lеthargie

роскошью считается чувствовать существование единственного правильного на тебя взгляда. можно посчитать это нелепым розыгрышем, что настолько нелеп, что докопался этим до истины, внезапно таким способом поразив все изнутри и вскрыть оттуда же. как бы дос-кун шутки не любил и как бы в жизни не появлялись редкие исключения из этого правила, жертва слишком чутка, чтобы смахнуть это на обычный смех. либо наивна до последнего, но та часть, что бунтует против такого резкого верия, словно разламывается с глухим скрипом на части, осколочно задевает живые органы и практически о себе не напоминает. на свет готовится улыбка широкая, от этого страшная, но «великолепная» — говорит демон. воистину ли демон? лишённый всякого понимания, носящий клеймо эспера - господи, да ещё какого, - сам внезапно находит родственную душу, и такое наименование отношений было крайне обоюдным. нет, не демон. ребёнка, ставшего взрослым слишком рано, видно издалека, пусть и способы реакций слишком разнятся, чтобы назвать один-единственный. безобразен федор. его внутренний образ - горбато-плачущий темно-фиолетовый ирис, постепенно иссохший от непонятных условий. молочная бессильная роза подает ему руку. подает руку ответного принятия в знак бесконечной любви и преданности. розе важен комфорт ириса. никто так к ирису не относился прежде. к розе - и подавно. не успех, не вечность, не любовь, не мужество, не отвага, не твоя чертова открытость. ну, может, открытость - как книга, к примеру, но локальная больше. ее видят только два. — ох! дос-кун, милость моя.. — театрально произносит гоголь. «ох!..дос-кун... милость моя..» — эхом театрально проносится по комнате. по.. пустоте? этот дос-кун позволяет делать с собой, что тому угодно. у николая лицо крайней обеспокоенности, которое он никому никогда не показывал в этой жизни: округленные гетерохромные глаза и губы, что более в улыбке не расплывались и не веяли вкрадчивостью. тогда его требовалось бы бояться, ведь это равно душевным откровениям без карты. но федор понимает, что тот, кто назвал сейчас "милостью своей", не хочет увидеть испуг в ответ. хочет помочь, хоть и немощно, соответствуя своей переплетающейся многослойности, и это даже не предлог для очередного бесконечного диалога, рожденного с откровенной скуки, нет. демон говорит, что в очередной раз очистился. ему страшно рассматривать свое лицо в зеркале, не начиная даже искать какую-то волю к обретению смысла существования, потому что тёмные глаза не выражали ничего, кроме неимоверной, незаслуженной, - как думали, - признательности.. и столь такое же неимоверное отвращение к бледному бытию этого мерзкого человека. он думает о себе. полагаться на гоголя нельзя. этот человек тоже болен, возможно даже в большей степени. этот человек едва понимает, что хочет, почти существуя только снаружи, внутри упокоив твердые льды холодного самосожаления. но федор не хочет воспринимать этот немногочисленный алмаз, будто какой-то психиатр из сероватого диспансера - все гораздо глубже ведь, хоть и гоголь не хочет эту глубину в себе высматривать. или хочет, но не имеет сил. скорее всего, правдив второй вариант. дос-кун другой. он сказал ему: — превосходно. ... — ты идешь против воли бога, и сражаешься, чтобы утратить себя. он понял. попал в самую суть. гоголь осознал, что дос-кун - его самый близкий человек; единственный, кто его способен понять. но с этим пониманием совладать нелегко. оно новейшее и странное. оно отталкивает и притягивает кипящим интересным предношением. николай подумал, что обжегся... и заметил кое-что еще. все чувствующее страдает в нем и находится в темнице; но его воля всегда приходит к нему как освободительница и вестница радости. воля освобождает: таково истинное учение о воле и свободe. это начало неописуемой ненависти. неописуемой.. это не значило огромные размеры сошедшего с головы гнева - право сказать, гоголь вообще не уверен, что гнев его реален и вообще можно существовать, как и все остальные появления в настоящих мыслях; это значило, что ее настолько невозможно рассказать и показать. крайняя форма любви-ненависти