Фата-моргана

       «…Так, главное — не заплутать, старое кладбище не самое лучшее место для того, чтобы провести всю ночь, тщетно бродя по нему в поисках выхода».       По левой тропинке в сгущающихся сумерках, мимо старых покосившихся каменных надгробий с полустертыми от времени эпитафиями на пыльных табличках, серых крестов и заросших изумрудным мхом потрескавшихся скорбных херувимов с обломанными носами и крыльями. Не так уж и далеко.       Вячеслав остановился на краю свежевырытой могилы, задумчиво глядя на коричневые влажные комья земли на ее дне. Не самое плохое место для последнего пристанища, хотя, в сущности, трупу-то уже абсолютно все равно — где и в какой почве гнить и тлеть до скончания веков. Вся эта траурная мишура ритуалов — так, пышный антураж для скорбящих живых, которые еще помнят имя. Гарант того, что кто-нибудь когда-нибудь придет и на их собственные, столь-же лубочно-аккуратненькие места погребения, обсаженные искусственными цветами и увенчанные мраморными надгробиями.       Резкое карканье и хлопки крыльев заставили его непроизвольно вздрогнуть и обернуться, при этом ноги в скользких кроссовках проехались по еще сырой после недавнего дождя почве на краю могилы, и парень, неловко взмахнув руками в воздухе, опрокинулся в яму, больно шлепнувшись на спину, в которой что-то подозрительно жалостливо хрустнуло, в придачу Слава еще и ощутимо ударился головой, еще бы несколько сантиметров вправо — и рассек бы висок о край торчащего из неровной стены обломка камня.       Вечернее небо, сделав задорное сальто, шаловливо закружилось вместе с едва проступившими на ней звездами перед его глазами, и в какой-то момент к этой сумасшедшей пляске прибавился и новый образ — темный, колеблющийся силуэт на краю прямоугольного отверстия.        — Эй, с вами там все в порядке? Не сильно ушиблись?       Вячеслав с благодарностью принял ее маленькую и теплую ладошку помощи. Выбравшись из ямы, тяжело дыша, словно после долгой быстрой пробежки и отряхиваясь от земли, в которой он теперь был измазан с ног до головы, спасенный наконец-то смог рассмотреть свою спасительницу как следует.       Молоденькая, больше шестнадцати и не дашь. Коренастая, неприятно пухлая — полнота, как известно, идет не всем, также как излишняя худоба, хотя Слава определенно предпочитал последнее; курносая, кареглазая и черноволосая, с короткой, почти мальчишеской стрижкой и длинной мелированной челкой на один хитро прищуренный глаз. Специально состаренные и истрепанные в рванину джинсы с цепочками, темная однотонная футболка с невнятным принтом — то-ли Rock-it, то-ли Rocket, в наступившем полумраке разглядеть было сложно, кеды с одинаковым узором в белую полоску, но зато разного цвета — фиолетовый и зеленый. Бесформенная куртка из искусственной кожи, но зато с блестящими заклепками. Забавная мордашка, не лишенная определенной привлекательности, даже не смотря на весьма крупные щеки, вкупе со светлыми прядями в явно окрашенных волосах делающие ее похожей на бурундука, набившего щеки едой, а еще - прерывающий левую бровь белый шрамик и обилие пирсинга. Что-ж, это лучше, чем ничего, лучше, чем проторчать в яме лишние полчаса-час, пытаясь самостоятельно выкарабкаться из нее.       — Спасибо…       Девчонка молчит, внимательно, рефлекторно при этом покусывая тонкую губу, во все свои огромные оленьи глаза пялиться на него снизу — куда-уж ее какие-нибудь метр пятьдесят — шестьдесят с его почти сто девяносто пятью сантиметрами.       