Иди ко мне

Несмотря на то, что Леви сызмальства терпеть не мог столицу, нельзя не признать: от украшенного к Зимнему балу королевского дворца перехватывало дыхание. Словно иллюстрация из сказки, но наяву. Высокие потолки, десятки, сотни, тысячи ярко пылающих золотых свеч, миллионы золотых отблесков в хрустале люстры, до блеска начищенный мрамор, пышные охапки цветов в широких подвесных горшках, все перила украшены еловыми ветвями. По залу плывет слишком сильный аромат еловой свежести, словно зимой в лесу, омелы, ягод, и под этим шлейфом даже не так сильно ощущаются запахи закусок (по большей части мясных, чтобы воочию продемонстрировать, насколько они богаты, что могут использовать мясо даже просто ради закуски, а не в качестве основного блюда), алкоголя и парфюма. Чрезмерного количества парфюма. Чертовски чрезмерного количества парфюма. Чёрт побери, это ж сколько надо на себя вылить, может, они сразу ванну в нем принимают?.. И не перебить запах ничем: от закусок только больше поплохеет, а запах алкоголя Леви не переносил с детства… Стоп, а это что? На столе рядом с целой дивизией бокалов с шампанским стоял чайник. На хрустальной подставке. Со свечой внутри, чтобы не остыл. И видно, что горячий, только что наполненный, даже стенки запотели. И фарфоровые чашки. С блюдечками. Так. — Эрвин, твоих рук дело? — Моих, — не скрывая удовольствия, кивнул Эрвин. — Удобно дружить с командиром Разведкорпуса, да? Мне тоже принеси, пожалуйста. Леви ответил ему мягким взглядом и пошел наливать чай. Эрвин себе не изменяет. Интересно, чай какой-нибудь необычный или тот же, что они пьют дома? Рассеянно покачивая на кончиках пальцев чашку с чаем (действительно недурственным, но дома лучше), Леви окинул взглядом бальный зал. Аристократы, торговцы, высшие чины военных кучковались между собой, шушукались, перебрасывались сплетнями и ненавязчивыми подколками (вполне благодушно, впрочем — праздник же). Король традиционно стоял с таким благостно-отсутствующим лицом, словно его по гланды накачали снотворным. Командующий Пиксис уже подхватил под руку какую-то дворяночку и что-то намурлыкивал ей на ушко, напуская на себя очень мужественный вид… Леви тихонько хмыкнул. То Пиксис, то Кит Шадис. Оба, на вкус Леви, такие красавцы, что в гроб краше кладут, а один пользуется у женщин совершенно незаслуженной популярностью, а по второму вздыхает как минимум одна Четырехглазая. У женщин в моде лысина и мешки под глазами, а он и не в курсе? — Ну, что, как обычно? — обратился он к Эрвину, не поворачивая головы. А зачем поворачивать? И так понятно, что Эрвин стоит, делая вид, что непринужденно потягивает чай, а у самого в голове развернулась очередная шахматная партия, и бальный зал он оглядывает, как поле битвы. Оценивает силу альянсов, потенциальных противников и союзников, прислушивается к змеиному шипению за шорохом бальных платьев… Короче говоря, в очередной раз оказывается настолько прав, что аж тошно. — На тебе аристократы, на Ханджи торговцы, на мне журналисты? Раньше Эрвина в общении с аристократами поддерживал Майк, умеющий вовремя засунуть куда подальше свои странные (стремные, если уж на то пошло, и иногда пугающие) привычки… В груди, под рёбрами, тоскливо и горько заныло. Майк… Леви невольно скользнул взглядом по залу, словно ища его — и не находя. Майк и Эрвин, в отличие от него и Ханджи, могли говорить с аристократией, не выходя из себя. Леви с ними быстро начинал язвить: просто не мог удержаться, чтобы не потоптаться ногами по их сытому самодовольству и уверенности, что все в мире идеально и правильно, когда это нихера не так. Ханджи вспыхивала, как спичка, стоило кому-то критически высказаться о титанах или Разведкорпусе в целом. Так что их Эрвин не подпускал к дворянству на пушечный выстрел, чтобы не провоцировать скандалы. Зато Ханджи умела так страстно и заразительно рассказывать о своих экспериментах, что её общение с торговцами и правда нередко приводило к дополнительному финансированию Разведкорпуса. А у