Шатёр

У Табаки есть шатёр — гора красно-жёлтых, с сиреневыми заплатками, тряпок, костями из старых сучьев, сухих и в видных прожилках. Шатёр никому не принадлежит, оказывается в Доме спонтанно, Табаки первым находит его, он же им заправляет. В ночь перед Самой Длинной шатёр складывается сам, или кем-то незамеченным, и всегда разный — то под самый потолок, и сиреневая заплатка, плохо пришитая изумрудными нитками, натягивается. То поменьше, облокачивается на чью-то кровать, громоздится в тамбуре, или к запертому пустому классу. А на утро ни класса, ни шатра, только небрежно сложенные тряпки и пруты, на которых всё держится — Табаки под гул труб рассовывает их по Дому, но перед следующей Самой Длинной шатёр все равно складывается — сучья находят друг друга, тряпки громоздятся на них, шатёр больше и кривее, чем обычно. Сытые, налитые током перуницы скалятся за окнами, сверху двигают железные тазы — за Домом бушует буря, свинцовая, тяжёлая, Дом шатается от ветра. Лорд стягивает рубашку, отлипая от спинки коляски и выворачивая руки. Лорд курит в ванной — белый пухлый кафель скалится блеском, и поют ржавые умывальники, а пепел сыплется и сыплется вниз. На Лорда глазеет плесень, проталины отвалившийся штукатурки. Голый бетон, а в углу теснится гриб, если про него рассказать Табаки — хода в душевую не будет и житья грибу. Срежет его с трубы, или ещё хуже, посыпет блеском, измажется в варенцовым теле. Плафоны светят холодно, белят лицо, Табаки скромно стучит по косяку. Едва-едва заезжает в ванную: только передние колёса на кафеле, Лорд кивает. Короткие волосы тонут в мыле, Лорд запрокидывает голову. Вода лижет яремную впадину и не дотягивается до ключиц, Табаки шепотом говорит: «я видел, как кости шатра лежали вместе, а ты же знаешь, я ведь всегда их порознь кладу». Лорд втягивает дым, вытягивает вопрос: «как думаешь, СД скоро?». Табаки хлюпает носом, дёргает плечами: «не очень, но и недолго». Табаки мылит Лорду плечи, тот ждёт визга: «ого, погляди, у нас новый сосед!». Но Табаки не смотрит на гриб, угол, и батареи, опутанной разноцветной плесенью, будто бы нет. Вскоре уезжает — его зовут, и Сфинкс, и косточки шатра, и сыр-бор за стеной. Лорд запрокидывает голову, рыжий огонёк скатывается вместе с кончиком сигареты — подальше, съёжится от ламп, ярких, не оставляющих тёмного угла. Лорд скатывается за огоньком, опускается ниже, а ванна глубокая, вода ещё тёплая, ласкает позвонки, приговаривает: «здесь тихо, здесь спокойно, дыши и плыви, дальше, дальше, дальше...». Голос бархатный, нежный, мыльный, под ванной предостерегающие шелестит синий пакет. Лорд выныривает из мыльного и мокрого, жгущего нос и веки, окурок же вынырнуть не торопится — Лорд зачерпывает его рукой и оставляет на бортике ванны. Вода пленяет, но начинает остывать, грызть холодом лодыжки. Табаки в шатре показывает чудеса, играет в карты, прячет стеклянные бутылки — красивые, с гравировкой, со стеклянной пробкой, болтающейся и постукивающей в горлышке. Бутыли наполнены то ли коньяком, то ли кофе из Кофейника — чёрное отдаёт ирисками или лакричными конфетами, или чем-то покрепче, погуще, Курильщик машет руками — «мне одного раза хватило, спасибо!». Изредка в шатер наведывается Стервятник, оставляет трость снаружи, в позолоченной каёмке набалдашника отражается то рассвет, то закат. Иногда заглядывает Валет — сквозь тряпичные стены виден гитарный гриф, слышно Табачье улюлюканье. Чаще всего в шатре отсиживается Лорд. В красивой голубой рубашке с отглаженными рюшами на воротнике, с редкими кольцами на пальцах: «а это мне кое-кто подарил... угадай, кто!» — Лорд улыбается, Табаки три раза промахивается, Лорд невесомо ударяет его по носу: «я сам, дружище, я сам». Табаки в шатре может и проржавевший сундук открыть, показать старинные купюры — с поплывшими лицами герцогов и номиналом, у Табаки много коллекционных монет. С желтыми краями, серебряной гравировкой цифр, но самое интересное Табаки оставляет на потом. Вокруг уже ночь, шуршание под гвалт душевых, сверху шаркают тапочками. Табаки показывает два яйца — мелких, с чёрными веснушками, Табаки перекатывает их в пакет с водой. Лампа под сводами шатра светит масляно, и пальцы у Табаки едва поблескивают, хотя больше сверкают глаза. Лорд глядит заворожено и видит, как скорлупа трескается, из неё выплывает белая рыбка. Помогает второй — бьёт хвостом скорлупу, Лорд не дышит, и слушает, как та хрустит, у второй рыбки есть красные пятнышки. У первой тоже появляются, сначала совсем блеклые, постепенно начинают блестеть, рыбки плавают по кругу, резвятся в воде. — Мне рассказывали, что у них удачливые плавники, — говорит Табаки. — Нужно только коснуться блёсток, растереть их в пальцах, и удача сядет на шею, только я не верю. Но посмотри, как блестят! Рыбки крутятся в воде, бьют хвостами по натянутому полиэтилену, и блестят всем — жёсткими плавниками, белым брюшком, но особенно пятнами. Марганцевая пыль отдает ярким золотом, Лорд не отводит взгляд, Табаки опускает пакет между бутылок. «Потом попрошу, Слепой их выпустит в озеро». Ещё Табаки курит трубку, предварительно покормив рыбок из отдельного бутыля — капает им вязкого, как смола, и цвета мёда, они подплывают к янтарной капле и надкусывают. Из трубки вырываются мыльные пузыри — с толстой кожицей, в фиолетовых и голубых переливах, пузыри липнут к ткани, и мыльной водой брызгают на нос, взмывают вверх, переливаясь желто-фиолетовым. В липком масляном свете пробиваются другие миры — и Лорд может встать на колени, и Табаки отодвигает бутыль. А бутыли оплетает вечнозелёный жгут, и под коленями шуршат листья, опавшая хвоя. Поцелуи в шатре резкие, резиново тянутся, и, так же как резина, обрываются — хлестко шлепают по губам, а те ноют, просят добавки. Табаки сжимает рюши в ладони, мнёт жёсткое, накрахмаленное полотно, а рыбки бесятся в пакете, ждут озера. За шатром ходят, спотыкаются о чьи-то ботинки, затем повсюду летит ругань, грязь из-под когтей. Табаки отодвигается, вдыхая, с укором смотрит на рыбок — у тех, помимо блестящих пятен, появляются блёстки в глазах. Табаки ввинчивается в поцелуй, проводит по лощёным волосам — тонкая паутинка, Лорд улыбается, рыбки ударяют хвост о хвост.