(Не) влюблен

Рома в Тоню влюблен до потери пульса – и его от одной только мысли о том, что ей придется увидеть грязь, которая частенько в сельских клубах творится, блевать хочется. Ужасной идеей было согласиться на этот фарс, поддавшись на уговоры Бяши. Нужно было тогда хорошенько встряхнуть его за плечи, разъяснить «политику партии» и, спокойно чай допив, разойтись по домам. Они могли развеяться как-нибудь иначе: на пикник там сходить или до города доехать, чтобы завалиться пестрою толпой в кино. Вариантов ведь куча! И им совсем не обязательно тащится в соседнюю деревню, чтобы «заценить новое музло». Эта чуть шепелявая фраза из головы все никак не выходит. Она была брошена как главный аргумент для того, чтобы Тоша согласилась, и сработала отменно. Это бесит Пятифана до невозможного. Хочется головой обо что-то удариться, чтобы, наконец-то, забыть все как страшный сон – и то, как глаза у подруги загорелись, стоило ей про новинки услышать, и то, как ехидно звучали следующие слова Бяши: «вот и договорились». Игорек, паршивец, как будто бы прекрасно знал, что этот ебаный щенячий взгляд Петровой Рома в жизни проигнорировать не сможет. Друг еще называется, конечно. Пятифанов смотрит на себя в единственное большое зеркало в прихожей, с которого около недели назад мать сняла черную тряпку. Она, кажется, говорила что-то о заблудших душах, воле божьей и важности соблюдения правила сорока дней. Тряслась еще каждый раз, как припадочная, когда замечала, что сын даже на миллиметр ткань сдвигает в сторону – мол, ты что, хочешь, чтобы отец твой так и не упокоился в мире ином? От этого вопроса смеяться хотелось до жути: сильно, глотку срывая, так, чтобы слезы в уголках глаз выступали. Боже, вот вроде такая взрослая, но наивная до жути. Как будто бы если этот загробный мир и впрямь существует – в чем Рома очень сильно сомневается, даже несмотря на то, что Бог за последнее время успел заработать пару очков симпатии в свою копилку – их старик попал бы в лучшее место. Да, парень любил его когда-то. Искренне считал, что круче него никого в мире нет: ведь каждый ребенок в этом убежден, верно? Может, даже сейчас он частично тоскует по нему. Вот только если быть до конца честным, то своего отца Пятифанов похоронил давным-давно. Где-то на задворках гаража, копающегося под капотом старенькой машины, на опушке леса, вместе с кривеньким воздушным змеем, у реки, с парой удочек и запахом рыбы, жареной на костре. Того теплого, надежного мужика с крепкими руками давно уже с ними не было. От него осталась лишь тень – лишь побитая временем и жизнью копия, вынужденная вымещать свою злость на своей семье. Рома почти взрослый – Рому до сих пор в дрожь бросает, стоит вспомнить, как на горле пальцы чужие смыкаются. Как в лицо рычат бессвязный, обвиняющий бред, как в дыхании чувствуется дымка алкогольная, как бедная мать беззвучно плачет, цепляясь за широкие плечи мужа, пытаясь оттащить его назад. Ее взгляд еле фокусируется на чем-то конкретном, на щеке цветет еле заметный после последней их драки синяк, но в голосе слышится невиданная ранее твердость. «Он твой сын!» – почти что визг, разрезающий воздух. Пятифанову было всего 11 лет, когда отец впервые сказал, что сомневается в этом заявлении. Страшно это слышать. В конце концов, если Рома ему не родной, то и убить может, верно? До безумия страшно. До рук трясущихся, до слез, до крика, напоминающего вой раненого животного. Но... Помимо всего прочего, если разобраться как следует, больно намного сильнее. Больно до сих пор. – Вернусь поздно, ма. Парень знает, что мать его не слышит – сегодня пятница, а это значит, что у дивана соберется небольшая шеренга из бутылок. Рома говорит это скорее по привычке, заглядывая в комнату перед тем, как начнет обуваться. Там все по-прежнему: приоткрытая форточка, мерное дыхание давно уснувшей женщины, старое покрывало, которое он накинул ей на плечи, чтобы ночью не было холодно. Остается надеяться на то, что подобное умиротворение продлится до утра. Пятифанов тяжело выдыхает и, захватив ключи от машины с кожаной курткой, выходит на улицу. Оттуда, заперев дом на все замки, – прямиком к гаражу. На его дверях висит тяжелый амбарный замок, переживший чуть ли не все возможные несчастья – и пацанов с ножовкой, и дождь, и снег, и булыжник, от которого даже сколы тут и там