Невеста полоза

«Сестра Фреки, как твоё здоровье? В прошлом письме ты жаловалась на боль в коленях, я молюсь, чтобы она ослабла и тебя могли чаще выпускать на прогулки. Не забывай молиться, Бог слышит тебя, даже в темнице, дорогая сестра. Я продолжаю готовить, только уже на кухне в штабе рыцарей нашей деревни. Всем очень нравится моя еда, а мне очень нравится готовить для добрых людей. И еда получается вкуснее, и улыбки сияют ярче, и слова благодарности, ох, сестра, я никогда не слышала столько приятных слов. Только представь, к тебе подходит красивый рыцарь, благородно кланяется и, ставя посуду в таз с водой, говорит, что это лучшая еда за всю его жизнь. Щёки так и краснеют, сестра. Монастырь начали отстраивать. Теперь он будет стоять не на холме, а в деревне, недалеко от штаба рыцарей. Это так трогательно, жители согласились помочь нам в строительстве, а бригада Му Шэна не взяла с нас никаких денег и принялась командовать добровольцами. Пока что построен только деревянный каркас, но я уже вижу его: эти стены, окна, пропускающие солнце, только представь, алтарь, а над ним стоит твой хор. Он всё ещё продолжает репетировать, сёстры не забыли твои уроки. Епископ назначил меня и Кэ Цин новыми аббатисами. Поначалу я не хотела говорить, но меня убедили рассказать. У сестры Кэ Цин это была давняя мечта, а после всего пережитого она поверить не может, что она осуществилась. Не кори себя ни за что, против тирана не всегда можно бороться. Нин Гуан одолела стихия, ведь она сама — неистовая буря, которую обычный человек ни за что не укротит. Кэ Цин никогда не была такой счастливой, а я никогда не чувствовала себя в безопасности, как сейчас. Делюсь этой радостью с тобой, потому что знаю, что ты добрая душа, Фреки, просто сбилась с пути. Когда ты вернёшься, храм и монастырь будут стоять в деревне, дома в ней станут больше, и мы, и ты повзрослеем. Не печалься, сестра, никогда не поздно начать новую жизнь и никогда не поздно вновь уверовать в Бога. Не думай, что он несправедлив, оставь эти мысли. Я буду молиться, и, уверена, мы встретимся снова. И очень. Очень скоро. Прошу, мой Властелин, я — рабыня твоя, ты — мой царь, огради сестру Фреки от отчаяния, защити её от рук Дьявола, прости за всё, что было и полюби за то, что ещё будет. Сестра Сян Лин». Остановиться посреди бескрайнего зелёного поля, увидеть, что вокруг ни души и удивиться тому, что именно ты оказался посреди этой пугающей и завораживающей бездны — да, Ху Тао определённо мечтала об этом. Могла ли она когда-либо, будучи при монастыре, рвануть куда глаза глядят на большой тележке с двумя резвыми лошадьми, держа за собой походные сумки, подпрыгивающие от каждой кочки? Об этом и думать было запрещено, греховно желать свободы, желать чего-то, что приносит счастье. Поэтому Ху Тао оглядывалась, оценивала ширину, которую могла объять очами, мысленно считала каждый цветочек, приглянувшийся ей, дабы не думать о том, как ей приятно быть здесь, как она — да, сюда просилось это запретное слово — счастлива. Столь стыдно и неловко это осознавать, как юной деве то, что ей вдруг кто-то понравился, сразу в голове столько шальных мыслей. Одной из них была: «А что если я разуюсь и пробегусь по этой траве?» Ху Тао снова взглянула на своё прелестное тёмное платье, чем-то напоминающее монашеский подрясник: грудь поддерживал игривый красный бантик, а дальше юбка свободно висела, создавая эффект невероятной лёгкости и скрывая истинную фигуру путешественницы. Однако по хрупким рукам, скуластому лицу можно было сказать, что девушка весьма худощава. Стоило ли портить этот прекрасный наряд? А вдруг шляпка, подобная головному убору иностранных дворянок, слетит и испачкается в утренней, мокрой от росы, траве? Ху Тао вздохнула, поправила белые перчатки и взглянула на мужчину, погрязнувшего в поле исключительно из собственного любопытства; он наклонялся раз за разом и что-то собирал, трогал, вдыхал аромат, ему это было так интересно, что девушка уже сбилось со счёта времени. А важно ли оно тогда, когда ни смерть, ни жизнь не в силах властвовать над разумом? Размеренное, спокойное бытие наедине с собственными мыслями. Надумав, что телега встала посреди поля надолго, Ху Тао перелезла