Уроки окклюменции

Новолетний бал — совсем не то, чего ждешь в одиннадцатом классе, когда пора уже готовиться к экзаменам, что-то решать в жизни и просто выживать. Но, с другой стороны, хорошо иногда бывает ненадолго забыть обо всех проблемах и просто потанцевать, поболтать о чем-то отвлеченном и не думать о завтрашнем дне. Очень хорошо, правда. Эмиру этого особенно не хватает, хоть и прошло с начала учебного года всего ничего. Две недели уже кажутся адом. А дальше будет уже не до развлечений. Кое-что сраноумновскую голову все же тревожит, хоть он и пытается всеми силами об этом не думать, дать себе немного времени. Ведь нужен же какой-то приличный ответ? Что-то вроде «Прости, что думал долго, это все же взаимно, буду рад тебя всегда видеть в своей комнате. Всегда к твоим усл-» — нет. Официозно до мерзости. И «ага, я тут подумал, можно и пососаться на посвяте» тоже не подходит. Правильные слова никак не собираются ни в нужном порядке, ни в нужных буквах. А ведь эта херня тянется с июля, давно пора дать хоть какой-нибудь уже ответ, каким бы ущербным он ни был. Ответ не появляется, когда проходит подготовка к балу. Не появляется, когда окончены все речи и наставления. Не появляется, когда знакомый силуэт растворяется в толпе. Плохо дело. Почему-то в голову приходит, что действовать нужно прямо здесь и сейчас. Хоть что-нибудь. Два слова уже сейчас будут подвигом. Но Кашоков не герой эпоса. Не когда-то существовавший богатырь, даже не тот, о ком во всех сказаниях упоминают вскользь, как будто его свершения — что-то само собой разумеющееся. То есть, некоторые из «подвигов» действительно как будто бы и должны быть всегда. Но выражать мысли в словах — не сильная сторона. То есть, не- Нахуй. Эту мысль можно раскручивать сколько угодно, хоть до утра здесь столбом стоять и думать, думать, думать, снова находя себе оправдания и уточнения, лишь бы ничего не делать. Ничего же страшного. Так что мешает? Гордость (была бы)? Предубеждение (раньше никогда не смущали)? Страх (нечего бояться, когда все заранее известно)? Все странно. Все непонятно. Эмир терпеть не может что-то не понимать. И понимать слишком мало тоже ненавидит. Ладно, плевать. Он продирается сквозь толпы, танцующих и парочки, но тот, кого он ищет, как сквозь землю провалился. Можно бы прямо сейчас сдаться, решить, что до следующего мероприятия нормально будет отложить разговор, но нет. Он уже решил. Точно решил, и сейчас об этом решении все расскажет. Вот он. Нашелся. Потерянный, грустный и, как в последние месяцы, не вызывающий ничего, кроме желания расспросить, что с ним такое случилось. Кашоков совершенно точно знает, что. — Эй, Руст. — Потерянный поднимает голову, чуть даже расправляет плечи. — Пойдешь танцевать? — С тобой? — Рептилоид как будто не верит, что это по-настоящему. Правда, не верит. Еще немного и попросит себя ебнуть как-нибудь, чтобы проснуться. — Серьезно? — Серьезно. — А ты не.? — Про словарный запас Рустама можно слагать легенды, но сейчас даже понятно, что он имеет в виду. Вроде «не боишься, что на нас будут пялиться?», «не боишься, что опозоришься?», «не боишься, что про тебя подумают?». Эмир боится. Но об этом точно не скажет. Не сейчас и не ему. — Похуй. Сделаем вид, что так и было задумано. — Так не было задумано. Кашоков делает шаг первым. Будет неудобно друг друга держать за плечо, наверное, поэтому сегодня Рептилоид — дама. Пытайся спорить, не пытайся, все давно (только что) решено уже за него, остается только смириться и принять как должное. Первые пару шагов в классическом вальсе даются сложнее, чем все что угодно, что было до этого. Они будто учатся с нуля. Вперед, вбок, назад. Снова, еще раз, и вот сейчас должно быть легче, но не становится, а теперь уже привычнее. Легче. Смелее. Похуй на порядок. Пара тактов, и все уже точно именно таким образом было задумано сначала. Правда, ощущение такое, что они всю жизнь так танцевали, ни разу не пытавшись следовать нужным правилам, будто все идет от души, честно и искренне. Они как-то случайно отлипают от стены. Честно, Эмир вообще не сразу заметил, что тихий и укромный угол сменился когда-то ненавистной толпой, где раньше можно было разве что ноги оттоптать. Но теперь он понимает. Они оба сейчас — часть этой толпы, шумной и смеющейся. И Рустам тоже шумный и смеющийся. Смеется над сосредоточенным лицом Сраного Умного, немного от страха, немного от радости. Радости все же больше. Вальс сменяется ручейком, ручеек снова танцами на двоих, и царственный зал уже тоже не бесит. Дополняет. Потому что он — величественный и высокий, в зале чувствуешь себя маленьким и незначительным. И они теперь — тоже отчасти зал. Чувствуют себя высоко и, правда, так и надо. Так было задумано. Это все — перформанс двоих даже не актеров, участников действа. Смотрят ли люди, обращают ли даже на это внимание — плевать. Пусть смотрят, сейчас важны только глаза напротив, только эти искры и отблески света. Свечи гаснут скоро. Или совсем к ночи, время пролетело незаметно, и на момент, в который этот свет потух, Рустам присел отдышаться. Видимо, все же прошло много. Эмир и сам только сейчас чувствует усталость. Кончилась магия, хотя сейчас и произойдет самое волшебное, что может случиться. В темноте перешептываются и о чем-то говорят люди. Теперь кажется, что все это — о них. Становится страшно. И еще смешно. Нервное, наверное. Кашоков переглядывается с Рептилоидом, наугад отыскивая его взгляд, и оба смеются гораздо громче, чем следовало бы. И в этот момент свет загорается снова. Народа за это короткое время стало значительно меньше, хотя ни Рустам, ни Сраный Умный, не видели и не слышали, как кто-то уходил или хлопал дверью. Наверное, было не до этого. — Слушай, пойдем на Дно? — Вдруг предлагает Руст, когда Эмир уже снова тянет к нему руки. — Там сейчас явно будет веселее. Веселее, чем здесь и сейчас? Звучит интригующе. — Погнали. — Легко соглашается Кашоков, беря (Кого теперь? Парня?) за руку. Оказывается, что в дажбожьей общаге уже собрались все, с кем можно не строить из себя ебучего умника со Сварога. Это приятно. И здесь, правда, даже веселее. Потому что гитара, потому что КиШ под нее нестройным хором, потому что любимое пиво и двухстволка. Нельзя Новолетие праздновать иначе. И все остальное тоже нельзя иначе, когда вот-вот выпуск. А Рустам просто смотрит на это, поет и веселится тоже, но никак не может отделаться от мысли, что вот так все и должно было быть. И теперь ему тоже спокойно. И теперь ему можно выкинуть лишние мысли из головы, под градусом утащить Эмира сосаться на диван подальше. Теперь ему можно. И Эмиру тоже можно. Им обоим теперь все понятно, даже без разговоров и признаний.

