Ириски

      Майский вечер мягко стелился едва видимой дымкой после знойного дня, принося собой запах расцветающей сирени, аромат последних пирожков из закрывающихся булочных и влажную свежесть откуда-то с Карповки. Под багровеющим небосводом, продетым остывающими лучами закатного солнца, с грохотом летел маленький трамвай вдоль проспектов Петроградского района, мимо запылённых окон которого мелькали вывески магазинов и парадные жилых домов.       Ленинград нерасторопно уходил на покой, постепенно укрываясь ночными сумерками, а дети сомнительно недавно сели на трамвай и с тяжестью на душе возвращались домой, осознавая, что их там ждёт не самый лучший приём. Всё-таки затея отправиться до Петровского проспекта оказалась не очень хорошей, ибо дети совершенно не ожидали, что оттуда уехать потом – дело довольно гиблое. Еле они нашли подходящий трамвай, перед этим оповестив всех дома с помощью телефонной будки и потратив на это последние три копейки, что с ними всё в порядке, а теперь уже доезжали до знакомых улиц.       – Прилетит мне от Родиона Петровича, ух, пролетит, – недовольно сетовала Искра, злобно косясь на поникшего Мирона, который сидел напротив неё.       – А мне от мамы, – сморщил тот переносицу и поглядел на городские улицы в окне. – Домашний арест на неделю мне обеспечен.       – Ну так а чья была это идея ехать куда-то чуть ли не на другой конец района? – продолжала причитать Искра. – Прогулялись, называется, ещё и последние карманные деньги потратили зазря.       – Ну не сердись, Искорка, – попытался успокоить свою подругу Мирон. – Я тебе потом верну, честное пионерское.       Трамвай на минуту совершил небольшую остановку, на которой сошли пару человек, с грохотом отворив дверцу и пустив тем самым закатные лучи во внутрь, и тронулся дальше, лениво тарахтя старым механизмом и встряхивая сидящих в немного пыльном вагоне притомившихся в утомлённой истоме пассажиров. На извинения Мирона Искра обижено фыркнула и смерила того взглядом, где привычные озорные искорки теперь метали молнии в пепельных глазах, точно гроза в затянутом хмурыми тучами небе, и Мирон вновь обречённо опустил взгляд на свои пыльные ботинки и прижал к себе приобретённые в киоске свежий пионерский журнал “Костёр”.       Он старался даже не глядеть в глаза Искры и проглотил сухой от душного металлического воздуха в трамвае комок, больше не произнося ни слова. Мирон отлично осознавал недовольство Искры, досконально знал, насколько тяжёлым и грозным становится её взгляд во время недовольства и гнева и, даже не глядя на Маленькову, макушкой прекрасно чувствовал горячую остроту её налитых раскалённым свинцом глаз. Тем не менее Искра больше ничего не сказала, только тяжко вздохнула и направила полный тревоги взгляд в окно трамвая, уже примечая знакомые здания, предвещающие о скором прибытии на нужную им остановку.       Мирон исподлобья глянул на подругу, чуть сощурив глаза из-за ударившего по ним на секунду яркого блеска, отражённого солнечным лучом от её пионерского значка на груди. По одному встревоженному взгляду стало ясно, что ждёт её в приюте очень долгие и поучительные нотации от Родиона Петровича, в котором он строго повторит все правила, грубо отсчитает и после небрежно шлёпнет своей жилистой рукой по спине, на долго оставив на теле отнюдь не ласковое прикосновение и глухой унизительные хлопок в гудящей от вины голове. А самое главное Искра в качестве наказания во время ужина останется без её любимого десерта – шоколада “Золотой ярлык”, – который Искра с радостью уплетала, запивая топлённым тёплым молоком, перед этим чуть ли не насильно запихнув в себя ненавистные тушёные овощи.       Теперь же Искре грозят вновь тушёные овощи на ужин, только без утешительной любимой шоколадки с топлённым молоком, и Мирон знал, какая это трагедия для такой сладкоежки, как Искра, не заполучить долгожданное лакомство на десерт. И тут же сам досадно цыкнул, вспомнив, что мама также лишит его возможности насладиться парочкой имбирного печенья сегодняшним вечером. Да уж, крепко они попали с Искрой.       Чтобы хоть немного отвлечься от негативных мыслей по поводу горячего приёма дома, Мирон невзначай сунул вспотевшую ладошку в карман брюк и нащупал там три объемных бумажных квадратика, затаившихся в пыльном углу вместе с монеткой в одну копейку. Мирон вынул сжатый кулачок, не понимая, что за находка оказалась в его кармане, и с радостным удивлением увидел своей ладошке три ириски в чуть потрёпанной обёртке. Конфеты были довольно скудные и даже вровень не стояли с имбирными печеньями или молочным шоколадом, но во всяком случае это было лучше, чем ничего. Честно, Мирон уже успел забыть об этих ирисках, которыми его угостила соседская старушка за помощь с цветами на её клумбе, и вот судьба явно решила сжалиться над провинившимися детьми и “подкинула” им немного конфет, дабы слегка подсластить горечь неминуемого упрёка.       Трамвай вновь плавно остановился возле небольшого ларька и лениво выпустил пассажиров, которых становилось всё меньше и меньше, лишь закатный багровый свет освещал сиденья, пыльный пол между ними и двух одиноко сидящих детей. До их дома оставалось всего две остановки, и Мирон, пока трамвай стоял в ожидании, утешающе произнёс:       – Ладно тебе, Искра, не расстраивайся, это всё пустяки. – И протянул ей ладошку с найденной ириской: – На вот, угощайся. Это, конечно, не твой любимый “Золотой ярлык”, но тоже ничего.       Искра отвела взгляд от окна и с неким пристрастием взглянула на конфету, скудно освещённую теплыми лучами заката, после чего, пораздумав над предложением друга, всё же взяла ириску с его ладони. Трамвай тронулся дальше, и сквозь привычное тарахтение в пустом вагоне слабо прорвалось шуршание бумажной обёртки в детских ручонках.       – Давно я об них зубы не ломала, – насмешливо хмыкнула Искра и положила конфету в рот.       – Зато хоть чего-нибудь сладкого поедим, – усмехнулся в ответ Мирон, принявшись с особым усердием пережёвывать ирис.       Рот сразу наполнился пряным вкусом сгущённого молока, и дёсны ощутимо заныли в попытках размолоть настолько жёсткую и прилипающую к зубам конфету. Ириски довольно трудно прожёвывались и очень смутно доставляли удовольствие от сладкого неповторимого вкуса, но Мирон всё равно блаженно зажмурился, медленно вкушая последнее лакомство, съеденное на сегодняшний день. А Искра тем временем старательно языком пыталась отлепить остатки ириса от зубов и чуть улыбнулась, когда заметила довольное выражение лица Мирона. Пусть конфета и являлась по вкусу ничем не примечательной по сравнению с шоколадом, но всё же смогла поднять настроение и позволила на секунду забыть о том, что ждёт их дома. Ирис медленно таял во рту, на лицо ложился тёплый шлейф уходящего солнечного света, и Искра благоговейно наблюдала за сияющими счастьем звёздами в тёмным глазах Мирона.       Совсем скоро их трамвай подъехал к нужной остановке, и дети поспешно вышли из него. Детям пришло время расходиться: Мирон хотел бы проводить Искру до Аптекарской набережной, но понимал, что сам сильно опаздывает. И поэтому он на прощанием обнялся с подругой и всучил ей оставшийся ирис.       – Угостишь этим Росика, – сказал Мирон напоследок.       – Конечно, – улыбнулась Искра. – Что ж, увидимся завтра. Пока, Мироша.       – Удачи тебе пережить лекцию Родиона Петровича.       Уходя, Искра рассмеялась:       – Да уж, удача мне очень понадобится.       После этого она чуть ли не бегом заторопилась к приюту, а Мирон долго провожал Искру взглядом, наблюдая, как солнце глянцевым блеском играется с её прядями волос и яркая жёлтая ленточка мелькнула лучиком на её худом запястье. Вдалеке журчала Карповка, стукнула дверь ближайшей булочной, за стеклянной дверцей которой показалась табличка “закрыто”, убегающий по рельсам вдаль трамвай коротко звякнул своим колокольчиком, и Мирон резво побежал к себе домой, представляя, как там мама сходит без него с ума.