Наконец подает голос, с видимым усилием оторвав от него свой почти-что жадный и явно заинтересованный взгляд, уже более задумчиво и туманно смотря мимо него, на раскинувшееся на многие мили кладбище и серо-песочные каменные стены маленькой увенчанной черными куполами православной церквушки невдалеке за высокой узорной кованной оградой.       — Вечер плохое время для того, чтобы прогуливаться между могилами.       Он усмехается, парируя в ответ, специально не сводя с нее своего пренебрежительно-смеющегося взора, заметив, что это заставляет ее слегка нервничать и чувствовать себя не в своей тарелке, непринужденно перейдя при этом на «ты»:       — К тебе это замечание тоже относится…       Она несколько раздражающе пожимает плечами, напряженно всматриваясь теперь в носки своих кед словно в поиске скрытого смысла, несколько смущенно ковыряя ими в сырой земле под своими ногами:       — Мой дядя… Священник местного прихода. Я часто здесь бываю.       Делает паузу, поднимая голову и окидывая окрестности с каким-то новым, умиротворенным и в то же время — тоскливым отблеском в глазах:       — Тут спокойно — никто не мешает думать о всяком…       Слава, дав ей знак кивком головы — «пошли», идет по тропинке обратно к воротам, и, поглядывая на девушку из-за плеча — следует ли за ним, бегло интересуется:       — О чем, например?       Толстушка заметно замялась — похоже, размышляла о том, стоит ли отвечать на этот, по всей видимости, не очень удобный для нее вопрос, и Вячеслав не спешил ее торопить — у них еще было в запасе немного времени, пока брели меж гранитных надгробий.       — Если я скажу, как есть, ты решишь, что я странная, — решилась прервать затянувшееся неудобное молчание девчонка, тщательно выбирая слова.       Слава пренебрежительно хмыкнул себе под нос, мысленно уже прикидывая, какую пользу для себя он может извлечь из общения с этой пигалицей, общения исключительно приятельского — она была совершенно не в его вкусе, в его рацион обычно входили лишь исключительно стройные и высокие женственные девушки с обязательно зелеными глазами — прям как у его безвременно почившей матушки.       Взвесив все за и против, на что у него ушло не больше минуты, Вячеслав, привычно придавая своему хорошо поставленному голосу необходимую сейчас эмоцию, а именно — участливую теплоту, невозмутимо бросил через плечо:       — Как будто в том, чтобы быть странной — есть что-то плохое… Не забывай — ты говоришь с человеком, который любит по кладбищам гулять не меньше, чем ты, так что… Мы — два сапога пара. Какие тут могут быть стеснения?       Похоже, не до конца убежденная его искренностью, толстушка резко остановилась, осторожно прихватив одними кончиками пальцев его за локоть, не давая таким образом двигаться дальше и ему.       Слава с готовностью обернулся, встречаясь открытым спокойным взглядом болотисто-зеленых глаз с ее карим, хранящим беспокойное выражение недоверия пополам с надеждой:       — Ты правда так думаешь?       Он, выдержав многозначительную паузу для пущей достоверности, вновь иронично хмыкнул, растягивая губы в саркастической усмешке:       — Конечно — потому и настаиваю на том, чтобы ты наконец удовлетворила мое любопытство… И кстати — как тебя зовут?