остались. Как-то раз отец, с пьяни ключ на привычном месте не заметив, попытался сбить махину, вот только не вышло ничего: эта история всегда смех у Ромы вызывает, сколько бы времени ни прошло. Вот и сейчас, снимая замок и двери пошире раскрывая, парень ухмыляется. Вспоминать как Тоня, в гости заглянувшая, приняла его старика за грабителя и огрела портфелем по голове, всегда весело. У нее такое лицо было ошарашенное, когда она поняла, что ошиблась – шедевр на миллион долларов, не меньше. Потом еще долго извинялась перед Пятифановым-младшим, ведь старший от «силы знаний» в нокаут моментально отправился. И слава богу. Еще неизвестно, что он в своем состоянии не стояния мог учудить, за руль усевшись. Рома в который раз за вечер трясет головой, чтобы отогнать подальше ненужные мысли, и, наконец-то, заводит родные жигули – от рева мотора на душе становится немного легче, хоть и, явно, ненадолго. Пускай это железо и ломалось сотню раз, пускай чинить его приходилось чаще, чем ездить, пускай... Это все мелочи. Главное, что на ходу. К тому же, блеск в глазах Тоши, возникающий каждый раз, стоило ей увидеть Пятифана за рулем, стоил абсолютно каждой минуты, потраченной на пристальное изучение внутренностей тачки, пока в голове крутится один-единственный вопрос: «что, блять, с тобой не так?». Парень сигналит пару раз, оказавшись у ворот Петровых, и вылезает на улицу, чтобы перекурить с Бяшей. Он уже готов: сверкает как начищенный пятак, все поправляя ворот своей рубашки с гавайским принтом. Эта его ехидная ухмылочка и брюки в полоску так напоминают Джима Керри в Эйс Вентуре, что смеяться хочется. В конце концов, именно Игорек больше всех плевался, впервые увидев это кинцо. А теперь вон оно как получается? Переобулся? Быстро, конечно. Спасибо хоть, что волосы по-дурацки лаком не заливает. – А ты че, Ромка, хоронить кого-то собрался? Бяша голову по-птичьи набок наклоняет, доставая из новой пачки первую сигарету. Его глаза блестят в свете маленького огонька на ее конце, стоит зажигалкой щелкнуть: Рома готов поклясться, что в каждом из них по тысячи чертей отплясывают танго, предвкушая веселый вечер. Это немного пугает даже Пятифана, ведь он лучше других знает натуру бурята. Пусть он и не лезет в драку, стоит лишь увидеть малейший намек на нее, подобно другу, пусть предпочитает словесную перепалку до поры до времени – опасность Игоря ведь заключается в ином. Никто и никогда не может предугадать ход его мыслей. От него ожидать можно что угодно. «Творческая натура» – со знанием дела припечатала Тоша как- то раз, наблюдая, как Бяша пытается вытащить из пруда кувшинку с корнем. Он, кажется, аргументировал это тем, что хочет выжечь внутренности цветка в виде монстра какого-то. Ему нужно было знать, на что похожа эта параша под водой: видите ли, максимальная приближенность к реальности в этом деле очень важна. Будто бы он один лишь стебель нарисовать планирует, а не хтонь какую-то из мрачного мира Лавкрафта. «Ебанутый» – с философским видом тогда ответил Рома, вытаскивая запутавшегося в этих самых корнях кувшинки друга из воды. Пятифан прикуривает вслед за Игорем, мысленно прося у Бога – в которого он все еще не верит, не стоит обольщаться, – чтобы в голову этому идиоту не взбрела очередная хуйня, которую им всем придется еще очень долго расхлебывать. – Не пизди, на мне парадное. Рома пихает друга в плечо – пытается развеять вновь накатывающую волнами тошноту. Он пытается казаться уверенным, пытается не думать о том, что их затея может оказаться полным провалом, вот только пальцы, сжимающие фильтр сигареты, все равно еле заметно дрожат. Кажется, будто бы все сейчас в Роме выдает напряжение: и позвякивающая на ветру цепь, за петельки на темных джинсах пристегнутая, и мятая футболка, за пояс наспех заправленная, и нож, привычно за пазуху спрятанный. Пятифан весь словно пружина натянутая. Тронешь – и вся конструкция развалится. Полетит на пол под кожаную куртку, чтобы спрятаться в мелких складках. Ему бы расслабиться хоть немного: выпустить вслед за дымом в небо всю нервозность. Ему бы перестать ногой отстукивать ритм ему одному известной мелодии, чтобы хоть немного отвлечься. Ему бы ответить на привычные подтрунивания Бяши чем-нибудь оригинальным, но получается, в лучших традициях Николая-ебись-он-конем-Смирнова, лишь глаза закатывать. 
 