***

Утро становится какой-то отправной точкой, когда приходится впервые все осознать. Что было вчера, что будет потом, что происходит сейчас. И снова становится страшно. Сука, зачем они все это сделали? То есть, так надо было, отличная возможность, все дела, но твою мать. Нурлан строит из себя понимающую мать, подавая каждому бодрящее зелье в ублюдских граненых стаканах, наверное еще до конца комендантского часа бегал в столовую, старался. — Ну как? — Он скидывает безбожно дрыхнущего рядом с Кашоковым Рустама вместе с подушкой, а тот даже не просыпается, спит себе дальше. — Весело было? — Ага. — Коротко отвечает Эмир, тут же снова жадно возвращаясь к стакану. Часы подсказывают, что через полчаса завтрак. — Очень. — Я заметил. — Нурик понимающе кивает на Рептилоида, как будто свечку над ними ночью держал. — Давно? Ясно, что именно «давно». Но Сабуров — сука такая, что все бы сразу понял. Если бы давно. — Вчера. На балу, видимо. Снова кивает, о чем-то задумавшись. Интересно, начнет хуесосить или, так уж и быть, пошутит пару дней и примет, тоже, как должное? — Понимаю. — И «понимаю» это слишком многозначительное, чтобы не задуматься самому о чем-то своем, отдаленном от реальности. — Только не опаздывай сегодня, идет? Идет, само собой. Куда денется. Но не съязвить как-нибудь по-тупому — предать самого себя. — А потом можно хоть каждый день? — Конечно. И будто не было Нурлана с его странным пониманием черт знает чего и двусмысленным разговором, не было танцев и страха, не было ничего особенного. Все возвращается на круги своя. Все так, как и должно быть.