Леви было достаточно непрошибаемого спокойствия и яда на языке, чтобы выдержать все провокации журналистов, заручиться поддержкой и припудрить немного запыленные плащи разведчиков блестками хвалебных од в прессе — а значит, и снизить градус недовольства ими в народе, и повысить количество рекрутов, и пару раз даже удавалось смягчить позицию кое-кого в правительстве. К тому же, журналисты не вызывали такого зудящего раздражения, как аристократы. Мало кого из газетчиков можно назвать честным человеком, конечно, но в то же время — мало кто пишет поклепы и дешевые бульварные ужастики ради любви к искусству. Многим самим противно. Но у каждого свои обстоятельства: искренняя ли убежденность, потребность ли в деньгах, желание ли продвинуться по службе, чтобы лучше обеспечивать семью… Все вполне понятно и объяснимо, и кто Леви такой, чтобы их судить. Все они — люди, и они не обязаны соответствовать его представлениям о прекрасном. Аристократы — дело другое. В способности пойти на грязнейшую подлость, замарать руки в крови, делать вид, что людей, которым гораздо, гораздо хуже, чем тебе, просто не существует, а если существует, то они сами виноваты, растоптать с десяток человеческих судеб одним росчерком пера лишь ради того, чтобы перед тобой лебезили еще сильнее, а серебряные ложечки и вилочки в твоем доме заменились на золотые… В этом не было ничего человеческого и объяснимого. — Всё верно. Будь сегодня крайне внимателен, хорошо? Кстати, а где Ханджи? — Чертовски хороший вопрос. «Давайте-ка для начала выясним, где Кит Шадис…» Ага, вот он! Стоит, дуб дубом, возле стола с закусками и выпивкой на другой стороне зала, донельзя нелепый в смокинге вместо привычной зеленой форменной куртки. В руках уже бокал вина, интересно, первый ли за вечер. С одной стороны, они только-только пришли, вечер начался совсем недавно, с другой — Кита Шадиса уж точно не стоит недооценивать. Покачивает в ладони бокал и отстраненно смотрит куда-то в пространство, будто у него в голове прямо сейчас разом все воспоминания о вылазках проигрываются. Что, Шадис тоже не любит сборища? Наверняка не любит, Эрвин обмолвился, что еле уговорил его прийти. Сказал, что Шадис будет организовывать прикрытие и отвлекать журналистов на себя, чтобы не задавали слишком много вопросов, почему отсутствуют Эрен и Микаса. Так журналисты смогут расспросить Шадиса о том, каким «надежда человечества» и «вторая Аккерман» были в кадетском корпусе, и не будут слишком сильно напирать с вопросом «какого черта их здесь нет». Ну да ладно, это все они с Эрвином уже обсудили со всех сторон, уже голова болит. Ханджи-то где? А-а, вот и она. Леви едва заметно ухмыльнулся, скрыв ухмылку за глотком чая. Спряталась за колонной, как маленькая идиотка, и следит за Шадисом глазами маньячки. Честное слово, будь Леви к ней поближе, то шуганул бы: подкрался со спины незаметно и положил руку на плечо, чтобы подпрыгнула с визгом до потолка и принялась, потешно размахивая руками, объяснять, какого черта делает. Но увы, через весь зал к ней не пойдешь, так что пусть стоит. «Неужели действительно Кит Шадис для неё настолько важен? — мельком подумал Леви, рассеянно скользя глазами по залу, глядя словно сквозь пестрые платья и пышные прически. Надо признать: красиво. В армии девушки никогда не носили длинных волос, максимум куцый хвостик, а вот дворянки могут себе позволить роскошные гривы до поясницы. Ещё один способ подчеркнуть, насколько они богатые и привилегированные, конечно, но всё равно красиво. В Разведкорпусе Леви видел длинные волосы только у этой блаженной, Кристы, и ещё… у Ханджи, да. Тоже в своем роде блаженной. — Ладно, неважно. Это её дело. Что там с журналистами?..» Ну не развлекаться же Эрвин их сюда притащил, в конце концов. Бал потёк своим чередом. Леви успел пару раз потанцевать с девушками из высшего общества, выпить пару чашек чая, поговорить… Чертовски много поговорить. Леви вообще-то не прочь был почесать языками, но только с человеком, с которым было