больного человека. прежде всего, раздражения к себе. опущенный на плечи гоголевский плащ. витает в воздухе наитеплейшая забота и какая-то непритворная осторожность. не лишняя вовсе: достоевский может открыть сейчас глаза, пробудившись ото сна, нездорово занимающего меньше половины от всей нормы... будто и сам не пренебрегает, но это в меньшей мере. взволнованное удаление из рабочей комнаты тихими шагами не остаётся незамеченным, да только того недостаточно. достоевский, просыпаясь, выдавливает свою самую приятную, признательную, обязанную, теплую, мягкую, добрую, любящую и любимую, расслабленную, спокойную, невероятно милую душе улыбку. — ты здесь ещё, николь..? — виноватость розы улетучивается, объективность доступна для обоих. идиллия. возможно была бы той, но упрямо выворачивается та депрессивно известная грязная реальность. так побудь же ты проводником из нее, пожалуйста. — иди сюда. на этом же месте можно и исчезнуть. быстро удалиться. прикинуться отчаянным, глухо-немым, невнимательным, слабым, уставшим. нет, так просто нельзя было. — прости? — намеренно глупо переспрашивает названный николей, улыбаясь так, словно ничего сейчас не делал и появился здесь совершенно случайно. — я думал, ты спишь. повторись, пожалуйста! — такой предсказуемый... — достоевский смеется себе в руку тихо, но достаточно громко, чтобы его просто услышали. — я говорю тебе, иди сюда. в срочном порядке. — ночь-ночью.. темно-о! — в ответ тема естественно переводится, на словах лишь все меняя. гоголь, покорно и быстро, появляется здесь, рядом; и быстро не потому, что использует способность. эта скорость достигается на ногах. — а ты, мой дорогой, засыпаешь буквально за столом. раскроешь секрет, почему так? — нарисованная любезность смешно скрывает за собою эту заботу. эту, такая странная она, родна-мила, огромна. — кажется, я понял! около двух дней, вроде, работаешь. вот так. не отрываясь. — верно... — ему лицо-в-лицо поворачивают. уставший федор не перестает быть федором. красивым и любым. бледным, если кому интересно, еще и каким-то синим, и на тень это сослать нельзя. — я тебя тоже понял. — что же этот прекрасный понял, а? что спать пора. — то объективное мнение не подверглось критике бы никогда. это тон николая. — я опять знаю! подняться и спать - вот о чем мечтает... а я же так предан ему, значит - помогу. только поможешь ты потом себе. точнее - не поможешь. отрезаются все пути становления здоровым и осознанным. а себя ты никогда не захочешь узнать настоящего. единственное, что понимаешь, так это то, что шипами почему-то внутрь растешь, и как-то вовсе не смешно все получается. посмотри на себя в зеркало, успокойся и присядь на место, ты ничего там не увидишь, потому что дырами в коже порос и не собираешься выходить. это не свобода и не лучший мир для всего мира. лицемерия под соусом чистой-больной правдой видели столько, сколько в мире любого вида воды, и оно почему-то продолжает действовать на ума; хотя, известно - неграмотности предостаточно тоже. достоевский роняет слезу. смотря на лицо под ненужным гримом и картами, причем хотелось бы упомянуть и улыбку, ему становится жалко. жалко дни сегодняшние и обстоятельства дел. гоголь - человек тот, без вопросов; мешало лишь все, что образовывало их вокруг как такую отвратительность и связицу одновременно. нагнетание схоже уходу с ума, страшно было настолько сильно, что внутренности растворялись кислотой-подлостью в непонятные крупинки нездравого смысла. пугало-отчаяние заполнит эту чёртову японскую йокогаму, где из родного сердцу будут лишь криминал и короткие темные волосы, скрывающие драгоценные пурпурные глаза усталого взгляда. мечталось жить не здесь, а где-то там, может, даже изолироваться от всего на свете... расценивать себя как пушечное мясо будет страшным делом, думая и о том расположении мира без чертовых способностей и некрасивого разделения из-за них. способности. эсперы сильны, объединены и практически неукротимы. идея федора помахивает на грустно признаваемую, но любую утопию, в которую из-за этого оттенка невозможности и верить очень сложно. всегда есть те, кто верят, их