***

      Щелк-щелк. С каким-то почти остервенелым усердием, высунув розовый кончик языка, крутит грани кубика Рубика, полностью погрузившись в этот однообразный процесс. Закинув затянутую в джинсы пухлую ляжку на другую и вальяжно откинувшись на спинку деревянной скамейки, Ольга бездарно теряет свое свободное время в парке Комсомолки, устроившись в прохладном тенечке одной из его маленьких почти безлюдных аллей, уже без малого целый час ожидая прихода Славы.       Внешне — абсолютно спокойна, но внутри уже клокочет тщательно сдерживаемое раздражение и подступающее горьким липким комком к горлу разочарование, в себе самой — в том числе. Чертов кубик никак не хотел собираться, ее лучшим результатом так и оставались лишь две собранные стороны.       Вероятно, палки в колеса ставила Олина неспособность полностью сосредоточиться в этот момент на сборе головоломки: разум блуждал, вновь и вновь распутывая, кадр за кадром, пленку воспоминаний.       Сколько месяцев они уже знакомы? Три, четыре? А кажется — уже целую вечность, за которую Вячеслав успел уже стать для нее самым внимательным и надежным слушателем, которому можно было доверить любую даже самую страшную тайну. С другой стороны — Оля за свои почти семнадцать лет никогда раньше ни с одним парнем близко не общалась, предпочитая узкий круг школьных подруг, так что в каком-то смысле он был у нее первым… Другом мужского пола, конечно же.       Она даже на кладбищах зависать после знакомства со Славой перестала, избавившись, наконец, от вредной привычки на фото мертвых людей пялиться. Постоянные переписки с ним в агенте помогали ей худо-бедно справляться с порой находящим на нее экзистенциальным ужасом, помогали не так мучаться мыслями о том, что она может умереть в любой момент от независящих от нее причин — на голову кирпич упадет, машина из-за угла вылетит и собьет на пешеходном переходе, стая одичавших собак накинется и на части растерзает, как произошло с одной из второклассниц из ее школы…       Ольга зябко поежилась: боязнь бешеных псов находилась на довольно высоких позициях длинного списка ее фобий, особенно после того, как один из любящих ее поддеть за полноту одноклассников заставил ее под улюлюканье дружбанов смотреть по телефону видео того, как на проходящего по улице старика накинулась стая бродячих, раздирая его руку и ногу до самого мяса, пока он отчаянно пытался от них отмахнуться костылем…       Черт, черт, нужно было срочно отвлечься, и Ольга не нашла варианта лучше, чем начать едва слышным шепотом повторять себе под нос строчки любимого ею стихотворения Маяковского:       — «…а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых…».       И так, пока первые признаки приступа паники на нет не сойдут — не выровняется дыхание и сердце не перестанет из груди испуганным зайцем рваться.       Наконец, устало и обреченно простонав во весь голос, Оля запрокинула голову, бессмысленно пялясь в зеленое море листвы, колышущегося под легкими вздохами ветра над ее головой.       С недавних пор долгое пребывание в одиночестве перестало приносить ей былое удовольствие; вероятно потому, что к прежнему спокойствию присовокупилось гаденькое ощущение собственной неполноценности — будь она более лучшей версией себя, не приходилось бы так много времени пребывать наедине с собой. У нее было бы больше друзей, и, возможно, даже — парень… Возможно, мальчики наконец стали бы обращать на нее внимание — помимо постоянных попыток над ней поиздеваться.       — И что тебя задержало на пути ко мне сегодня?, — С каким-то поистине философским равнодушием поинтересовалась у того, кого еще не было рядом, тут же отвечая на собственный вопрос деланно-низким голосом, стараясь при этом говорить тихо: — Да так… Одна миловидная мокрощелка с ногами от ушей попросила меня подвезти ее на моей клевой тачке, и не только на тачке, но и на моем большом, толстом…       — Опять сама с собой вслух разговариваешь?       Ольга вздрогнула, неловко подскочив на скамейке от удивления, словно от удара током, отчего забытый на коленях кубик Рубика свалился вниз, подкатившись к самым его ногам. Подняв наполовину собранную головоломку с земли, Слава, слегка отряхнув его, непринужденно пристроился на скамейке рядом с стушевавшейся и совсем оторопевшей девушкой, чьи щеки непроизвольно начал заливать пунцовый румянец стыда.       Небрежно сунув кубик ей в руки, парень, особо не смотря в ее сторону — явно из-за чего-то на нее злился — сделала для себя вывод Оля; осторожно потирая запястья, принялся холодно отчитывать ее без особого предисловия, словно продолжая уже когда-то начатый серьезный разговор, прерванный в самый неподходящий момент:       — Не звони и не пиши мне на этот номер больше, окей? У меня из-за тебя и твоей периодической навязчивости уже возникают проблемы с девушкой — Настя сильно ревнует, знаешь ли. Ты раздражаешь. У тебя есть мой агент, да и я сам буду с тобой связываться время от времени — обещал же.        «Зачем ты тогда мне свой номер давал», — хочется высказаться, но слова застревают в плотно сжатых зубах — уж больно она боится хоть как-то перечить ему, боится его потерять. Потому Оля, насупившись, молчит, уставившись исподлобья мутным взглядом на узкий ворот его застегнутой на все пуговицы черной рубашки — уж больно тяжело ей было смотреть ему прямо в глаза — не хотелось лоб в лоб сталкиваться с эти открытым проявлением недовольства.       И, как и обычно, она пытается сменить тему разговора, спрашивая, будто невпопад, предательски потерянным тоном:       — Откуда следы от веревок?       Он задумчиво хмурится, кривя светлые брови, старательно делая вид, что напряженно раздумывает над тем, стоит ли вообще это озвучивать, или нет, но девушка уже прекрасно знает, что это все лишь дешевая театральная игра на показуху, и она рано или поздно обязательно выведает у Славы эту историю во всех ее отвратительных или занимательных — рассказы рассказам рознь, подробностях. Уж что-то, а в этом смысле она его уже достаточно хорошо изучила — поговорить о самом себе любимом мужчина почти никогда не отказывался, единственный нюанс состоял только в том, чтобы уметь задавать правильные вопросы в правильное время.       Сейчас Вячеслав нашел ее интерес достаточно справедливым, чтобы удовлетворить его обстоятельным ответом, преподнесенным подчеркнуто пренебрежительно и легкомысленно:       — Люблю эксперименты в постели — обычный секс уже не вставляет, когда на твоем члене как минимум девок двадцать побывало — тебе уже скучно от ванильного секса становится. У баб же там все одинаковое — та же дырка в мясе, те же сиськи и жопа… Скукота.       Оля, брезгливо сморщившись, наконец-то удостоила его укоризненным взглядом своих карих глаз — «спасибо за очередное завуалированное оскорбление — я ведь, вроде как, тоже девушка». Не то, чтобы она не ожидала заранее чего-то в этом духе, но полностью отключить это возникающее при подобных разговорах поганое чувство унижения, выжигающее раскаленным железом грудную клетку изнутри, она не была способна, сколько бы не старалась.       Рефлекторно перебирая пальцами грани кубика, она как нельзя едко, словно ядовитая гадюка, плюющаяся ядом, прокомментировала, вкладывая как можно больше сарказма в каждое слово:       — Тебя сколько не слушай — так женщины во всем плохи — тупы, ревнивы, изменяют, так и в постели теперь — бревна, что же ты с мужиками не встречаешься тогда? Боишься конкуренции с теми самыми «змеюками», которых так любишь хаять?       Слава, нисколько не обидевшись этой тираде — пиф-паф, все мимо, ковбой, повезет в другой раз, лишь довольно и развязно хихикнул, и, обнаружив себя в достаточно благодушном для этого настроении, лениво пояснил, не вдаваясь в нюансы, ввернув при этом небольшой комплимент своей собеседнице:       — Ну ведь ты не такая — когда я говорю о них, тебя не имею ввиду, понимаешь. Что касается остального… Я безнадежно гетеросексуален, вот и приходится собирать все шишки. К тому же я уверен в том, что рано или поздно найду ту единственную, — картинно глаза на последней фразе закатил, жеманно прижав ладонь к груди в месте, где, предположительно, находилось сердце.       Оля скептически хмыкнула себе под нос, и, оторвав от скамейки уже порядком затекшую филейную точку, приобретшую в ее воображении от долгого сидения прямоугольную форму, запихивая кубик Рубика в карман толстовки, неопределенно пожала плечом, бросая в сторону развалившегося на сиденье парня быстрые, несколько нервные взгляды:       — Кофе пить идем, или так и будем до темноты перекидываться репликами в стиле пожилой супружеской пары, знающей о друг друге все?       В знак согласия Слава тоже поднимается, слегка потягиваясь с поистине кошачьей грацией, оставляя при этом последнее слово в этом споре за собой — один из его «пунктиков», которые он педантично и неукоснительно соблюдал.       По наблюдениям Ольги он вообще всегда обладал выдающимися способностями в вопросах опошления и смешивания с грязью абсолютно любой темы или вещи, в чем ему помогал иногда даже слишком плещущий через край цинизм.       — Все — слишком громко сказано, ты даже не знаешь, сколько сантиметров у меня член, что уж говорить об остальном…       Так как в подобные споры, смущающие ее донельзя, она предпочитала не вступать — сделать ее в таких вопросах по всем фронтам ему не представлялось никакой трудности, всем, чем девушка парировала его фразу был бесстыдно высунутый язык и гримаса недовольства.

