Храм наших тел

Слепило глаза, как если бы стены были увешаны зеркалами. Манджиро плохо спал. В последний раз более-менее — когда Сенджу сопела рядом, ее футон был так близко, лунный свет падал на ее ресницы, и они казались такими нежными, пушистыми и серебристыми, что к ним хотелось прижаться губами. Но он боялся ее разбудить. Ее сон был сладким и безмятежным, как у младенца. Тайная зависть брала его за душу, ведь так спать мог лишь человек, что чувствовал себя в безопасности. Неужели она доверяла ему? Не похоже. Тогда что?.. А впрочем, важно ли это? В комнате тогда стояла жара. Дом четы Сано — старый традиционный дом, на первом этаже уже гнили татами и сыростью покрывался низ сёдзи. Но на втором этаже всегда было тепло, особенно если задвинуть фусуму. Румянец, заливший щеки Сенджу от духоты, был восхитителен. Случается ведь и так — человек красивый покажется порой еще прекраснее. И Майки не сдержался тогда. Просто не мог по-другому. Поцеловал ее веки — она сонно простонала и перевернулась на спину, но не проснулась. Он долго улыбался, разглядывая ее аккуратные брови, чуть вздёрнутый нос и пухлые губы. А потом уснул. Проснулся в раздражении, но меньше, чем обычно. Кошмары ему все же снились редко. Просто сон был поверхностным и беспокойным. Но когда Сенджу ушла, странные, страшные сны стали преследовать его. Один из них запомнился особенно сильно, потому что был связан непосредственно с ней. Все та же комната, в которой они спали. Только Манджиро воспринимал ее как-то по-другому, она плыла перед глазами, как если бы погрузилась под воду. Хочется дотронуться и узнать, так ли это, но тело Манджиро тяжёлое, почти неподъемное. Они говорили — как всегда о каких-то материях, которые нельзя было пощупать или проверить, но они находили в этом какое-то удовольствие для себя. Не зря ведь соулмейты. Манджиро не помнил, как они дошли до этой темы, но он вдруг заговорил против воли, и неожиданно осознал, что эти-то слова ему необходимо было от кого-то услышать. Как итог: он услышал их от себя. Но не то чтобы это плохо. Его все устраивает. — Вся правда в том, что человек не хочет умирать, поэтому он потрудился придумать религию, теорию перерождений и квантового бессмертия. У истоков всегда — страх смерти. Сенджу, лежавшая почему-то не на футоне, а на холодном полу, лениво наклонила голову и посмотрела на него с таким сомнением, словно он утверждал, что знает будущее. — Хочешь сказать, что люди боятся смерти настолько сильно? — А чего бояться, если не смерти? Смерть равна неопределенности. — Поэтому дети боятся темноты, — она благосклонно кивнула и, кажется, начала его понимать. — Потому что не видно, кто прячется — друг, враг или тень собственного одиночества. Манджиро стало чуть легче дышать, словно его лёгкие стали постепенно наполняться кислородом. — Тень одиночества — это ты хорошо сказала. — Мне холодно, — Сенджу поёжилась, и Манджиро осознал, что он полуголый, как и она, лежит на полу. — Вот что для меня такое одиночество. Поэтому я согрею тебя, если это поможет развеять пустоту в твоём сердце. Манджиро заозирался по сторонам: он хотел предложить Сенджу сесть на дзабутон, сыграть в го или выпить саке, чтобы согреться, но в комнате не оказалось ничего. Вообще ничего. Будто секунду назад оно было, а затем растворилось в небытие. На него накатила волна лёгкой паники, но отхлестнула так же быстро. — Бесполезно, — Манджиро понял, что этот холод пронзил его душу давным-давно — он уже к нему привык настолько сильно, что перестал его замечать. — Но это не значит, что мне не стоит попытаться, — Сенджу перекатилась к нему и нависла сверху — ее волосы щекотали его лицо, а облачко дыхания опаляло щеку. — Столько поэтов воспевали тепло женского тела не просто так. — Я не поэт. — А я не теплая. Манджиро проснулся в липком поту. Холод. Сенджу была холодной, как мертвец. И это его так напугало, что хотелось закричать — на отражение в зеркале, на портрет Шиничиро на первом этаже или на разбитую бутылку саке, которую он не удосужился убрать. Хочется, чтобы Сенджу пришла. И они занялись любовью много, много раз.