через бортик в грузовой отсек, в котором под шатром хранились личные вещи, сувениры и много-много всего другого. Молодожёны, не имея опыта в путешествиях — а спросить-то было не у кого — нахватали дюжину всякой всячины, чтобы сколько-нибудь восполнить недостаток уюта после отъезда из божественной обители. Ху Тао быстро нашла то, что искала — книгу, на которой впредь больше никогда не восседало ни единой пылинки, ведь девушка брала её в руки ежедневно, дабы вглядеться в иллюстрации, перечитать строки, написанные покойной сестрой Пин, и решиться на написание чего-то своего. Но каждый раз это приводило к тому, что Ху Тао морщилась, убирала книгу обратно и печально шмыгала — не могла она начать писать свою историю, считала себя недостойной, считала, что она и Моракс не создадут то, о чём стоило поведать людям. Решив перекочевать на своё место, девушка высунулась из шатра и в тот же момент испуганно вскрикнула! Перед глазами сначала предстали непонятные пухлые бутоны с усиками, ударившие свои резким запахом прямо в нос. Не удержавшись и чихнув, Ху Тао следом услышала мелодичный тихий смешок где-то сбоку. Девушка взглянула на нарушителя её покоя и обомлела: Моракс стоял, протянув ей букет, весь чумазый, мокрый от травы, но счастливый, даже шаловливый, как мальчишка. — Боги, что это? — девушка неловко улыбнулась и взяла в руки, теперь уже не кажущийся таким страшным, букет. — Запах дивный. Напоминает ткань, — Ху Тао принюхалась лучше. — Пахнет немного вами и Гань Юй, есть нечто схожее. Или у меня вновь фантазия разыгралась, уж не знаю. Иногда мне кажется, мой нос подводит меня. — Это шелковица, сейчас её период цветения, я не мог пройти мимо. Когда я только-только прочитал о ней в книге, не мог понять, что она мне напоминает. Теперь же, присмотревшись, хочу поделиться с тобой, жена. — И на что же похожа шелковица? — На облако, — выпалил Моракс довольно, аж улыбка до ушей не исчезала. Ху Тао снисходительно хмыкнула и достала откуда-то белый бархатный платочек. — У меня что-то на лице? — То, чего не должно быть на лице у господина полоза, вытритесь, пожалуйста. — Безумно неловко. Конечно, спасибо, что заботишься обо мне. Моракс отвернулся, принявшись проводить платком по своему лицу, пока Ху Тао аккуратно перебиралась на пассажирское место. Слова мужчины нередко ставили её в ступор, в этот раз она не поняла, почему это она о нём заботится. Указать на грязь около лица — забота? Иногда в жизни бывшей монахини так не хватало подруги Янь Фэй, она всегда знала, что сказать, и опыта в общении с мужчинами у неё было гораздо больше. Возможно, и молодожёны лучше понимать друг друга стали, и Ху Тао было бы не так боязно разговаривать с мужем. Они поженились. В это трудно было поверить, но монахиню и божество здешних земель, господина полоза, стало связывать нечто большее, чем пустые ярлыки, такие как жених или невеста. Однако Ху Тао успела привыкнуть к роли будущей жены, а с ролью самой жены, увы и ах, свыкаться было тяжело. Он как будто к чему-то обязывал, к тому, что девушка никак не могла дать Мораксу и никогда бы не смогла, не будь в словах мужчины чёткого приказа. Если господин попросит нежности, Ху Тао будет готова дать её, если захочет быть один, девушка будет сидеть тихо. С самого детства монахиню учили быть кроткой и послушной с мужчиной. В браке с Мораксом было много уважения, спокойствия, красоты, совсем не этого женщина, наевшаяся страхов о жестоком муже, ожидала почувствовать. Господин полоз сложил вдвое платочек и передал жене, которая неловко понурила взгляд куда-то в пол, так и не проверив, чисто ли лицо мужа, которое в последние дни непривычно сияло умиротворением. В обители Моракс постоянно хмурится, хмыкает и рычит на слуг, если ему что-то не нравится, при Ху Тао он, безусловно, смягчается, но аура вокруг него не излучает спокойствия. В одежде простолюдина Властелин выглядел более чем безобидно, он выглядел, как самый обычный человек, торговец, путешествующий со своей женой в дальние края. В деревне Ху Тао нередко встречала мужчин в длинных штанах с подтяжками, длинными сапогами, а рубашки без особых рюш и изысков было для них обычных делом, нежеланием выделяться из толпы. И всё-таки Моракс