Давай начнем сначала, Эд.

Стид поднимается на борт. “Месть” встречает его тишиной. Все смотрят — не на него, на Черную Бороду, который медленно поднимает голову от опущенных рук, медленно поворачивается, медленно идет через всю палубу, глядя Стиду в лицо. По правде говоря, у Стида была заготовлена речь. О, это была прекрасная речь, полная самых горячих извинений и не менее горячих признаний, он даже репетировал ее вслух, пока лодка качалась в морских волнах во время поисков “Мести”. Он даже пару раз чуть не пошел кракену на корм, увлекшись подбором самых правильных, самых точных и самых красивых слов… …но все они вылетели из головы тотчас же, стоило увидеть Эда снова. Стида поразило то, что с ним стало. То, что он с ним сделал — можно же в кои-то веки держаться честного курса? Похудевший, с измазанным чем-то черным лицом, с такими глазами, что… Ах ты ж блядь, думает Стид, если бы у корабля, летящего на зов маяка, были глаза — это был бы такой взгляд. У разбитого корабля. Стид ловит воздух ртом, пытаясь вспомнить хотя бы слово. Хотя бы другие буквы, кроме “Э” и “Д”. Эд. Не к месту вспомнилось, что буквы “Э” и “Д” принадлежали герою одной не пиратской, но тоже приключенческой книги о мстительном графе. Эд сейчас был похож на мстительного капитана мстительного корабля. Стид знал, конечно, что команда ждет внизу и вот-вот поднимется на борт. Видел и другую команду — Эдовскую — где Джим стояли, готовые метнуть нож (неизвестно еще в кого), а Иззи скалил зубы и сжимал в пальцах откуда-то взявшуюся клюку. — Эд, — выдыхает Стид, забив на какие-либо попытки вспомнить как разговаривают. Эд. Триггер, который что-то срывает в голове Черной Бороды, потому что его шпага сияет в свете полной, похожей на округлую головку сыра с оскалившимся черепом вместо лица, луны, и летит Стиду в лицо. Стид к этому готов. На нем рубашка, штаны и добротные сапоги, которые помогают двигаться довольно быстро, и устоять на качающейся палубе — ощущение, от которого он все-таки слегка отвык. При нем шпага, и он пользуется ей уже намного лучше, чем раньше. По крайней мере, у него есть шанс выстоять против гнева Эдварда Тича минуту… или даже целых две. Потому что фехтовать его учил Эд, а убивать — Джим, но ни то, ни другое не стало выдающимся талантом Стида Боннета. Но у Стида Боннета было иное преимущество. Юридически говоря, он был мертв, и это снимало с него техническую потребность таковым стать. Все-таки он был британским джентльменом, а для британца слово юриста — закон. Поэтому он парировал удар. Дважды. Трижды. И до сих пор не умер, интересно, может быть еще… — Эд, выслушай меня… Это звучит довольно жалко. Но Стид готов быть жалким, он каким угодно готов быть, вместо моря лизать носки сапог Эда — тоже готов, лишь бы тот выслушал. Лишь бы простил. Пока Стид плыл в лодке, он успел вообразить, как поднимается на борт “Мести”, они с Эдом пьют чай в каюте и он рассказывает обо всем, что с ним произошло. Чего он не учел — то что с Эдом тоже что-то произошло, что-то ужасное, судя по рассказам высаженной на остров команды. Что-то кошмарное, судя по его глазам. Произошел Стид. Стид отмахнулся от навязчивых мыслей — они уже слишком дорого ему обошлись, надо сосредоточиться на главном. Эд. Он любит Эда, он вернулся и больше уже никуда не уйдет. …разве что на корм рыбам. Они кружили по палубе, Эдова шпага пару раз опасно пролетела рядом (но не попала), Стид пару раз сделал попытку дотянуться до Эда (неудачную), и навсегда похоронил мечту о спокойном, цивилизованном разговоре в каюте без лишних глаз. Команда тем временем пересела с лодок на “Месть” — краем глаза Стид видел, как Джим помогали подняться Олуванде, и как Черный Пит кивнул в ответ на кивок Люциуса, ну эти сами как-нибудь разберутся, у Стида тут своих дел много. Он увернулся от клинка. — Эд, послушай! — прыжок. — Давай! — шаг назад. — Поговорим! — шаг назад. — Какой я тебе, нахрен, Эд! — шпага Стида едва не оказывается в открытом море. — Ты Эд, — возмущенно заявляет Стид, встав как вкопанный. Эд мотает головой. — Я Кракен. — Верно! — раздается подлый голос Иззи, — Ты Черная Борода, ты Кракен, мочи его! — Эд, — зовет Стид и чувствует себя глупо — однажды он видел, как двое молодоженов решили разойтись в стороны и так вот звали свою собаку — мол, к кому побежит, тот и хозяин. Собака, сколько помнил Стид, пошла к мяснику за говяжьей вырезкой, и правильно сделала… Блять, и при чем тут собака?! — Эд! — Стид зовет снова, умоляюще смотрит. — Выслушай меня хотя бы. Я правда поступил неразумно… — Неразумно! — Черная Борода рычит и бросается в бой с новыми силами. — Это так называется на твоем богатеньком языке?! — Я… — Стид задыхается, но продолжает двигаться по кругу, число знакомых ему фехтовальных приемов сокращается на глазах, близится катастрофа. — Врежь ему, Стид, он высадил нас на острове умирать, — кричит Плотва в спину, и это словно сигнал для обоих экипажей. Поднимается гомон. Пытаются друг друга перекричать. “Вали его, Черная Борода, ты же монстр, ты же пират!”, “Прибей его уже, Стид, чего уж теперь!”, и единственный голос — Люциуса — “Давай, Стид!”