***

Сенджу отвратительна сама себе. Позавчера она трахнулась с Манджиро Сано, несмотря на то, что он говорил и что делал. Он читал ее дневник, мучил ее, и при всем уважении к себе она его не простила. Но почему осталась у него на ночь? Почему скрепила связь? Вот теперь они неразлучны во веки веков — и ничего с этим не попишешь. Неловко было признавать, что ей понравилось. Было больно, но у нее возникло чувство, словно она, наконец, выполнила свой долг. Если они предначертанные, то им нужно уметь уживаться друг с другом. Но что, если она не хочет? Что, если ей страшно? Похоже, это никого не волнует. Такеоми — в том числе, раз он обрушивает на нее лавину вопросов, когда она возвращается трезвая, как стеклышко, и усталая, как студент меда после сессии. Вакаса в очередной раз заступается за нее, а она укладывается спать и дремлет до вечера. Дремлет — потому что ее стабильно крепкий сон прекратился с тех пор, как она переночевала у Манджиро. «Это все из-за тебя!» — Сенджу злится и рвет в клочья исписанную тетрадь, в которую она решила выплеснуть свои чувства. Плевать на какие-то интересные формулировки. Она больше не будет вести личный дневник. Если ей захочется написать о чем-то, то она это выбросит после того, как ей станет легче. Но проблема в том, что легче не становилось. Образ соулмейта был навязчивым. Он преследовал ее, как тень — неотрывно и беспристрастно выжигал на ее затылке взглядом клеймо. Сколько бы Сенджу не мылась, не могла избавиться от ощущения преследования. Эта пытка продолжалась три дня, пока Манджиро не постучал в дверь. Она открыла, заранее зная, кто там. Что-то неправильное, что-то пугающее было в том, что Сенджу так хорошо чувствовала соулмейта, его приближение и примерный ход его мыслей. С одной стороны близость с ним была выгодной, но с другой… Манджиро отделил прядь ее волос, приблизился и поцеловал. Она не успела отреагировать на это странное проявление нежности, поскольку он выпрямился и почти приказал: — Я хочу увидеть твою комнату. — Будем в расчете, да? — за то, что Сенджу посмотрела комнату его сестры. — Типа того. Манджиро пожал плечами, а девушка нехотя пропустила его в дом. — Ладно. Идем. Но недолго. В этом доме тебе никто не рад. Сенджу посмотрела на него волком, но его это только позабавило. — Даже ты? — насмешливые искорки в глазах злили ее нешуточно. — Тем более я. — Ну-ну, — снисхождение, с которым он заявился на пороге ее дома, больше не злило, а успокаивало. Казалось само собой разумеющимся, что он проведал ее, вторгся в личное пространство, поцеловал волосы и посмотрел так, что у нее предательски потянуло низ живота. Сенджу сглотнула скопившуюся во рту слюну, облизнула пересохшие губы и взмолилась, чтобы Манджиро не обратил внимание на ее неуравновешенное состояние. Впрочем, она прекрасно понимала, что это невозможно. Они же гребаные соулмейты. — Тут миленько, — выдал Майки, закончив осмотр. — Но тебе не подходит. — Да ну? — Сенджу скептически вскинула бровь. Она сидела на кровати и невозмутимо наблюдала за тем, как он рылся в ее вещах. — Просветите меня, мистер Я-Знаю-Сенджу-Лучше-Всех, что же мне подойдет больше? Манджиро распахнул ее шкаф и покидал одежду на пол. — Эй! Ты не у себя дома. — Почти у себя, раз я Мистер Я-Знаю-Сенджу-Лучше-Всех. — Мои приемы против меня же? Ты играешь по-грязному. — Иначе я бы не побеждал. Сенджу хмыкнула и с нескрываемым любопытством