Осколки

Пепельница трёт устало опущенное веко стеклянными пальцами и в тысячный раз вспоминает вызубренное. Структурирует хаос. Открывает глаза. Она одна. К хрупкому телу липнет страх. За ним — множество взглядов. Пепельница физически чувствует, как проворачиваются в глазницах десятки пар внимательных глаз, всматривается в нездоровый влажный блеск и краснеющие переплетения капилляров. То, что она видит и чувствует, не имеет к реальности никакого отношения. Упругие радужки и белки облизывают ноги. Вжимаются, обмазывают защитной слизью, стремятся протиснуться внутрь. А внутри — что? Внутри тоже прячутся неотрывно следящие наблюдатели? Ей нужно успокоиться. Стеклянная кожа от натиска вот-вот пойдёт трещинами. Не выдержит, сдастся. Пепельница хочет кричать, срывая голосовые связки, но на её нелепом лице когда-то давно для рта не нашлось места. У почитаемого толпами Бога не вышло слепить из неё хоть что-то более-менее толковое, и теперь он ночами до тошноты всматривается в сотворённое собственноручно несовершенство. Препарирует изъяны. Ядом сочится из каждой щели, пульсирует в кровеносных сосудах на воспалённых белых шариках. Она болезненно, долго жмурится — пошевелиться не хватает смелости. Ощущения прикосновений медленно тают. Осторожно осматривается. Во всей комнате остаётся только один, её собственный, глаз. Тревожная липкость не исчезает полностью. Пепельница не спит уже трое суток. Пепельница откидывается назад, бьётся стеклянной головой о стену. Ещё раз. И ещё. Пепельница не слышит ни единого звука и проклинает своего творца губами, которых у неё никогда не было. Муравьи-вибрации ползут по шее, плечам и шероховатым обоям. Она бросает взгляд на исключительно яркую фонарную лампу за окном и поднимается задёрнуть шторы. Неровные прозрачные стекляшки, цепляясь за мятую одежду, срываются на пол, бьются на крошечные осколки, и ей, почему-то, невыносимо хочется рассыпаться пылью по асфальту, уподобившись жалким слезам.