выделялся. Торговцы, которых монахиня встречала в своей жизни, на лицо были грубыми, небритыми, руки у них в мозолях, а от тела пахло — девушка хотела выразиться культурно — работающим человеком. Господин полоз, не изменяя своим аристократическим привычкам и желаниям выглядеть красиво рядом со своей женой, был чист, вкусно пах и завораживал своей человеческой простотой: руки, ноги на месте, лицо ровное, никаких узоров и вычурных особенностей. Самый обычный мужчина. Ху Тао вдруг стало интересно, и она, не дожидаясь, пока Моракс возьмёт в руки поводья, огорошила: — А как я выгляжу? — она слегка наклонилась ближе, чтобы муж мог получше рассмотреть её. — Гань Юй говорила, что душа приобретает другую оболочку, а глаза остаются теми же, потому что они — зеркало человеческой души. Вам нравится моя оболочка? — Дитя, не считаешь ли ты, что я за столь долгую жизнь всерьёз буду оценивать свою жену по оболочке? Оставь эти сентиментальные мысли, они не должны накрывать тебя так внезапно. Хотя, признаться, в этом что-то есть: едешь и вдруг спрашиваешь у меня, идёт ли тебе шляпка или, если совсем худо, хочешь в речке искупаться. Мимолётное желание оно на то и мимолётное, и терять его не хочется, и времени на обдумывание слишком мало. — Не вы ли посреди дороги захотели вдруг цветами полюбоваться, господин полоз? — Я хотел лишь собрать тебе букет. Если бы вдруг мы ехали, и ты попросила остановить экипаж, чтобы собрать мне немного ракушек, я бы... — Моракс не закончил. Он прочистил горло и добавил лишь многозначное: — Я бы был счастлив. «Счастлив» — так по чужому звучало это слово по отношению к Божеству, казалось, он никогда не мог почувствовать счастья, не мог найти в своей душе отголоски этого загадочного прилива нежности, радости и спокойствия. Моракс говорил о счастье только тогда, когда рассуждал о своей жене, когда какое-то событие было связано именно с ней, а не с кем-то другим, таким же близким. Разумно ли было считать новую жену своим счастьем, своей чужой и далёкой мечтой, которую он наконец смог обрести? Столь громко звучит, уши звенят от мысли об этом, поэтому Ху Тао решила переключиться на нечто обыденное, на цветы. — Шелковица воистину красивая и душистая. Мы могли бы посадить её в вашей оранжерее. — Почему «в вашей?» Она и твоя тоже. Всё, что когда-либо принадлежало мне, стало нашим раз и навсегда. И обитель тоже твоя, ты там впредь госпожа. — Я пока что там, — в голове вертелось слово «никто», но Ху Тао тактично заменила это слово: — Не хозяйка. — Это не проблема. Место, куда мы направляемся, называется «сады вечного покоя». Это поле со множеством диких цветов, не растущих более нигде, только в этом зачарованном крохотном кусочке огромного мира. И ты вправе забрать всё, что заблестит в твоих глазах. Ради тебя я готов буду забрать сад целиком в свои руки, чтобы ты могла в любое время наслаждаться им. Тогда ты почувствуешь себя хозяйкой, госпожой... Женой полоза? Иногда Моракс был чересчур непонятливый, Ху Тао с трудом могла найти нужные слова, чтобы не вынудить мужчину задавать один вопрос за другим. Отчего же странно ощущать себя наставницей для Божества, который о людях знал не так много, но умел исполнять их желания, направлять. Насколько же сложно войти в их сердце, расколоть тело, чтобы прикоснуться к душе. Девушка подняла глаза на мужа и заметила, что пятнышко около подбородка выглядело безобидно, но, увы, не должно было украшать лицо Моракса, поэтому она непринуждённо, как мама, вытирала с удивлённого лица грязь от цветов. Господин полоз умолк, попытавшись отнестись к заботе жены, как к должному, но тело не смогло скрыть легкий румянец и сжатые губы от неловкости. В тот момент ему на миг показалось, что эта хрупкая девушка, совершенно юная, невидящая ничегошеньки в этом мире, может влиять на него самым необыкновенным образом. Мораксу уже не хотелось доказывать, насколько он силён, наоборот, хотелось вдруг стать слабее, чумазее, чем он есть сейчас, чтобы Ху Тао продолжила заботливо вытирать его. — Люди любят и любят приземлённо. Как бы сильны ни были ваши чувства, я не могу ответить вам взаимностью, я не смогу заставить грязь исчезнуть с этого мира, чтобы кожу вашу она более никогда не коснулась. Но я могу