интересно (Ханджи, Эрвин и ещё несколько, с кем ему уже не доведется разговаривать) или хотя бы не омерзительно. А эти… — Расскажите, мистер Аккерман, на что уходят деньги, которые платят честные граждане Разведкорпусу в формате налогов? Каковы основные статьи расходов вашего бюджета? Вопрос явно провокационный, но Леви отвечает ровным тоном: — Обмундирование, питание людей и животных, медицинская помощь, поддержка базы в рабочем состоянии, инструментарий — УПМ, сигнальные ракеты, фонари, факелы, инструменты для экспериментов майора Ханджи. — А эти эксперименты… не слишком ли они опасны? Признаться, жители Стен обеспокоены наличием совсем рядом человека, способного превратиться в титана… — Майор Ханджи организует эксперименты со всеми возможными предосторожностями. За всё время, что Эрен провёл под покровительством Разведкорпуса, он ни разу не выказал враждебных намерений и всегда стремится сотрудничать. На всякий случай на экспериментах всегда присутствую я в полном вооружении, но моя помощь ни разу не потребовалась. — А что вы можете сказать об Эрене? Ведь вы — его непосредственный опекун? «Опекун». Потрясающе. По мнению Леви, больше похоже на владельца домашнего животного. Большого. Слюнявого. Агрессивного. Домашнего животного. — Я — его капитан, Эрен — мой подчиненный, такой же, как все другие. В целом он не выделяется ничем особенным, кроме поразительного упорства и большой отваги. В нем много страсти и искреннего желания бороться ради защиты всех людей. Так Эрвин попросил его скорректировать формулировку «не семи пядей во лбу, истерит и лезет, куда не просят», которую Леви предлагал изначально. Дипломат. — Эрен — ваш протеже? — Эрен — боец Разведкорпуса, — терпеливо повторил Леви. — Такой же, как все другие, лишь обладающий чуть большими возможностями. Не более, не менее. — А Микаса Аккерман? Ходят слухи, что эта девушка обладает не меньшей силой, чем вы. Вы не боитесь конкуренции? Тупой вопрос. Целый вечер очень тупых вопросов. Спасибо, хоть чай вкусный, и он время от времени ловит зрачками золотой отблеск волос Эрвина (а вот Ханджи что-то не видно, и это нервирует) — хоть немного легче становится. — Микаса действительно сильный боец, хоть и неопытный. Мы — соратники, а не конкуренты. — Нам всем было бы очень интересно познакомиться с молодыми людьми, которые успели сделать так много для человечества, хотя едва вступили в армию… Но, кажется, их здесь нет? По крайней мере, я не вижу. Кто-нибудь видит? Почему кто-то в целом мире думает, что прикидываться идиотом — это хороший ход? — Эрен и Микаса… Две истерички, один из которых не умеет держать язык за зубами, даже если его приковать цепями к столбу, а вторая впадает в припадок, стоит волосу упасть с головы первого, поэтому Эрвин вполне закономерно их сюда не позвал, и правильно сделал. Ещё бы разнесли здесь все. Причём даже не Эрен, а девчонка, если ей покажется, что на Эрена кто-то загляделся. — …ещё не закончили тренировки и не вышли в новогодний отпуск, поэтому не смогли присутствовать. К тому же, Эрен отдает все силы тренировкам, а Микаса ещё не оправилась после недавнего ранения. — А где они планируют встречать Новый год? Хм. А это тебе зачем знать, кусок дерьма?.. Их местоположение? Та-ак… Нужно сообщить Эрвину сразу после бала. Внешне Леви лишь пожал плечами: — Это их дело. Инициативу перехватил другой журналист, старый знакомый Леви, который постоянно поднимал тему налогов. Вот и чудно, давайте поговорим о налогах, а не о том, где Эрен планирует встречать праздники... Точно нужно сообщить Эрвину, что-то тут нечисто. — Не кажется ли вам, что Разведкорпус потребляет слишком много, в обмен предоставляя слишком мало? — Наши бойцы отстояли Трост и отбили атаку титанов из Рагнако. Если бы не мы, титаны уже доели бы последних оставшихся жителей столицы. Информация для этого вопроса устарела месяца на три. И потом, — Леви не удерживается от колкой, резкой язвительности, — на один только этот бал потратили сумму, на которую Разведкорпус