгивая слюну, она старательно исторгает из себя лишь несколько бессвязных фраз, всплывающих мигающими тусклыми светлячками краткого понимания во мраке ее исковерканного скармливаемыми ей в лошадиных дозах наркотиками деградировавшего сознания:       — Хватит, ***, не надо больше… Прошу, ***…       Одно из слов она повторяет гораздо чаще — даже тогда, когда начинает захлебываться глухими рыданиями, сотрясаемая приступом истеричной паники. Оно вспыхивает в его голове сотней острых, как бритва, осколков, обломков его собственных воспоминаний, слишком быстро и слишком многоголосо, чтобы воспринять это.       И этот хаотичный оркестр, в котором все музыканты играют в разнобой, порождая лишь бессвязную какофонию, острым скальпелем рассекает его сознание на части, пока он не начинает исступленно бормотать себе под нос, зажав уши ладонями, пока имя это, выжженное агонией на поверхности его мозга, барабанной дробью стучит в голове не хуже отбойного молотка:       — Заткнись, тварь, молчи, молчи…       — ***, прошу, ***…       Заевшая в патефоне пластинка, навязчивый прилипчивый мотивчик песни, то и дело всплывающий в мыслях, бессмысленный лепет ребенка, умеющего пока произносить только один и тот же набор слогов… Который он искренне ненавидел всей своей пропащей душой. Она влажно булькает, почти квакая, когда растопыренные узловатые пальцы крабьими клешнями сжимают ее дряблое горло, и ему уже нет дела до того, будет жить она или умрет.        -*…*…       Последняя попытка вытолкнуть из своих голосовых связок еще хоть звук обозначила приход долгожданной тишины. Обмякшее, искривленное тело на полу и его трясущиеся мелкой дрожью побелевшие от усилий ладони — все, что осталось теперь в стремительно пустеющей комнате.       Теперь он отчетливо видел, что лежащий на полу все еще теплый труп никак не мог принадлежать его «дорогой» матушке — суррогат, жалкая подделка. Мелькнувший тенью силуэт смерти в остекленевших зеленых глазах увел за собой и остатки былых иллюзий, оставив после себя лишь холодную направленную на самого себя нарциссическую ярость — он не должен был прерывать их плодотворные для них отношения так скоро.