***

      Без особого удовольствия прихлебывая понемногу успевший уже остыть крепкий экспрессо из своей чашки, Вячеслав из-под полуопущенных век косо наблюдает за с неизменным аппетитом поглощающей кусок пиццы за куском девушкой. Ни дать, ни взять — упитанный молочный поросенок, дорвавшийся до наполненной отбросами кормушки, довольно похрюкивающий от наслаждения по мере наполнения его, кажущегося бездомным, растянутого желудка. Для полного сходства ей осталось только зачавкать. Говорящий пищеварительный тракт на ножках.       Слава незаметно для нее, в этот момент искренне увлеченной слизыванием сыра с собственных округлых пальцев, хмыкнул, старательно давя в себе рвущийся наружу ледяной смех.       Прищурившись, глядя на едока, как на абстрактную картину на выставке — осталось только голову наклонить и попрыгать на одной ножке для более эффективного восприятия, он честно, в угоду собственной совести попытался сменить образ свиньи на что-то более… Миловидное. Например, Оля еще смахивает на бурундука. С очень медленным обменом веществ, привычкой к постоянному набиванию живота орехами без всякой меры, ненавидящего любую физическую активность и обладающий большими мясистыми щечками.       Хотя, может, он слегка и преувеличивает, не так уж все и страшно, пока ее жирн… Полная попа помещается всего на одном стуле. На самом деле это было даже обидно — объективно хороший человек внутренне — уж в людях Слава прекрасно научился разбираться к своим тридцати семи годам с хвостиком, и более того, с явным потенциалом в вопросе симпатичности, обладал такими большими изъянами во внешности, продолжая при этом с каждым прожитым месяцем уродовать себя все больше и больше. Наверное, будь она достаточно стройной, все было бы по-другому, но… Не сложилось.       В принципе, ему было относительно плевать на это — рыбы в море на его век еще приходилось предостаточно, а общение… Это просто приятные разговоры, одна вода.        Ольга, цивильно и почти изящно утерев жир с губ бумажной салфеткой — хоть в чем-то догадалась проявить свои жалкие зачатки чувства эстетики, каким-то особым сожалеющим взглядом человека, обожающего есть до отвала, оглядела свою пустую тарелку. Не иначе, как еще не наелась, такими темпами скоро и до него самого дойдет — сожрет и не подавится…       Вячеслав снова подавил смешок, придя к несказанно забавляющей его мысли, что в этом смысле он побаивается этого пончика метр пятьдесят пять с кепкой. Заведет вот так в темный угол, кирпичом по голове, затащит к себе в темную нору, разденет, свяжет и… Отправит в духовку по частям.       Несмотря на все его обычно на редкость услужливое и извращенное воображение, эротических сцен с участием их обоих он как-то даже не представлял, или не хотел представлять… От греха подальше. Выудив из кармана пиджака пачку сигарет и серебряную зажигалку в форме шахматной фигуры — резного коня на тонкой ножке, мужчина, закуривая, осведомился, причем так небрежно и спокойно, будто спрашивает о самой обыденной и тривиальной вещи:       — А как ты ко мне относишься?       Замялась, непроизвольно начав несколько нервозно теребить пальцами край светло-коричневой скатерти в тонкую зеленую полоску, как и обычно почти при любом разговоре с ним — пряча глаза.       Пауза ощутимо затянулась, и Слава, несмотря на свое обычно поистине ангельское терпение — когда ко всему относишься почти с полным равнодушием, ждать чего-то хоть целую вечность оказывается на удивление просто — снисходительно присовокупил к вышесказанному, сузив тем самым свой вопрос к конкретно заинтересовавшей его теме:       — Ты влюблена в меня?       