год прожил бы припеваючи. — Но ведь до этого ваш командир, Эрвин Смит, лично спровоцировал драку титанов прямо здесь, на соседней улице. Как вы прокомментируете это? Не кажется ли это решение опрометчивым и бесчеловечным? В глазах Леви мелькают стальные отблески. Ты представить не можешь, склизкий крысеныш, сколько делает Эрвин ради того, чтобы такие, как ты, могли и дальше пописывать статейки своими потными ручонками. — Командующий Эрвин принял решение, которого требовала ситуация, чтобы предотвратить гораздо большую опасность: мы раскрыли и обезвредили враждебно настроенного разумного титана. Неизвестно, каковы были истинные цели Анни Леонхарт, и скольких ещё… Поляна, залитая кровью, Гюнтер, безжизненной тряпичной куклой повисший в тросах УПМ, прощальный огненный отблеск на волосах Петры… — …она убила бы, если бы ее не удалось найти и обезвредить сразу. Благодаря Эрвину, этого не случилось. Тем не менее, мы не снимаем с себя ответственности за смерти гражданских и выражаем глубокие соболезнования семьям погибших. — Мистер Аккерман, — журналистка с умным видом поправляет очки, и Леви машинально скользит взглядом над её плечом, ища Ханджи. — По моей информации, вы выражали готовность, я цитирую, «переломать Анни Леонхарт все кости» — это правда? Как вы это прокомментируете? — Тц… — Какой урод проболтался?! Свои же вокруг были! — Как и мы все, я был глубоко опечален сотнями невинных смертей. — Значит, вы не отказываетесь от своих слов? Вы действительно готовы ломать кости и пытать человека? Хрупкую девушку? «Не ты ли минуту назад говорила, скольких гражданских убила эта хрупкая девушка, дура?..» — Я убиваю титанов. Не людей. Вам это наверняка известно. Его бурную биографию журналисты уже успели обсосать со всех сторон на первых нескольких мероприятиях, куда его затащил Эрвин после присоединения к разведчикам. После первого Леви сквозь зубы прошипел, что больше ни ногой на эти шабаши, но когда увидел, каким измотанным вернулись Эрвин и Ханджи с первого приёма без него — тяжело вздохнул и с тех пор посещал все. — Кстати об этом, мистер Аккерман, не поделитесь ли парой захватывающих историй, которых у вас, как у Сильнейшего Солдата Человечества, я уверен, великое множество? Ну, хоть что-то весёлое. Леви не то чтобы любил травить байки, но видеть, как они зеленеют от подробностей — бесценно. Та-ак, про что бы такое рассказать… Они с Майком постоянно так развлекались на приемах: красочно, в подробностях и эпитетах, травили байки про вылазки. Не самый смак, то, что в Разведкорпусе обсуждали просто так, за обедом, но и не самые невинные. Майк был просто мастер описывать запахи, цвета, вкусы на языке, смачные звуки, с каким лезвия разрезают плоть… Леви так не умел, но зато от его чёрных, злых шуток Эрвин сдерживал смех, Ханджи тихонько фыркала в рукав, а журналисты эвакуировались на балконы, чтобы отдышаться. Вот и сейчас парочка сбежала, а Леви воспользовался паузой, чтобы быстро оценить диспозицию. Куда там Белобрысый Шантажист запропастился? Ага, вот он, что-то проникновенно втолковывает какому-то дворянчику из молодых и впечатлительных. На молодых и впечатлительных Эрвин действует как кружка хорошего крепкого вина: тянет на подвиги и глупости во имя надежды и человечества… Леви ли этого не знать. Леви дождался, пока Эрвин возьмет паузу в проникновенной речи, поймал его взгляд, поднял бровь: всё нормально? Эрвин едва заметно приподнял уголки губ: все под контролем. Секунда — и они словно в жизни друг друга не видели. А что Ханджи? Леви окинул зал взглядом — один раз, затем другой, теперь внимательнее… Ханджи не было. Так. Что за чёрт? Куда она делась? Что-то случилось? Что-то подсыпали, зажали в коридоре, затащили в подвал, чтобы уже у нее выведать что-то об Эрене?! «Спокойно… Спокойно. Никто не паникует. Всё нормально, всё под контролем… Наверняка она просто вышла в туалет, а я уже развёл панику на ровном месте. Просто поищу более внимательно… Чёрт побери». Леви спрятал мрачное «тц…» за глотком чая. Всё действительно под контролем, даже ускорившееся было сердцебиение быстро вернулось к прежнему ритму. Просто он чертовски не любил терять из виду кого-то из своих.