вытереть её с вашего лица, и оно в любом случае будет чистым. Мы разные с вами, господин полоз. Если я не смогу подняться к вам, так вы опуститесь ко мне, и наши различия уже не будут так очевидны. — Я знаю это, я даже очень хорошо понимаю твои слова, — Моракс заметил, как Ху Тао остановилась, но руку от лица не убрала. — Если не стирается, ничего страшного, я умоюсь позже. — Мы говорили про оболочку, какая же она у вас? То, что я вижу — настоящий вы? То, что видят другие — ваша душа? — От тебя я не скрываюсь, дитя, ты видишь меня таким, каким хочешь, — Моракс вдруг кратко шепнул «горько» и поцеловал ладонь Ху Тао. — Демоном я появлялся в твоих снах, теперь же ласков, как кот. Продолжай видеть меня нежным, и я стану таким, захочешь поменять меня — только намекни. Такова твоя власть надо мной. — Обычная девушка не может владеть Божеством, вы не понимаете, какой это абсурд? — Обычная — вряд ли, соглашусь. Но ты уже необычная, ты — жена полоза. Ты — моя прелестная жена. — Поезжайте, господин, стояние на месте плохо действует на нас, мы начинаем говорить о наших с вами отношениях. Не готова я к таким откровениям. — Уверен, ты проголодалась. Чувство голода весьма неприятное, уверен, сами лошади чувствуют это и пытаются заглушить его жалкими травинками, — Моракс хлёстко ударил поводьями, и две кобылы медленно поцокали, привыкая в тяжести целой тележки с двумя пассажирами. — Около таверн должны быть загоны. Оплачу стоянку, пусть наедятся вдоволь, — тряска телеги укачивала, Ху Тао не могла справиться со столь незнакомым чувством, похожим на отравление и, придвинувшись ближе к мужу, взяла его за руку, как своего кавалера, товарища и очень близкого человека. — Хочешь отдохнуть? Ты можешь перелезть назад. — Нет, там душно, здесь чище воздух, прохлада, здесь мне спокойнее, — девушка осторожно положила голову на мужское плечо и мечтательно вздохнула: — С девочками сейчас всё хорошо? Ху Тао подняла голову, будто спрашивая об этом самого Властелина, но он сидел рядом с ней, не мог сдержать улыбку, поэтому беззаботно провожал взглядом широкие поля, чувствуя, как хрупкие пальцы держатся за него, мнут рубашку, а из уст тихо слышится тёплое дыхание. Это похоже на забвение. Ранее во сны Мораксу оно приходило в жутких красках, заставляло просыпаться в холодном поту и желать никогда не столкнуться с этим. Пытка схожа с погребением заживо, никто до тебя не достучится, и ты не сможешь. Лишь остаётся дышать, пока воздух не закончится, пока от асфиксии разум не станет бредить. Моракс дёрнул головой; нет, он всё ещё в этой телеге, просто задумался, и мыслями погрузился слишком глубоко. Ху Тао всё ещё была рядом с ним, мило сопела и тоже нередко дёргалась, обхватывая чужую руку сильнее. Дитя. Столь хрупкое и невинное, прекрасное для любования и капризное для ухода. Моракс не чувствовал страсти к ней, но та любовь, охватившая его, была намного сильнее, намного безумнее, чем самая приземлённая и очеловеченная в мире страсть. Ху Тао надеялась увидеть сон, но, увы, она легко уснула на мужском плече и проснулась, когда телега остановилась возле таверны. Во дворе было мало путешественников, оставивших свой экипаж и лошадей, поэтому молодожёны могли спокойно расплатиться за стоянку и отправить верных скакунов, терпеливых друзей отдыхать в загон. Моракс не спешил узнавать насчёт свободных комнат, ему было приятно наблюдать за сонной женой, которую так неожиданно разбудила остановка; она потягивалась, зевала, уходила в себя, как будто могла уснуть на ходу, а в это время мужчина искал в шатре свою сумку с личными вещами. Летом создавалось ощущение, что человек может вовсе никогда не спать, наблюдая за сменяемостью дней и ночей, за ростом ягод и фруктов, однако человеку усталость всё-таки чужда, Ху Тао жалела, что позволила себе уснуть и пропустить часть дороги к этой — девушка не уверена в точности своих знаний — таверне недалеко от какой-то деревни. Обычно подобные места посреди поля не стояли, спрятанные за листвой наклонившихся деревьев, но место выглядело, признаться, живописно. Ещё прекраснее оно наверняка выглядело осенью, когда вся листва с берёз опадала на землю и бордовую крышу. В обед людей было не шибко много, однако контингент