Ольга только как-то странно и потерянно пожала плечами, совсем опустив голову, еще чуть-чуть — точно бухнется лицом в тарелку, впрочем он воспринял такой ответ однозначно утвердительным.       В принципе, иначе просто и быть не могло, все признаки, от детской ревности, которую Ольга пыталась скрыть, что выходило у нее посредственно — актерского мастерства недоставало явно, до неуемного стремления урвать как можно больше его свободного времени лично для себя. В принципе, Вячеславу просто захотелось немного потешить свое самолюбие, выяснять каким-то образом отношения на серьезном уровне у него не было ни желания, ни веской причины — текущая ситуация устраивала его итак.       Поэтому, обнаружив, что ему уже пора идти — единственный выходной за две недели он собирался потратить куда более целесообразно, чем просто сидеть в кофейне, развлекая себя «душевной» беседой с несимпатичной ему внешне девчонкой, Вячеслав, бросив на стол крупную купюру — «ладно, бурундук, я сам за тебя заплачу», непринужденно пофланировал к выходу, даже как-то забыв попрощаться.       Она, унылым, почти щенячьим взглядом, в котором читалось почти что обожание, проследив из окна за его высокой фигурой, направляющейся к припаркованной на обочине машине, позвала официанта и, с тяжелым вздохом во все свои легкие, заказала кусочек яблочного чизкейка и чашку кофе со сливками.

***

      — Я знаю, что ты ничего ко мне не чувствуешь, но…       Delete.       — Меня вполне устраивают и наши дружеские отношения, правда.       Delete.       Остервенело жамкает по клавише, словно хочет стереть не только всю фразу начатого было письма, но и свою собственную жизнь в течении последнего полугода. Раздраженное — «ну, блин…», наматывает на палец пружинку черных волос. Может, не стоит все это начинать? Не лезть, пока он сам не решит вернуться, как уже делал несколько раз — пока не захочет разблокировать ее контакт и написать первым.       Тем более, что он итак никогда не отвечал на ее полные искренних чувств письма — Олю ничуть не удивило бы, скажи Вячеслав ей, что и вовсе не читает набранные ей под порывом эмоций простыни текста, сразу же отправляя их в корзину. Сколько они уже не разговаривали? Почти месяц — самый длительный перерыв в их общении на ее памяти.       Оторвавшись, наконец, от компьютера с видом пришибленного спаниеля, которого хорошенько пнули под зад, она, взяв со стола кубик Рубика, плюхнулась на кровать, задумчиво разглядывая теперь уже никуда негодную головоломку, полностью окрашенную в черный цвет. Его работа.       Узнав, что Ольга считает Славу кубиком Рубика для самой себя — сколько бы не старалась, до конца никогда не поймет и не соберет эту комбинацию правильно — преподнес ей такой шутливый презент на ее августовский день рождения. Отдал в коробочке с бантиком и запиской — «Так ведь проще, согласись?». И весьма честно, да. Ибо очень часто разглядеть в нем что-то, кроме черноты, было просто невозможно даже для обычно оптимистично настроенной по отношению к нему Оли.       А ведь это была лишь часть подарка — второй же была рассказанная им история из его детства, торжественно преподнесенная, как невероятное откровение, посвященное причинам его превращения в законченного мудака.       …Мать воспитывала Вячеслава в излишней строгости — он обязан был жить по составленному ей подробному расписанию, получая в том числе и телесные наказания за малейшие отступления от плана. Ни раз и не два по его заднице проходилась длинная деревянная линейка за то, что он тратил на выполнение уроков и чтение чуть меньше времени, чем того желала Валентина.       