***

Нет, Ханджи, конечно, понимала, что ничего не будет как в сказке, но и что танец пройдет настолько плохо — тоже не рассчитывала. Хотя… Ладно уж, если быть до конца откровенной, то где-то в глубине души ей все-таки мечталось о маленькой романтичной сказке. О том, что командующий… да сколько можно! Инструктор Кит будет смотреть ей в глаза и увидит, что под сияющими золотыми огнями новогоднего бала они очень красивы. Что он прижмет ее к себе ближе, и, может быть, в конце танца скажет, что ему было приятно провести с ней время. Может быть, он даже поцелует ей руку, и они заговорят о чем-нибудь… Хотя бы об его курсантах. Ханджи знала, как люди, по-настоящему увлеченные своим делом, могут долго и пламенно вещать о работе, она сама обожала, когда удавалось… Коротышка называл это «присесть на уши» или «изнасиловать в мозг», а Ханджи — поделиться своими интересами. И она с удовольствием послушала бы о курсантах, честное слово, и даже не вставляла бы при каждой возможности замечание про своих титанов! А потом, может быть, Кит принёс бы ей пунша, потому что у обоих пересохло в горле от разговоров, и проводит её к экипажу под руку, а может быть, они даже уедут с бала вместе… Ханджи вздохнула и ядовито усмехнулась. Годы идут, а ума не прибавляется. В общем, Кит весь танец едва её замечал. У Ханджи было стойкое ощущение, что она танцует ритуальный танец древних племен вокруг баобаба как физически, так и фигурально. Кит был абсолютно деревянный, да и не особо его беспокоила необходимость танцевать, он явно думал о чем-то другом. Смотрел в пустоту, отвечал коротко, а иногда даже не вполне по делу, словно витал где-то далеко-далеко отсюда. Пару раз Ханджи, проследив его взгляд, замечала, что смотрит он на женщин, причем каждый раз на разных, но всегда — на брюнеток с длинными волосами, повернувшихся к нему спиной. Тогда она вздохнула, неловко попрощалась и ретировалась из зала — настолько сделалось обидно. Даже не ревность, нет, они не в тех отношениях, чтобы ревновать, а просто обидно. Вроде как… Ну, неужели нельзя хоть на пять минут вынырнуть из своих воспоминаний о несбывшемся? Неужели нельзя хоть пять минут уделить ей? Хотя, с другой стороны, кто она такая, чтобы требовать этого? Его близкий друг, родственница, возлюбленная? Нет. Уже даже не соратница и не приятельница. Просто… Обидно. А если уж совсем честно, то обидно настолько, что будто сердце разъедает. Удалась предновогодняя сказка, ничего не скажешь, просто вот в яблочко, лучше не бывает. Зачем она вообще пошла на эту авантюру, серьезно? Ведь с самого начала было ясно, что все так и закончится, она просто поддалась каким-то девическим фантазиям и романтичным мечтам. Ещё и Леви в это втянула, выдернула буквально из-под одеяла, когда человек пытался отдохнуть, и заставила потратить целый вечер на дурацкий вальс. И Эрвина подставила, он вообще-то на нее рассчитывал, что она займется торговцами, как обычно, а не будет тут несостоявшуюся любовь юности окучивать, и то безуспешно. Они ей слова не скажут, конечно, они хорошие. Просто самой тошно, и неприятно так, словно пообещали положить под ёлку шоколадку, а положили огромную банку мерзких опарышей. Или чего похуже — опарыши хоть интересные, их можно изучать. Ладно, чёрт с ним. Надо собираться и идти в зал, вечер еще не закончился, и если её отсутствие заметят — Эрвин и Леви разволнуются. Вот сейчас только немного посидит в тишине и спокойствии и сразу пойдет. Буквально пять минуточек… Так Леви и нашёл её, когда, не выдержав, пошёл рыскать в поисках дамской комнаты. Прикинул: в дамской комнате нет — куда она ещё могла выйти? — возможно, на балкон, чтобы с кем-то переговорить наедине или отдохнуть? — на балконе не оказалось. — значит, на улице? И Ханджи действительно оказалась на улице. На ступеньках широкой террасы, ведущий в