не самый приятный: рыцари, часовщики, бродячие торговцы и другие неприкаянные. Шлюхи ютились по углам, выпивая после бурной ночи, а их сутенёры увлечённо рассказывали о новых возможностях, которые они получат, если будут работать усерднее. Ху Тао среди всех тех дам выглядела такой противно невинной, нетронутой и гордой, однако внутри девушка дрожала от страха, что к ней могли придраться и обидеть. Моракс тоже это чувствовал, поэтому рукой охладил горячие плечи и уверенно повёл их обладательницу вглубь таверны, где их заинтересованно ожидал бармен. — Доброго дня, господа. В столь прекрасную погоду грех не выпить, какие у вас пожелания? — Тогда мы грешники, — на жизнерадостность мужчины Моракс ответил чопорно. — Две комнаты: для меня и моей супруги, будьте добры. — Если это ваша супруга, уважаемый, — бармен невольно взглянул на стоящую в стороне Ху Тао. — Может, выделить вам одну комнату? — Я не просил переубеждать меня. Две комнаты. — Дело в том, понимаете, — бармен неловко потёр руки. — Что в действительности осталась одна комнаты, остальные заняты. Может, всё-таки... — Спасибо, — Моракс шустро развернулся. — Хорошего дня, мы пойдём. Наблюдающие за этой сценой брезгливо оглядели пару. Одна из шлюх, сидящая ближе всего, язвительно спросила у Ху Тао: — Совсем не трахаешься с ним, что он аж в отдельной комнате хочет спать? Или у тебя ТАМ сюрприз? — смех волной пронёсся по столам, однако Ху Тао осталась непреклонной. Её спокойствие показалось гостям чересчур высокомерным, и они снова презрительно фыркнули, не дождавшись очевидного гнева в ответ. — Дорогой муж, тут очень пусто, — девушка взяла Моракса под руку, пытаясь отвлечь его от спора с барменом, от плохих эмоций, вызванных нахождением здесь. — Мне грустно глядеть на это дерево, прогнившее, грязное, из него могло вырасти нечто прекрасное, из него могли построить ещё один замечательный храм. Ради сна терпеть всепоглощающее отчаяние я бы не смогла, а вы? — Мы найдём другое место, лучше. Ступай к телеге, я возьму нам обед. Ху Тао улыбнулась и кратко оглядела оскалившихся шлюх, агрессивно втягивающих сигары. Моракс поклялся, что если кто-то из присутствующих поднимется и ступит к выходу, он схватит того за руку и заставит остаться до того момента, пока мужчина сам не покинет это заведение. Бармен, несмотря на неприязнь к новым гостям, принял заказ, а господин полоз остался терпеливо ждать, взглядом оценивая это место. Ху Тао была права: никакого уюта, лишь гнетущая глушь. Девушка всегда умела замечать большее своими глазами, нередко мужчина хотел хоть раз взглянуть на мир так, как смотрит она, возможно, он смог бы измениться для нее в лучшую сторону. Как супруга сказала: «Мы разные. Я не смогу подняться к вам, но вы можете спуститься ко мне». — Видно, что женщина королевских кровей у вас, — произнёс бармен тихо, не перебивая оживлённый разговор других гостей. — Знаете, как легко расстаться с барышней? Показать ей роскошную жизнь. Она будет стремиться к ней. И рано или поздно бабочка упорхнёт к мужчине, который ей эту жизнь может обеспечить. Потом к другому, к третьему. — Это дитя не пойдёт ни к одному, ни к другому, ни к третьему, вы не знаете, про кого говорите. — Вы называете свою супругу «дитя?» Бросьте, уважаемый, вы убиваете в ней женщину! Только вкусите это слово. Женщина, — он ласково протянул это, и внутри Моракса что-то щёлкнуло. — Называйте её вашей женщиной, и она сама расцветёт, она почувствует, что достойна вас, настоящего мужчины. Дитя постоянно тянется за наставником, оно не способно действовать самостоятельно без вашей руки, оно умирает от зависимости к другому человеку. А женщина, — бармен прижал голову, невольно показывая свой второй подбородок. — А женщина идёт вместе с вами, плечом к плечу, женщина сильная и женщина слабая, неважно. Но она прекрасна. — Но ведь, — Моракс подвинулся теснее, собираясь говорить что-то очень личное совершенно незнакомому человеку. Но мужчина был готов пойти на это, он хотел открыться ему. — Она ведь такая хрупкая. Только подумаю, что стоит слегка приложить усилия, как она дрогнет в моей руке. Я хочу уберечь её, защитить. — В первую очередь защитите её от себя. Мужчина легко может обидеть женщину, легко