Он рос в удушливом окружении бесконечных правил и условий, в числе которых маленькому Славе в том числе не разрешалось подавать в присутствии матери голос до тех пор, пока к нему не обращались по имени, ибо Валентина терпеть не могла излишнего шума, особенно — детских криков и слез. Одним из излюбленных наказаний матери было запирание его в платяном шкафу в гостиной на целый день — в такие моменты Валентина с неизбывным постоянством приглашала к себе на чаепитие подруг, особенно наслаждаясь вкусом кремовых пирожных, пока голодный сын, которому и в обычные дни сладкое едва ли перепадало — вредно для детской неокрепшей психики, как авторитетно утверждала мать, молчаливо сквозь узкую щель на дверце наблюдал за беспечно чирикающими между собой женщинами с чашками в руках.       Так мальчик и оказался в злосчастном пропахшем нафталином душном шкафу в тот день — только на пороге квартиры мать ждали совсем не ее подруги — его дядя-наркоман, сбежавший из лечебницы, заявился первым делом к сестре с требованием одолжить ему немного денег на уколоться — и их с Валентиной оживленный спор завел их в гостиную.       И вот, едва дыша, прижавшись лицом к узкой щели, Слава только и мог наблюдать за тем, как, в порыве гнева, не выдержав отказа, дядя остервенело пырнул его мать спрятанным в широком рукаве телогрейки складным ножом, как она, держась за живот, испуганно осела на диван, так и не сумев закричать — второй удар полоснул по горлу.       А потом — еще один, и еще, пока она не затихла, истекая кровью, направив свой стремительно стекленеющий взгляд на шкаф — Слава еще долго, не мигая совсем, смотрел ей в глаза. Смотрел, пока дядя, суетливо обшарив сервант, пока не нашел в хрустальной вазе заначку, воровато оглядываясь, не выбежал из квартиры. Пока не заявились подруги, оглашая комнату заливистым испуганным визгом, пока в его доме не оказались, наконец, и милиционеры — и все это время он молчал, будучи не в силах не проронить ни звука. И лишь глухой стук осевшего на дно шкафа его потерявшего, наконец, сознание тщедушного тела, смог привлечь на себя внимание находящихся в квартире чужих людей.       История оказалась действительно ужасной, вызывая у Оли по отношению к Славе искреннее сочувствие, в ее совсем еще наивном детском представлении об окружающей действительности подобная пережитая в юности трагедия вполне оправдывала порой совсем уж скотское по отношению к девушкам поведение Вячеслава. Пусть даже на самых задворках сознания тоненьким голоском иногда все же звучал резонный голос разума: так с окружающими, особенно с близкими — поступать было нельзя.       Олины пространные размышления прервал крик отца из коридора, просочившийся сквозь неплотно прикрытую дверь в ее комнату:       — Обед готов, дуй на кухню давай.       Невесело покосившись на свои толстые ляжки, торчащие из коротких спортивных шорт, наряду с мешковатой темной футболкой составлявших ее нехитрый домашний гардероб, девушка не сдвинулась с места, упрямо в ответ прокричав:       — Я не хочу есть, кушайте без меня.       Сказала это, даже зная, какой будет результат, и беспардонно вторгшийся в ее личное пространство папаша нисколько не разочаровал ее ожидания:       — И слышать ничего не хочу — не порти себе желудок, давай, пошевеливайся.       Шутливо дернул за ворот Олиной футболки, внимательно наблюдая за тем, как, повинуясь его требованию, дочь неохотно побрела на кухню:       — И чтобы на тарелке ничего не осталось — не обижай старающуюся для тебя, неблагодарной, мать.