Знак

Осознание горя человеческой смерти, такое тупое и ясное, иногда забывается на общем плане. Спасти человечество. Узнать тайны титанов. Вернуть захваченные территории. Я прилежно пытаюсь, иногда даже успешно, мыслить в таких рамках. Смерть одного спасает жизни тысяч. Но потом ко мне подходит отец убитой Петры. «Она так гордится, что вы взяли ее к себе в команду… Она такая молодая… У нее так много планов». И все большие картинки разъедаются кислотной трагедией одного человека. Почему, в конце концов, именно ее жизнь должна была спасти чужие? И как принять незначительность человечества или хотя бы важность большой картины, когда видел трескающиеся от боли лица семей твоих товарищей? В тот день мы в очередной раз проходили этот позорный «парад» по улицам города, возвращаясь из очередной миссии, оставив позади очередную гору трупов и везя с собой очередной список «пропавших». — И это все, кто вернулся? — Вот, что бывает, когда выходишь за стены. — И это все на наши налоги! Просто кормят этих чудищ! — Только утром ушли и уже вернулись? — Зачем вообще ходили? Улыбающийся отец Петры сменял в моих мыслях ее тело, скинутое с повозки под ноги титанов. Умерла, чтобы выжили другие. Не прожила еще хотя бы день, чтобы его прожили другие. Не похоронена, чтобы с ней не пришлось хоронить других. Или и их пришлось бы бросить в поле? Все ради общего плана. Ради нового шага. Ради видимого благополучия. Отец Петры. Его улыбка. Тело Петры. Перевязанное летит с повозки на землю. Светлые волосы Петры. Видны из-под окровавленной ткани. Отец Петры. Улыбка застывает на месте, как и он сам. Я не вижу его лица, не вижу, как оно осыпается, не слышу как звенят осколки его лица, ударяясь о мощеные улицы. Отец Петры останавливается и больше не идет с нашим «парадом». Я не вижу его лица, но чувствую лопатками, как его окаменевшая фигура начинает обмякать. В ту ночь я не мог спать. В какой-то момент я понял, что каждая попытка закрыть глаза венчается этой вереницей кадров. В голову пришла мысль о не назначенной ни на кого уборке после ужина. Уборка — островок полного контроля, которого у меня не было и в собственной голове. Убираться нужно всегда сверху вниз и от сухого к влажному: смахнуть пыль с полок, протереть влажной тряпкой, смахнуть крошки со стола, протереть его тоже, убрать грязь с обратной стороны столешницы, подмести, вынести мусор, протереть полы. Иметь возможность полного контроля хоть над чем-то — это роскошь, которую мало кто понимает. Идеально выглаженные рубашки и начищенные сапоги, ровно висящие занавески, выстиранная форма без единого пятна крови. Маленький островок среди бесконечного хаоса. Островок, где все зависит от меня. Когда Микаса молча зашла и встала мыть посуду, я протирал стол. Она не ужинала. Зашла в кухню, взяла еды для Йегера и снова ушла к нему. Судя по ее лицу, она и не спала. Будь на моем месте кто угодно другой, он заговорил бы с ней. Поинтересовался состоянием раненного. Попытался успокоить, накормить, уложить спать. Я, к сожалению или к счастью, был не кто угодно другой, поэтому мы молча убирались, не мешая друг другу. Мы закончили засветло, и она ушла также тихо, как и пришла, на несколько секунд задержавшись в дверях, но не произнеся ни слова. Весь следующий день я не был уверен, произошло ли это или просто приснилось. Возможно образ Микасы Аккерман связался в моей голове с чем-то. Возможно она тоже знак. Знак непередаваемой жертвенности человечества, его самоотверженной решимости перед равнодушием огромного мира. Знак важности каждой отдельной судьбы даже на общем плане.