может разрушить её жизнь. А они всё равно продолжают нас любить, представьте, какие сильные они, эти женщины, — под конец бармен грустно вздохнул и положил готовую еду, бережно упаковав в корзину. — Берите корзинку, это подарок так же в качестве извинений. Мои гости не хотели обидеть ни вас, ни вашу жену. — И всё же я благодарю вас, господин, вы оказали мне огромную услугу. Знайте, что Боги оберегают вас. Моракс выглядел весьма беззаботным, однако не удержался вновь взглянуть на прижавшихся к углу шлюх. Они, как паучихи, нашли себе местечко, где шили белую тонкую ткань, липкую, цепкую, из которой никто не мог вылезти, пока не отдал всё, что они желали. Паучихи поняли, что не стоит вить паутины вокруг этого мужчины и его женщины. Моракс задрожал, его приятно окатило холодом от этих мыслей. Как только он открыл дверь таверны, он увидел сидящую на телеге женщину. Его женщину. Его женщина. Его. Его. Он вторил это себе много-много раз, пока ветер не подтолкнул его наконец вступить к ней. Держа в руках корзину, он, не отрывая влюблённого взгляда, шёл навстречу к прекрасной леди, что сидела, листая «Сказания о полозе». Лицо её было сосредоточенным, брови забавно нахмурены, а губы растянуты в спокойную улыбку. Хотелось заглянуть в её макушку, узнать, о чём же она думает, смотря на все иллюстрации, читая величественные стихи о его подвигах, к чему такая дотошность и заинтересованность, на эти вопросы Моракс незамедлительно хотел получить ответы. Чем больше он желал Ху Тао, тем сильнее понимал, что одержим, что виноват перед ней и перед собой. Вспоминая, что, несмотря на внутреннюю силы, она всё еще хрупка, господин полоз осторожно взял её за руку, погладил большим пальцем ладонь и чмокнул в это место. Вот так просто, неожиданно, вызвав лёгкий румянец, Моракс передал слова любви, о которых не мог говорить напрямую. Казалось, что в их отношениях именно на эти слова у них было негласное табу. — Ты — моя прекрасная женщина. Только взгляну на себя, уже не могу удержаться, чтобы не поцеловать тебя. — Женщина, — Ху Тао неожиданно хихикнула, как опьянённая. — Господин полоз, вы знаете, сколько мне человеческих лет? Я умерла, когда мне было семнадцать, а год назад наконец-то стала совершеннолетней. Это слишком маленький возраст для женщины. — Если бы ты имела возможность узнать, сколько я живу в этом мире, ты бы охнула и разорвала наши объятья рук, — Моракс провёл по открытым локтям и пощекотал внутреннюю сторону чужой руки. — Не имеет значения. Ты — моя женщина, Ху Тао. Я так решил, потому что ты очень зрелая и благородная, нередко я хочу увидеть мир твоими глазами, научиться думать, как ты. Стать с тобой одним целым хотя бы на мгновение. В жизни Богов мгновение ещё короче, чем у вас, людей. И всё же я бы хотел испытать это на крошечный миг. Девушка снисходительно вздохнула; ей не хотелось в этот момент говорить, какие они разные, что её чувства — это далеко не любовь, но жалость она всё же сумела ощутить к этому одержимому мужчине. Ху Тао сплела их пальцы и кивнула в знак согласия, и Моракс снова расцеловал нежную руку. — Мы могли бы поискать комнаты в деревне, что думаешь? — Знаете, дорогой муж, я никогда не ночевала под открытым небом. Летом эта затея будет особенно прекрасной. — Это может быть опасным, и я беспокоюсь насчёт твоей оболочки. Она не пострадает? — Вы ведь защитите меня, я знаю. Пока вы рядом, мне ничего не грозит. — Твоя доброта испытывает моё терпение. Комнаты наши разделены стеной, я не смею видеть тебя, ощущать, но под открытым небом я не могу не любоваться. Ты уверена, что я не буду смущать тебя своими навязчивыми чувствами? Если ты переживаешь из-за монет, это не проблема, я... — Господин полоз, я вам доверяю и безумно уважаю. Всё будет хорошо. В вашей компании я приятно проведу время, а потом сладко усну, зная, что вы охраняете меня. Мы могли бы сейчас перекусить, а после отправиться в сады вечного покоя. — Иногда я могу поучиться твоей зрелости и спокойствию. — Как и я вашему красноречию, дорогой муж. Супруги поели, наблюдая за своими лошадьми. В божественной обители можно выходить на задний двор лишь изредка, Моракс говорит, что нахождение за стенами — опасно, и Ху Тао не смеет любопытствовать