уютный внутренний дворик, маленький королевский сад. Летом — тогда тоже устраивались балы, и Эрвину доводилось посещать дворец по делам, а значит, и Леви вместе с ним — здесь было очень красиво: балконы обвивали настоящие покрывала из роз, посередине росло раскидистое апельсиновое дерево, а вокруг пышные кусты сирени. Зимой… Тоже ничего. Снег расчистили, но оставили немного сугробов для красоты, и он искрится золотом от огней в окне и синим серебром — от тихой, звездной ночи. И апельсиновое дерево стоит точно в середине, окутанное инеем, словно видение. Это место надежно оберегалось от ветра, так что холод почти не ощущался, но Леви все равно нахмурился, глядя на Ханджи. Она сидела на краю террасы, широко расставив колени, насколько позволяло узкое, облегающее платье, опираясь на них локтями и отстраненно смотрела куда-то в пространство, кажется, не особенно замечая, куда именно. Леви набросил ей на плечи свою куртку — захватил нарочно, понимая, что Ханджи, скорее всего, здесь, и если она здесь долго, то наверняка замёрзла — и она дёрнулась, вскинула растерянный взгляд… И тут же с улыбкой замахала руками: — Коротышка! Нельзя же так подкрадываться, эй, ты меня в могилу свести хочешь? Кто меня от сердечного приступа откачивать будет? — Я хочу? По-моему, это ты пытаешься проморозить себе всё, что ещё не отморожено. Леви остановился чуть поодаль, прислонившись плечом к колонне, дожидаясь, пока Ханджи сама что-нибудь скажет. Из-за спины тихонько доносился оркестр — играли размеренный, мечтательный вальс. Несмотря на возмущения, Ханджи поправила его куртку так, чтобы лежала поудобнее, закуталась покрепче. Продрогла всё-таки… Глупый ребёнок, ну вот и зачем было сбегать, да ещё на улицу? — В общем, не выгорел мой гениальный план, — спустя время бледно усмехнулась Зоэ. — Кит на меня едва глаза поднял. Извини, что вчера заставила потратить время на моё обучение. Изначально глупая была идея. Леви молчал. — Эй? Ну, давай, можешь сказать «Я же говорил», разрешаю! В порядке исключения, вообще это меня бесит. — Я тебе слова не сказал, Очкастая. — Но ты думал! Я это прекрасно видела. Считай, что у меня магические способности. — Ханджи сделала рукой чародейский жест и мистически закатила глаза. — Я вижу, что ты думал «какая глупая затея, понятно же, что ничего не получится, вот помогу ей, а потом буду злорадствовать». Да? Она думала, что Леви как-нибудь съязвит в ответ, как обычно, но он только присел с ней рядом — локтя коснулась тёплая от его тела ткань рукава — и легонько толкнул её плечом. — Ты расстроена? У Ханджи на мгновение словно выбили почву из-под ног. Словно ударили в грудь. Она так редко говорила кому-то, что расстроена, что ей страшно… Она же Ханджи Зоэ. Майор Разведкорпуса. Быть оптимистичной, внушать всем веру в лучшее — это буквально ее обязанность, потому что если она раскиснет, то раскиснут все окружающие. Поэтому Ханджи щедро раздаривала свою радость, волнение, жадное желание знать больше и двигаться дальше — но не свою растерянность, свою боль, свою горечь… Тем более, по таким пустяковым поводам. Её плечи устало обмякли, без слов признавая правоту Леви. — Не знаю, почему. Я даже… Ну, Коротышка, я даже в него не влюблена так чтобы прямо по уши. Раньше — была, честно! А теперь все уже отмерло, отболело, у меня куча других дел, чем думать о подростковой влюбленности. Но почему-то так обидно... Глупо, да? — Да, повод незначительный. Но это не значит, что ты не имеешь права грустить. Ханджи удивленно подняла брови: поясни мысль? У нас тут миллион гора-аздо более серьезных поводов, разве нет? Как насчёт перспективы истребления человечества? Уж явно поважнее несбывшихся романтичных фантазий. — Ты потратила несколько часов на обучение, подбирала платье, наверняка дёргалась, волновалась, потому что не носишь обычно платья. Мечтала, представляла себе, как всё будет… Чувствовала себя уязвимой, потому что это важный для тебя человек и область, в которой тебе непривычно. И в итоге ты не получила