***

      Уже поздно ночью Мирон лежал в своей кровати в небольшой комнатке, отделённой от гостиной одним большим книжным шкафом. Как и предполагалось, мать недовольно отчитала сына за столь долгое отсутствие дома, объявила ему домашний арест и на десерт не дала имбирного печенья, накормив одними лишь щами на ужин.       Тем не менее Мирон сильно не расстроился из-за такого наказания. Сложив ручонки под головой и смотря через окно сквозь кружева занавесок на звёзды, раскиданные искрящимися осколками по тёмному куполу небосвода над спящим Ленинградом, он мысленно и смиренно выдвинул вердикт – заслужил. И также Мирон надеялся, что Искра смогла мужественно пережить причитания Родиона Петровича и тоже сейчас лежала в постели у себя в комнате и задумчиво смотрела в окно.       На языке до сих пор ощущался привкус сладкого ириса, словно осталось само послевкусие весеннего вечера, поддёрнутое горьковатым маревом в душном трамвае, и Мирон медленно закрыл глаза, нерасторопно засыпая.       Мать по ту сторону книжного шкафа тихонько брякала посудой, по радио что-то бормотал диктор Левитан, и с Невы доносились гудения ночных пароходов, проплывающих под разведанными мостами – всё это как из-под толщи воды доносилось до сознания Мирона, пока тот окончательно не заснул.