надеянные глаза смотрят по-разному, потому что сами люди до пугающего в душу разные. кто-то усталый взгляд тебе дарит, кто-то блаженный, кто-то такой... необычный: сощуренный, улыбающийся, резкий и нежный вместе, а рука, что протягивалась с влюбленной осторожностью, сразу становится захваченной без лишних слов. он естественно любил федора, получая внезапно это бесконечное и в ответ, несмотря на свою краткость и общую холодность. это принятие было настолько отвратительно чужим, что, увы, ставим "но" : воспитание обширного социума вышибет из тебя всю необычную добрую дурь получше дробовика, твоё доверие упадет настолько, что никогда не встанет, погрязнув в черной жиже отвращения и непонимания. оба смотрят в зеркало, оба не заслуживают и не могут достать мысль - почему же? горькие судьбы должны притягиваться и чувствовать блаженство от собственного похожего опыта? нет, гоголь лучше умрет, чем признает, что его готовы видеть так, как оно на самом деле есть. убить себя.. одним из вариантом всегда было страшное "убить себя", только он хотел избавиться от чужих волнений быстро, а так их появится только в несколько раз больше, и, как бы по-идиотски не признавалась такая эмпатия, что после отключения отключится сама неминуемо, все равно не хотелось обрекать демона на такие адские страдания. заслуживает? нет, ни разу. все должно перевернуться в хорошее, в лучшее, в прекрасное для него - это соответствие, вроде как, вполне оправдано и не осуждаемо. правда, избавления никогда не найдешь, если не прикончишь производителя переживаний быстрее собственного духа в этом теряющем форму теле. вздрагивать в этих нескольких прикрытых, охраняемых стенах, может, тюрьмы или своего же мирового ограничения.. вздрагивать одинаково и незаметно, и очень явно, отличать неискреннюю улыбку от самой правдивой на свете. по крайней мере, пока гоголь рядом и по-своевски несет веселую пугающую чушь, федор может прикрыть уставшие глаза и снова тепло одарить ожидаемого гостя приподнятыми уголками губ. — я прощаю тебя, — с них срывается это же. самое хорошее, милое и мягкое, к чему можно было и не привыкать этому высокому хаотичному клоуну. но он не привык до этих пор - и не привыкнет никогда в своей бездарной жизни, лишь внешне наполненной хитрой радостью. — николай, я прощаю тебя. не к этому же стремился. лучше бы не повторять эту чертову фразу с чертовым обращением, от которой ноги сводит. лучше бы закрыл свой рот и сидел в неприятной тюремной одежде молча. лучше бы даже не смотрел. или даже не родился бы на свет. достоевский, откати время назад, он не выдержит твоего давления, не лезь с пониманием и просто успокойся. как бы оно не было нужно, оно не нужно. парадокс, диссонанс, отвращение, любовь, ненависть. гоголь сейчас только понял, что стоял, как намертво замороженный, без "нарисованной" улыбки шоумена. стоял обычно. как самый больной в мире человек с самым больным в мире человеком. — давай же, дос-кун! — разрывом льется обеспокоенная реплика, перевесив эту уязвимость своей активностью и такими же резкими действиями. николай говорит всегда одинаково, совершенно не меняясь, будь это диалоги тет-а-тет рядом с ним или же, наоборот, людное место, правда там уже приходится быть громче. — время идет, а ты тут все сидишь! все по твоему плану, правда? — внезапно последнее говорит слишком тихо, серьёзно, но с нотками усмешки в голосе, что вовсе злобной не была. наклоняется еще к лицу чужому... — по твоему? — подозрительно спокойно уточняет федор, на свой же вопрос кивая головой и умиротворенно глядя спутнику жизни прямо в глаза. в два глаза. карта под видом ошибочного потока ветра, которого тут никогда не было, слетает и позволяет делать все. — все в порядке, не сомневайся. пожалуйста. туманно... как же мерзки воистину нежные слова. найдёт ли объяснения? что ж такое в голове творится у смельчака-весельчака, насколько сильно он тронулся умом, что сгинается под банальными словами, которые заслуживают все по праву рождения? — я и не беспокоюсь, мой друг. спасибо, что проявляешь заботу до сих пор! — гоголь, едва договаривая это, резко разворачивается.