Осколки

Пепельница бросает взгляд на мусорный бак чуть подальше броской двери и думает, что ещё не поздно уйти. Долго моргает, дёргает край дешёвой чёрной джинсовки, концентрируется на ползущих по асфальту мурашках. Медленно спускается по ступеням, не касаясь кистями перил, открывает вторую дверь. И, кажется, ощущает биение сердца, которого у неё быть не может, — в музыке. Дрожат акустические системы, стены, дрожит воздух и её собственное эфемерное нутро. Душа отчаянно куда-то рвётся, расщепляясь на самые крошечные частицы и собираясь снова между ударами нового сердца. Пепельница не слышит, не говорит, не дышит. Отказывается думать. Отказывается существовать. И чувствует себя живой. Проходящий мимо железный итис едва не толкает её, но мягкое касание проворной руки вовремя тянет в сторону. Она поворачивается к тому, кого узнает из тысячи, и забывает моргать. Привычные к жестам руки опережают появление мысли. «Что это?» Окурок смеётся, и вслед за ним смеются потемневшие красные нити, неаккуратным декоративным швом тянущиеся от края губ до середины щеки — Пепельница сама когда-то их в рельеф лица чужого неумело вплетала. Обвиняла в излишней эпатажности, недовольно закатывала глаз, но послушно протыкала края порванной бумажной кожи. Потому что ему тоже не повезло. Потому что он должен был умереть через несколько месяцев после рождения. Окурок смеётся, и ей снова кажется, что у таких, как он, голос хриплый. Она не понимает, что это значит, но почему-то в этом уверена. Окурок кладёт ладони на стеклянные плечи, коротко целует в уголок глаза и улыбается странно восторженно. — Это жизнь, mon cher. Пепельница забывает кивнуть.