Не Вонючка

Оторвались. Спасены. Пташка упорхнула из клетки — так, наверное, сказал бы Пёс. Хотя Пташкой Сансу уже не назовёшь. И даже смогли найти укрытие. Сероводье, при всём своеобразии, представлялось Сансе наилучшим убежищем: замок постоянно дрейфует по болоту, даже вороны не добираются. И что самое важное — его глава предан Старкам. Лорд Рид радушно принял дочь покойного друга и сюзерена. Удалённость его владений давала о себе знать: о происходящем в Винтерфелле Рид имел крайне смутное представление, а Теона (которого выдали за представителя мелкого северного дома) в лицо не знал. Скромные условия замка после долгих лишений кажутся Сансе королевскими — впрочем, с последними ассоциации у неё не из приятных. Обыденные действия становятся роскошью. Перевести дух, поесть, наконец помыться… — Теон! Да ты же весь в болотной жиже! — Я не Теон, — откликается тот. — Я Вонючка. Его одежда измазана в грязи, кожа приобрела землистый оттенок, а исходящий от него запах — чего уж там — вполне оправдывает данное Рамси прозвище. — Тебе нужно тоже помыться. Санса кивает на искалеченные руки с несколькими отсутствующими пальцами. — Хочешь, я помогу тебе? Теон ошалело смотрит на неё, а Санса ощущает, как щёки заливает краска. И что ей только двигало, когда она предлагала такое? Благородной даме не пристало утруждать себя подобным… правда, Санса и так успела сделать многое из того, что благородным дамам не приличествует. — Я недостоин, — почти шепчет Теон. И упрямо повторяет: — Я Вонючка. Санса закатывает глаза, но парирует: — Вот помоешься — и перестанешь быть Вонючкой. Теон вздыхает и прячет взгляд, но крыть ему нечем. Санса отводит его в отделанную камнем купальню и наполняет ванну, следя за температурой. — Леди… — Нет здесь никаких леди. Пока Санса расправляется с застёжками, Теон стоит неподвижно, точно статуя. Только когда дублет, а потом и рубашка оказываются полностью расстёгнутыми, он поднимает руки одним механическим движением. Уже не статуя, а заводная кукла — Санса видела таких на ярмарках. Когда-то давно, будто и не в этой жизни. Теон и впрямь грязен, но сквозь эту грязь просвечивают шрамы — глубокие и поверхностные, длинные и короткие, белёсые и до сих пор красные… Сердце Сансы сжимается. Она не знала, когда к ненависти и презрению начали примешиваться сочувствие и какая-то солидарность, а затем — ещё и благодарность, пока эти чувства не вытеснили ту ненависть почти полностью, оставив лишь горечь. Теон уже сам стягивает сапоги и штаны — и тотчас же стыдливо прикрывает пах руками. Неловко перешагнув через борт ванны, он садится и оказывается в воде по грудь. Санса намыливает напоминающие паклю волосы. Теон закрывает глаза, и морщины на лице разглаживаются, делая его похожим на молодого юношу — коим он и является. И вдруг он произносит: — Мне утопиться здесь нужно, а не мыться. Командный тон плохо удаётся раздражённой Сансе, но она пробует. — Молчи! Хочешь мыла пожрать, что ли? — Ты не должна со мной возиться, — продолжает Теон, фыркая и отплёвываясь. — Ты вообще не должна со мной быть. Я предатель. Оттирая слипшиеся пряди с ещё бóльшим рвением, Санса всё же отвечает: — Я немногим лучше. Но свои грехи мы уже искупили. Санса поливает голову Теона из ковша, смывая мыло. Теперь его волосы чистые — пусть и наполовину седые. На ум невольно приходят заснеженные холмы родного Винтерфелла. С громким плеском Теон поднимается, уже не стесняясь жуткого рубца на месте своего естества. Санса трёт его спину и грудь — они сплошь иссечены шрамами, и приходится быть предельно аккуратной. Но результат очевиден — грязь отходит от кожи буквально на глазах. Отмывать человека — это, конечно, не вышивание, но тоже своего рода искусство. Когда с мытьём покончено, вода становится чёрной. Оглядывая итог своих трудов, Санса выносит вердикт: — Ну вот ты уже и не Вонючка. — Спасибо. Теон хочет улыбнуться, но вместо этого только поджимает губы. «Он выбил мне зубы, потому что я любил улыбаться.» Когда-нибудь он научится улыбаться вновь. Жалость, чувство одиночества, желание доказать Теону его нужность или нечто иное — но что-то побуждает Сансу приложиться губами к одной из отметин на заросшей впалой щеке.