желаемого. И это под Новый год. Расстроиться в такой ситуации, чувствовать себя обманутой, растерянной, неуклюжей — нормально. Если бы у меня свистнули мой любимый чай, за которым я долго охотился, я бы тоже расстроился. Ханджи невольно хихикнула, просто чтобы сбросить неловкость: — Ну, это ты и твой чай. Главная любовь твоей жизни. Ты бы устроил кровавую вендетту, признавайся? — Болтливая идиотка, — фыркнул Леви. Да, похоже, с тем чтобы принимать поддержку у неё тоже проблемы. Тем более, когда Леви с присущим ему тактом и мягкостью лезет руками под рёбра и вскрывает всё самое уязвимое, в чём она сама себе едва решается признаться. Они ещё посидели, помолчали… Тихими хлопьями стал падать снег. Ханджи запрокинула лицо, позволяя ему оставлять на коже прохладные, как легкие касания пальцев Леви к волосам, поцелуи. Золото от множества огней новогоднего бала и синева звёздной ночи. Снова, как вчера. И, как вчера, постепенно делается все уютнее, и безопаснее, и спокойнее, и медленно отступает прочь досада и вина, и остаётся только грусть — холодные капли на щеках. Леви время от времени поглядывал на Ханджи. Наблюдал, как медленно разглаживается её лицо, расслабляются плечи под его курткой, и только в глазах — больших и тёмных, тёплых, как хороший чай — остаётся печаль, как отражение серебряных снежинок. Расстроилась всё-таки… Обнять её? Нет, это не то. Встряхнуть, позвать обратно в зал? Тем более не то. Из-за спины негромко пела музыка: пианино и тягучая, чувственная виолончель, и казалось, что снежинки танцуют в воздухе, подчиняясь этому властному ритму. Ханджи удивлённо вздрогнула, когда Леви вдруг встал перед ней, властно протягивая руку и вопросительно поднимая бровь. — Потанцуй со мной? На её лице ясно отразилось смятение. Что? Танцевать? С ним, здесь? Это он так утешить её хочет? Ханджи даже немного отпрянула, нервно засмеялась, взмахнула руками: — Нет-нет, не нужно! Спасибо, но правда, не нужно. Я тебе все ноги оттопчу, тут ещё снег, а я на каблуках… Ага. И не то чтобы очень ловко на них ходит — сказывается отсутствие практики, обычно она в форменных сапогах. А сегодня вот — каблуки, даже попрактиковалась сегодня с утра, чтобы уверенно на них выглядеть. Потому что танцевать она предполагала с плечистым, высоким, статным Китом Шадисом, а не с одним обладателем вечно недовольного лица и маленького роста. Но кто ж знал, что так получится! — Я знаю. Иди ко мне, Ханджи. …а, да идите вы все, будь она проклята, если ей не хочется танцевать! В конце концов, на Ките Шадисе мир клином не сошёлся, а она теперь — благодаря Леви, да — умеет вальсировать, так что… Кровь хлынула Ханджи в лицо. Широко улыбаясь, она порывисто, словно Леви мог передумать, схватила протянутую ладонь и шутливо ткнула его пальцем в ключицу. — Ты сам предложил! В синих глазах блеснула искорка улыбки. Разница с Китом почувствовалась мгновенно. Во-первых, Леви вёл. Не стоял столбом, пока Ханджи пыталась одновременно как-нибудь инициировать чертов танец и чертов разговор, и одновременно притвориться, что это он ведет (ради всех титанов мира, а ведь эти бедные дворянские девушки так и живут всю жизнь: притворяясь, что это он ведет, и щебеча с теми, кто плевать на них хотел!) — а вёл. Взял её за руку, позволяя опереться на свою ладонь, приобнял второй рукой, пальцы легли на лопатку поверх куртки. Они оба бессознательно расположили руки так, чтобы не дать соскользнуть куртке с плеч Ханджи: Леви не хотел, чтобы она замёрзла, а Ханджи куда больше нравилась тёплая, пахнущая чаем ткань на плечах, чем колючие, холодные снежинки. На секунду пара замерла: Леви дождался, когда мелодия из зала выйдет на новый виток, и… — Раз, два, три… Глаза Ханджи весело вспыхнули. — Эй, Коротышка, мы уже вроде бы не учимся? — Тебе вчера было удобнее, когда я говорю, так? Я не хочу, чтобы ты нервничала. Раз, два, три… У тебя отлично получается. Ладно, вообще-то он прав. Так действительно удобнее. И насколько же, оказывается, приятнее танцевать с живым человеком, а