наблюдала за тем, как Майки что-то высматривал в ее вещах, а затем, найдя, победоносно вознес несколько нарядов над головой и кинул в нее. Она увернулась, но не поймала. «Только бы там нижнее белье не зачесалось», — подумала она с надеждой и стала рассматривать подобранную им одежду. Черная кожаная куртка, белая ветровка, темно-красное пальто… Сенджу свела брови к переносице. — Я ничего не поняла. К чему ты это вообще? — Красный, черный и белый — такие цвета тебя подходят. — Резонно. А что насчет розового? — Нет. — Нет? — Это цвет твоего брата. Сенджу прикусила язык. Что-то личное угадывалось в этих словах. Цвет, принадлежащий Харучиё. Сенджу бегло посмотрела на свою привычную обитель взглядом гостя. Если речь идёт о цветах, то в ее комнате преобладают холодные оттенки — синий, голубой и бирюзовый. И ей кажется, что ледяное спокойствие океана отражает суть хорошего лидера, ведь поддаться импульсу — как, например, Майки — это проявление гребаной слабости. Импульс — это что-то резкое, что-то конфликтное. Красный цвет, например. А синий — полная противоположность. Так почему же Манджиро выбрал красный? Неужели этот цвет действительно подходит ей? — Я знаю, о чем ты думаешь, — заявил он вдруг. Сенджу с вызовом вскинула подбородок. — И? — Хочешь знать, почему именно эти цвета. — Хочу. Но ты не ответишь. — Ещё немного. — Что? — Ты меня почти приняла, раз стала понимать. Осталось ещё немного. Так проще жить, не думаешь? — Выбирать простой путь — удел слабаков. Сенджу ощетинилась. Иногда простота Манджиро выводила ее из себя. Есть темы, которые лучше не поднимать, но для него правил не существовало. Чувства такта, очевидно, тоже. Сенджу действительно стала лояльнее к нему относиться после ночи задушевных разговоров и их первого раза, но… Об этом стоило бы умолчать! Разговоры опошляют. Разговоры лишают момент таинственной недоговоренности. Рушат… декорации? Сенджу прикусила губу. Не может быть такого, что она в той же степени, как и Манджиро, строит иллюзии. Нет-нет-нет! Это слишком неприятная правда. — Выбирать путь наименьшего сопротивления — удел мудрецов, — парировал Майки. Что Сенджу удивляло, так это отсутствие самодовольства в его словах. Он говорил это, потому что действительно так считал, а не потому, что хотел поставить ее на место. — Как я и говорил, человек не всегда властен над судьбой. Ты не могла, даже если бы очень захотела, выбрать своим соулмейтом кого-то другого, поэтому все, что тебе оставалось — принять данность. Когда принимаешь, начинаешь даже получать удовольствие, разве нет? Не похоже, чтобы ты очень страдала, когда мы… — Заткнись. Манджиро расплылся в истинно дьявольской ухмылке. О, как она была ему к лицу! Словно он родился с ней, но позабыл о том. — Как скажешь, — Манджиро встал с пола. — Думаю, мне пора. Не думай, что я стану задерживаться и нарушать спокойствие жителей этого дома и дальше, раз уж мне здесь не рады. Сенджу указала на помятую одежду. — А убрать за собой не хочешь, не? Лицо Майки озарила детская улыбка — полная противоположность той, что он продемонстрировал недавно: — Считай, что это моя ма-аленькая месть. Сенджу не стала его провожать. Только когда дверь в прихожей захлопнулась, она поняла, что он имел в виду. Бутылка саке. Она так и не убрала осколки. Сердце в ней совершило отвратительный кульбит. Она понадеялась, что Манджиро не поранился — он же такой невнимательный.