без сопровождения служанок. Места там немного, но в теории мог поместиться загон с лошадьми, только вот где ездить на них? Господин полоз рассказал о том, что божественная обитель растёт постепенно, вместе с величием хозяина, и все силы он вложил в обустройство дома, так как сам не очень любит прогулки и долгие путешествия. Стало на миг стыдно, что Ху Тао вымолила у супруга свадебную поездку в мир людей, но Моракс поспешил развеять грусть жены, добавив в конце своего ответа тёплое и однозначное: «Так было раньше. Теперь всё по-другому». Мужчина пообещал, что уберёт несколько ненужных комнат и расширит задний двор, чтобы там могли бегать лошади, чтобы у них стоял загон. Ху Тао стало очень тепло на душе, словами не передать, как она была рада. Девушка перебралась в шатёр и доверила дорогу своему мужу, а сама, прихватив сладкую булочку, напоминающую ей о матери, вновь открыла «Сказания о полозе». Мадам Пин подошла к созданию книги очень дотошно и кропотливо, поэтому Ху Тао так боялась начинать. А ей о многом хотелось рассказать. Глядя на иллюстрации, на красные глаза змеи, вьющейся кольцом вокруг страниц, девушка зажала между пальцами карандаш и попыталась нарисовать. Из-за тряски она долго выводила линии, старалась не испортить рисунок, нередко мычала под нос. Ничего не получалось! Ху Тао не видела смысла продолжать книгу, если она не могла даже перерисовать змея. Мыслями ударяясь об бетонную стену отчаяния, молодая госпожа раз за разом возвращалась к идее всё же продолжить сказание. И вот, она невольно взглянула на своего мужа, лицо которого видела сквозь щель шатра. Как в театре: занавес приоткрылся, и Ху Тао увидела умиротворённый профиль лица Моракса. Он заинтересованно оглядывал местность, мог устало хрустнуть шеей, наклонив сильно вбок, но в основном — сидел неподвижно. Девушка перевернула лист блокнота и принялась рисовать. Медленно, кропотливо выводя карандашиком линии, Ху Тао видела, как портрет оживает в её руках, как лицо господина полоза переносится на бумагу, и оно так прекрасно. — Жена моя, ты притихла, всё хорошо? — девушка вздрогнула от голоса Моракса, но взгляд не подняла. Она глядела на рисунок и не могла закрыть очи. — Соня ты моя, неужели уснула? Шатёр приоткрылся, впустив внутрь оранжевый свет предзакатного солнца. Мужчина головой вошёл в эту тьму и увидел, как его жена лежит возле книги, прижимая к груди блокнот, и мирно дышит. Ху Тао притворялась, что заснула, чувствуя, как вместе с терпким запахом Моракса влетел цветочный аромат. Девушка краснела от мыслей, что муж мог посмотреть на то, что она нарисовала, тогда точно от стыда умрёт, уже по-настоящему. Языки дьявольского пламени не так сжигали, как пламя того чувства, что одолело бывшую монахиню в тот момент. Больше всего на свете Ху Тао боялась попасться, показаться уязвимой в глазах этого мужчины. Моракс хмыкнул, улыбаясь своим мыслям. Осторожно вытянув руку вперёд, он коснулся волос девушки, вспоминая, как красивы и легки её пряди. В этой оболочке всё не так, но образ свеж в голове мужчины, он мог даже вспомнить запах женского тела, настоящий, родной. Красивая картинка, а за ней — не менее красивая душа, которую господин полоз боготворил. — Как ты порой жестока, моя женщина, но ты всегда мила. Даже в гневе, даже в отчаянии я не могу сдержать биение своего сердца. Ты словно и есть моё сердце, которого у меня никогда не было, — шептал Моракс, думая, что в пустоту, но Ху Тао всё слышала. Звон в ушах оглушал притворную соню, это волнение отзывалось в её теле, оно не могло сдержать накатывающего возбуждения от слов супруга. Когда он говорил, молодая госпожа всегда слышала его, теперь же она пробовала его слушать. Моракс неожиданно замолчал, и Ху Тао почувствовала, как тонкий матрас под ней стал прогибаться. Шуршание одежды, чьё-то дыхание, девушка ярко ощущала это с закрытыми глазами, но не выдавала себя. Щекотка волнения пробежалась по её телу, и она вздрогнула. Мужчина это заметил и накрыл жену шерстяным одеялом, пригладив его по талии и нежным девичьим рукам, сжимающим блокнот. Ху Тао чувствовала, как на неё смотрят и сама хотела открыть глаза. Сколько же любви она могла увидеть в янтарях господина полоза, сколько света и