. Давай, Стид. Соберись, ты буквально умер для всего мира ради этого. Только вот к Эду никак не приблизиться — шпага мешает. — Эд, я очень виноват, — торопливо говорит Стид в то время как Черная Борода обрушивает на него череду ударов. — Я не должен был так с тобой поступать. Я ошибся. Я тебя… Черная Борода на мгновение замирает, выставив перед собой шпагу, но прислушиваясь — словно боясь это важное упустить. Но инерция сильнее — его начатый удар заканчивается, поражая противника. — ..люблю, — выдыхает Стид, чувствуя, как шпага пронзает его живот. Слева. Где нет жизненно важных органов. Перед тем, как от боли и усталости свет гаснет перед глазами, он успевает насадиться на шпагу до конца — так, что в рубашку упирается рукоять — и, обхватив ладонью затылок Эда, прижаться губами к его губам. Почему-то соленым и мокрым. Потом все что-то кричат, его куда-то несут, на него что-то льют (а потом и в него), большую железку достали, но тыкают маленькой железкой, а потом, на краю тишины, кто-то громко плачет, сжимая его руку в больших мозолистых ладонях. Когда Стид приходит в себя, рядом никого нет. Он выползает из своей старой кровати, осматривает рану — зашита хорошо, стежки ровные и аккуратные. Это уже не первая такая рана, и Стид с сожалением думает, что у Эда слишком много таких, но в жизненно важные органы ухитрился попасть только Стид. Штаны на нем, сапоги он находит под кроватью, а вот рубашка превратилась в лохмотья. От его старого гардероба ничего не осталось — как и от библиотеки — и Стид ставит себе зарубку на память после об этом погрустить. Сейчас у него не закончено одно дело. И если он жив, а не болтается на дне морском или на необитаемом острове, какие-то шансы закончить его удачно у него имеются. Обойдя каюту, Стид замечает обломок фигурки на полке и касается его рукой — больше из интереса. Но, когда потайная дверь открывается, он обнаруживает, что запасной гардероб не пострадал. Стид выбирает белую рубашку — из летнего льна — и поднимается на палубу. На рассвете почти никого нет, только Джим сидят наверху, одни. Стид поднимается к ним и садится рядом. — Олуванде спит? — спрашивает он, стараясь звучать беззаботно. — Все спят, — кивают Джим. — Кроме Черной Бороды. Он вон там. Мы тебя полночи зашивали, так что уж извини, все устали. — Спите, спите, — торопливо говорит Стид. Встает и спускается вниз, на палубу, идет на нос корабля. Эд и вправду там. Стоит, опираясь руками о борт, и смотрит, как розовеет черное точное море. — Эд, — Стид шагает к нему, торопливо, словно боясь, что тот может исчезнуть. — С такой раной тебе нельзя вставать, — говорит Эд, и Стид слышит боль в его голосе. Эд ходил с куда более серьезными ранами. Какое Стиду теперь дело до своих? Он обхватывает Эда поперек груди, прижимается к спине и выдыхает на ухо: — Прости меня. Прости… Эд не отвечает, но под руками Стида явственно ощущается дрожь. — Пожалуйста, дорогой, прости меня, я так ошибся… — У меня была блядская газета, — выдыхает сквозь зубы Эд. — О выставке вдовы, блядь, Боннет… Я даже нашел того, кто мне ее прочитал. — О, Эд… Глаза Стида широко распахиваются. Он и подумать не мог… И записки не оставил, никак не предупредил, не подумал даже… Эд выворачивается из его объятий и, не глядя на Стида, идет в каюту. Стид спешит за ним. Эд молчит, пока они идут по палубе. Молчит, пока они спускаются вниз. Молчит, пока открывает дверь. Молчит, когда вжимает Стида в нее спиной и целует так, что у Стида перехватывает дыхание, но зачем ему, блядь, теперь-то дышать, когда в его груди — только Эд. Он дышит им, он живет им, для него, теперь уже без всяких сомнений. Опять не получается такого разговора, который придумал Стид. Вместо этого приходится учиться другому языку — не то, чтобы новому, но Стид, дважды зачав детей, был абсолютно уверен, что не пригоден к такого рода диалогу. Оказалось, что просто нужен правильный собеседник. Бушующий, точно море, и уязвимый, точно шрам под сердцем. — Эд, — выдыхает Стид и слышит в ответ сбивчивое — Стид. Он долго не спит — смотрит, как рассвет серебрит волосы Черной Бороды, скользит пальцем по его татуировкам, и только когда уже наступает день, засыпает. Просыпается, и видит окровавленные простыни, и слышит, как матерится Эд, и проваливается в туманный сон без сновидений во время того, как его снова зашивают. Поговорить им удается только к следующему вечеру. Эд сидит наверху — на их месте — и Стид поднимается к нему. Садится рядом, и Эд протягивает ему бутылку рома, которую до этого цедил по глотку. — Я тебя люблю, — сообщает Стид, и выходит как-то буднично. Эд вздрагивает. По его лицу — сажу он смыл — текут слезы, и Стид стирает их пальцем, касается губами каждого глаза и напоследок — губ. — Объясни, почему твоя жена вдова, — требует Эд. — Я думал, ты мертв! А еще — что я бросил тебя, думает Стид, и об этом мы тоже поговорим. — Слушай, это долгая история. Давай, я начну с начала? Давай начнем сначала, Эд.