 Почему-то такое чувство, что если он рот откроет, то не только пальцы тремором зайдутся. 
 
 – Я надеюсь, что вы не попытаетесь закурить в машине, как в прошлый раз? Голос Полины бьет по голове, словно колокол в церкви – игнорировать невозможно, но скривиться от раздражения все равно охота. Она звучит не столько раздраженной, сколько притворно-безразличной. Словно ей и впрямь не интересно: словно она не ожидает, что все вокруг, словно по волшебству, сделают все, как ей хочется. Ее вопрос настолько фальшивой наивностью пропитан, что Рома еле заметно от отвращения морщится: эти несколько недель, проведенные с осознанием влюбленности в лучшую подругу, он не может отделаться от ощущения искусственности всего, что у него было связано с Морозовой. Восхищение в детстве? Конечно. Она ведь была такой милой, такой правильной, такой волшебной, прямо как эти до блевоты идеальные феи в мультфильмах на старых кассетах. Она ведь еще и венки самые лучшие всегда плела, что для любого ребенка всегда было крайне важно. Полина в те времена как маленькая куколка глазами хлопала, губки бантиком складывая, и почти не плакала в отличие от своих сверстниц. Из- за этого и не раздражала почти, что добавляло ей несколько баллов привлекательности. Пятифанову она казалась охуеть какой особенной. Что случилось немного позже? Он вознес симпатичную девицу с необычным для их деревни увлечением музыкой чуть ли не до ранга святых. Он считал, что простой детский интерес – это действительно та любовь, что в книжках описана. Он держался за нее изо всех сил, отнекивался от всего, что противоречило ей: особенно после возвращения отца из тюрьмы. Потому что в тот момент, когда этот незнакомец в шкуре любимого человека переступил порог старенького дома, жизнь мальчишки разделилась на до и после. Потому что кроме дурацких чувств к идеальной картинке и Бяши от теплого, счастливого «до» у него мало что осталось. В последние дни Рома слишком много копается в своей голове – в последние дни Роме кажется, что он выдумал любовь к Полине, чтобы не сойти с ума. – Звиняй. Какой водила, такие и правила. Пятифанов пытается гнать все лишние мысли прочь, переводя взгляд в сторону чуть скрипнувшей калитки. Там, в сумерках, Тоня возится с замком: из-за того, что она стоит к парням спиной, пока что сложно понять, во что она одета – да и Морозова перекрывает чуть ли не весь обзор своим легким сарафаном, поверх которого легкий кардиган накинут. Она выглядит свежо и мило: впрочем, как и всегда. Ничего вызывающего, если исключить тени, немного выделяющие глаза, да юбку выше колена. Рома зуб готов поставить на то, что многие парни в клубе душу продадут за возможность руку под тонкую ткань запустить, вот только ему это не интересно совершенно. Он еле заметно наклоняется вперед, чтобы лучше Тошу разглядеть. Быть может, так он сможет увидеть хоть кусочек нежной кожи, прежде чем она подойдет ближе к тем, кто сгрудился неподалеку от яркого света фар? Если честно, наклониться всем телом было херовой идеей. Потому что когда Петрова, наконец, расправляется с замком и оказывается рядом с ним, Рома чуть ли не падает лицом в грязь. О х у е т ь. – Полечка, если открыть окна, то все будет в порядке. Тоня улыбается солнечно, под руку подругу беря, а Пятифанов забывает, как правильно дышать. В легких дым оседает, горло от табака начинает жечь, но мозг так сильно паникует от вида стройных бледных ног, что это перестает быть важным. Он взгляд не может оторвать от подола средней длины джинсовой юбки, от свитера в крупную вязку, от ботинок на высокой подошве. Они, кстати, отдаленно его собственные берцы напоминают, и Пятифанов позволяет себе воображать, будто бы блондинка выбирала обувь, оглядываясь на то, что привыкла видеть на нем. Боже, блять, когда-нибудь он сдохнет от этих бабочек в животе. Но не сегодня, нет. Сегодня ему нужно быть сильным. Сегодня нужно взять под контроль отказывающееся подчиняться сердце, снова научиться дышать и не смотреть слишком долго на нежную кожу, которую чертовски сильно хочется попробовать то ли губами, то ли языком. Может, всем и сразу... Фантазия слишком хороша, чтобы быть правдой – и парень отчаянно виснет, не в силах вернуться в реальность. Лишь глаза прикрывает, практически смирившись с тем, что так и подохнет здесь от недостатка кислорода. На могиле можно будет так и написать: «идиот, не справившийся с собственным дыхательным аппаратом при виде чудных ножек Петровой». Спасибо вселенной за такого чудесного друга, как Бяша, который не даст влюбленному идиоту помереть раньше, чем положено: заметив заминку со стороны Пятифана, он резко хлопает его по спине, из-за чего легкие, наконец-то, вновь работают как надо. Рома от неожиданности давится остатками дыма окончательно, заходясь редким сухим кашлем. 
 