доброты? К чему гадать, можно же взглянуть! Но девушка боялась, её выдавала лёгкая дрожь в теле, которую она не могла сдержать, вот-вот Моракс мог раскусить, что она не спит, и что тогда? — Моя милая жена, не будь строга к моим прикосновениям, утони в них и успокойся, — мужчина обнял Ху Тао так, что она лицом прижалась к его груди. Глаза-вишенки от удивления раскрылись, но Моракс этого не увидел; он обнимал свою женщину двумя руками, уткнувшись носом в мягкие волосы. Дыхание стало столь размеренным, казалось, господин полоз и сам не прочь вздремнуть после долгого пути. — Твоя дрожь заставляет мою душу содрогаться, неужто сон плохой тебе снится? Неужто я пугаю тебя во сне? Ху Тао знала; это не он пугал её, брал силой и ломал изнутри, это её страх, её сомнения и ненависть. Бывшая монахиня видела лишь отчаяние, она не могла впустить в себя свет, что сочился из тела Моракса, как солнечные лучи сквозь шторы. По сравнению с его добротой, плотная ткань отрицания становилась шёлком и пропускала сквозь себя солнечных зайчиков в комнату Ху Тао, тёмную и промёрзлую. Они игрались, тем самым грея её, влюбляя в свой свет и теплоту. — Я рядом, жена, я здесь, — Моракс почувствовал, что девушка перестала дрожать и прерывисто выдохнул. — Когда я остановил телегу взглянуть на прекрасные цвета из сада вечного покоя, я обернулся на тебя. Твоя красота затмила меня больше любых бутонов, а аромат опьянил лучше вина. Я правда одержим, и это мой грех, который я буду сдерживать всеми силами. Обещаю, ты не увидишь того страшного монстра из своих снов. Ты в безопасности со мной. Ах, как же Ху Тао верила в эти слова. Ничего прекраснее она никогда не слышала, не могла представить, что услышит когда-либо. Девушка вдруг оторвалась от ткани мужской рубашки, мельком взглянула на удивлённого и — как же это было в новинку — смущённого Моракса, сглотнула, решаясь на что-то и, обхватив мягкое лицо и слегка царапнув его ногтями, от переизбытка чувств поцеловала бесцветные губы мужчины. В момент, как они встретились с вишнёвыми устами, они словно окрасились в их цвет, от смущения наполнились кровью! Хоть поцелуй и был похож на быстрое, но трепетное прикосновение, но оно вскружило голову, вихрем унося прошлые недопонимания и размолвки. — Моракс, ты разрываешь мне сердце такими речами! — Ху Тао спрятала выступившие слёзы, прижавшись к горячей шее. — Позволь мне ещё раз взглянуть на тебя, убедиться, что ты говорил мне правду. — Нет, не смотри, — Моракс удержал девичий затылок и выпалил: — Лишь голод в золотых очах увидишь ты, не нужно. Я не вкушал твоей любви и сейчас не могу удержаться, чтобы не поглотить её всю. Люди ведь любят приземлённо, и я тоже буду. Буду любить так, как ты этого хочешь, только дай мне время свыкнуться. Я не готов взглянуть на тебя вновь. — Твоё сердце так стучит. Моё тоже. Я чувствую, что звенит в ушах и не могу понять, правда ли это со мной происходит или оболочка вот-вот сгорит от чувств. — Пусть стучат. Мы будем благосклонны к ним и дадим время успокоиться. У нас ещё много времени, чтобы вновь насладиться этим моментом, так ведь, моя женщина? — Ты видел этот сад? Какой он? — Сад вечного покоя — это сад нетронутых временем цветов, они цветут круглый год, а зимой лишь покрываются коркой снега, чтобы прижаться к друг другу и не замёрзнуть. Это уникальная дикая поляна, по ней протоптаны дороги от колёс, а вокруг — широко простилается покрывало бутонов. Они пахнут покоем, ими никогда не надышишься, даже если окунуться в них. — Некоторые цветы растут только под лунным светом, ты знал об этом? — Нет, но я бы с удовольствием послушал, — ответил он и чмокнул жену в макушку. — Тогда я расскажу тебе одну легенду о... И зазвучал её тихий голосок, убаюкивающий постоянно безразличного и сонного господина полоза. Он обвил свою женщину, как змей обвивает змею в тридцать три кольца и прикрыл веки, вдыхая смесь запаха любимой женщины и прекрасных цветов. А рассказ Ху Тао лился мягким голосом, как шустрый прохладный ручей в жаркую погоду. Остановиться посреди сада, обнять мужчину, которым невероятно восхищаешься, пока он обнимает тебя, дыша в макушку и увлечённо хмыкает, вникая в твой рассказ — да, Ху Тао определённо мечтала об этом.