не с дуболомом! Леви сжимал её руку, уверенно направлял движения, вёл, аккуратно показывал, куда ступать и что делать, и в то же время — подлаживался под неё. Следил — Ханджи пару раз заметила, как он быстро глянул вниз — чтобы никто не наступил другому на ноги. И его руки, узкие ладони, длинные пальцы — были живыми. Чуткими. Аккуратными. Будто они были — здесь, с ней, на её лопатках, вокруг её ладони. Направляли, вели, поддерживали, не давали поскользнуться, оступиться, нарушить ритм вальса. И сам Леви тоже был — здесь. С ней. Не где-то в своих мыслях и воспоминаниях о несбывшемся и горьком — а с ней. И смотрел он прямо ей в глаза. Раз, два, три… Раз, два, три… Раз, два, три… Леви чуть скользнул ладонью по спине Ханджи, взглядом — по её плечам. Кажется, немного расслабилась. Лицо, поначалу напряженное и немного испуганное (она могла сколько угодно скрывать это за улыбкой), теперь выглядело совсем детским. Спина иногда чуть подрагивала на том самом последнем шаге, который вчера у неё долго не получался, Ханджи кидала быстрый взгляд на свои ноги, чтобы не оступиться, но со временем все меньше и меньше. Теплые глаза сияли, отражая золотые огни и серебристые искорки снега. Снежинки искрились в её волосах, напоминая хрупкие украшения. Леви хотел было осторожно пропустить пряди сквозь пальцы, то ли чтобы убрать снежинки, то ли просто так, ради удовольствия, но не стал отвлекать от танца, ещё собьётся и правда оттопчет ему ногу каблуками. Кстати об этом. — Эй. Тебе удобно? — В смысле? — Я ниже тебя. Тебе удобно? Ханджи удивлённо вскинула брови, в уголках губ мелькнула ехидная ухмылка. — Я даже не замечаю, Коротышка. И вообще, кажется, вчера тебя это не волновало. — Вчера я тебя учил. Это было неважно. — А сейчас что изменилось? Раз, два… Поворот! Леви прижал Ханджи к себе сильнее, не давая возможности сделать неправильный, неуверенный шаг — и поворот вдруг получился так легко и естественно, что сердце у обоих вдруг подпрыгнуло, будто попали в воздушную яму на опасном манёвре на УПМ. Мир вокруг словно закачался, закружился с ними вместе, будто взвихрилась крошечная искристая вьюга из снежинок — и тут же опала, и оказалась, что это не снежинки искрились, это искрился смех Ханджи. Неожиданно звонкий, захлёбывающийся, восторженный смех Ханджи. Казалось, она сейчас подергает его за рукав: «Давай ещё разок!». — Сейчас… я хотел, чтобы ты улыбнулась, — с удовлетворением закончил Леви. Внутри Ханджи ещё продолжало что-то восторженно трепетать. Она беззвучно смеялась и смотрела на Леви искрящимися, счастливыми глазами. Как здорово! Он был прав, вся красота вальса — в этих лихих, стремительных поворотах, в серебристых искорках в синих глазах, в легкой, едва заметной улыбке… Ханджи рассмеялась — и от души хлопнула его по плечу. — Спасибо, Коротышка, — произнесла с широкой, теплой улыбкой. — Серьезно, просто… спасибо тебе огромное. — Не за что. Дай сюда очки, опять заляпались. Вскоре они вернулись в зал и вернулись к работе: им все еще предстояло несколько бесед с нужными людьми, и так Эрвина одного минут на сорок бросили. Он встретил их внимательным взглядом: — Как вы двое? Что-то случилось? — Все в полном порядке! Кого мне там нужно пленить перспективами моих опытов? — Очкастая, убери со своего лица это кровожадное выражение. От тебя люди шарахаются. — Вот кто бы говорил, конечно… Эрвин вполголоса рассмеялся, и его напряженные плечи чуть обмякли. Он весь бал ненавязчиво контролировал ситуацию и примерно представлял, что произошло. При всем уважении к бывшему командиру: в женщинах он, конечно, вообще не разбирается. Хорошо, что Ханджи чувствует себя лучше, а теперь… — Вернемся к работе? Ханджи с энтузиазмом кивнула, а Леви с недовольным видом закатил глаза. — Чёрт, только мне показалось, что это место не такое уж мерзкое… — Избалованный ребёнок. — Маньячка. Эрвин, зачем ты ее вообще с собой взял? «Вот для этого и взял, Леви, — подумал Эрвин, с улыбкой наблюдая за их препирательствами. — Вот для этого».