 – Боже, Рома, ты в порядке? 
 
 Нет, он не в порядке – и ты причина всего этого цирка, что творится последние минут пять. В голосе Тоши звучит искреннее беспокойство, когда она подходит еще ближе. Девушка мягко стучит Рому по спине, пытаясь хоть как-то облегчить странный, по ее мнению, приступ кашля, а сам Пятифан из последних сил старается «держать лицо». Оно горит так, словно его накрыл приступ лихорадки, и парень искренне рад, что стоит спиной к свету: из-за этого будет очень сложно понять, что он отчаянно краснеет до самых ушей. Потому что оголенное бедро подруги в опасной близости от его руки – потому что искушение прикоснуться слишком сильное. Потому что от нее чертовски приятно пахнет, а мягкие пальцы столь нежны, что от собственных мыслей чуть ли не наизнанку выворачивает. Боже, он не может даже рядом с ней стоять, пока в голове какая-то грязь творится. Ему нужно отойти немного дальше (нет, подойди поближе, не упускай этот момент, всего лишь шаг, и вам обоим будет хорошо, не жди...)
 
 Волк внутри рычит почти с отчаянием – и Рома ходит по краю лезвия, изо всех сил стараясь не поддаться его настойчивым убеждениям. – Да все пучком, погнали уже. Пятифанов мысленно пощечину себе отвешивает за то, что ответ получается несколько грубоватым. Нужно было сказать что-то еще. Нужно было поблагодарить за хоть и небольшую, но все-таки помощь. Нужно было обнять, а не хлопнуть по плечу в дружеском жесте, словно Тоха и впрямь «своя в доску» для девчонки. Боже, блять, да сколько можно проебываться на ровном месте – можно же было просто сделать ей самый банальный комплимент. Что-то вроде: «Твой свитер очень милый». Или: «Тебе идут распущенные волосы». Может быть даже: «Ты такая красивая, что я забыл как дышать». 
 
 Знал бы Бяша, о чем Пятифанов думает, добавил бы в список этих дурацких фраз для подката: «Не хочешь задушить меня своими охуенными ногами?». В конце концов, именно от них Рома дольше всего не мог взгляда оторвать. Но Игорек ни о чем не знает – Игорек забирается на переднее сидение стареньких жигулей, моментально начиная рыться в бардачке в поисках заветной (и единственной) кассеты с музыкой. Он откладывает свое ехидство на другое время, пока Пятифан вставляет ключи в зажигание, а девочки устраиваются сзади, все время юбки приглаживая. В конце концов, он и немного позже сможет настучать другу по дурной головушке, чтобы начал замечать, как Тоша рядом с ним румянцем легким покрывается. Сейчас же бурят оставляет Рому в покое, надеясь на его терпение и благоразумие. Ехать им не так долго – но он должен успеть немного в себя прийти, слушая их любимые песни и тихое щебетание девчонок с задних сидений. Вот только Пятифанову, кажется, крышу сносит еще больше, ведь в зеркале заднего вида то и дело мелькает край джинсовой юбки и кожа бледная, отчего сосредоточиться на дороге становится чертовски трудно. Блять, пусть только кто-то попробует подойти к Тошеньке в этом сраном клубе. «Убью»