***

Самое унизительное в скрепленной близости — это невозможность ей сопротивляться. Сенджу наведалась к Майки на следующий день после его визита с низко опущенной головой, как преступник — на плаху. Ноги она и вовсе волочила так, словно за них держались души из ада. — Что с настроением? — задорно спросил Майки, у которого, похоже, все было в порядке. Сенджу не ответила. Они молча пообедали и посмотрели какой-то биографический фильм про небезызвестного художника из Ватикана — до жути скучный, стоит заметить. Стараясь развлечь гостью, Манджиро усадил ее на дзабутон и поставил перед ней на низкий столик доску для игры в го. По бокам — коробочки с фишками. По классике — черные и белые. Сенджу неприязненно сморщилась, как морщится каждый гордец, столкнувшись с чем-то ранее неизведанным. — Сыграем? — Манджиро улыбнулся так, словно это предложение было крайне заманчивым. А вот знать, что играть она не умеет, ему вовсе необязательно. Давать новый повод для насмешек вовсе не хотелось. — Нет. — Почему? — Го сложнее, чем шахматы. — Никогда бы не подумал, что ты боишься сложностей. Или ты не умеешь играть? Сенджу сжала в потных от волнения ладошках ткань юбки. Если он ее разоблачил так скоро, то лгать нет смысла — все равно же заметит: — Второе. — Ты даже произнести это не можешь, — он усмехнулся не то чтобы с издёвкой, но Сенджу это малость задело. — И признать свою слабость? Да ни за что! — Сенджу, что-то не уметь — это не проявление слабости. Слабость — это нежелание учиться. — Слышу от того, кто утверждал, что сила важнее всего. — Харучиё любит настольные игры: и го, и сёги в равной степени. Это он научил меня, но не тебя — родную сестру. Почему? Сенджу нахмурилась, что грозовая туча. В плечах ее появилось какое-то напряжение — она непроизвольно сгорбилась, остро ощутив свою уязвимость. — Спроси у него, если так интересно. Мне откуда знать? — Дай руку. — Зачем? — Руку, — повторил Манджиро с нажимом: в тоне его прорезались повелительные нотки, и Сенджу была вынуждена подчиниться. Он чуть помассировал ее запястье и поцеловал выпирающую от худобы косточку. На немой вопрос он ответил, отпустив ее: — Ты слишком напряжена. Расслабься. Я тебя не съем. Сенджу раздражённо фыркнула — ничто не скроется от его зорких глаз: — Будет весело, вот увидишь. Правила игры довольно просты: два игрока ставят камни на доске, и выигрывает тот, кто окружил больше территории доски. Камни ты ставишь не на квадраты, а на пересечение линий. Визуально все понятно, но, если быть откровенной, Сенджу не желала вникать. — Камни — забавное название для фишек. А сама игра чем-то напоминает шашки наоборот. — Есть такое. — Камни есть нельзя, да? Это противоречит правилам. — Можно, но об этом чуть позднее. — Какая скука! Шашки эпичнее. — В отличие от шахмат, в Го ты не разыгрываешь классические комбинации. Каждая партия отличается друг от друга. — Раз так, то шахматы — это не стратегическая игра? — Именно. Больше логическая. — Но я всю жизнь слышала обратное! — И что? — И что?! Мой мир только что перевернулся! — Поздравляю. Это полезно — менять угол зрения. Сенджу приоткрыла рот, словно порвалась возразить, но заглотила наживку, подавилась — и не смогла сопротивляться дальше. Манджиро остается только потянуть за леску — и вынырнут все ее оправдания. Он был поразительно спокойным и поразительно сосредоточенным, когда раскладывал фишки. Его пальцы — чуть шершавые — двигались с таким знанием дела и с такой осторожностью, что ей на миг стало завидно, что она — не одна из этих фишек. — Возвращаясь к вопросу о камнях, которые можно съесть. У каждого камня есть дамэ — пункты дыхания. Например, у этого камня… Несмотря на уютную обстановку, которую изо всех сил старался поддерживать Манджиро, напряжение в плечах Сенджу не ушло. И, слушая его размеренный голос, она, наконец, поняла, в чем дело. Неравенство выводило ее из себя. — Хватит, Манджиро. Эффективность обучения зависит от того, кто тебя обучает, а не как. — Меня ты воспринимаешь как соперника. Есть что-то унизительное в том, что соперник учит тебя новому, да? — Кто бы сомневался, что ты меня понимаешь. Если бы на твоём месте был Вакаса, я была бы не была против. Он мой учитель с самого детства, но ты… — Чем я хуже него? — Сенджу не понравилось, как это прозвучало — как принуждение к оправданию, а Сенджу не за что было оправдываться. — Дело не в том, кто лучше или кто хуже. Не мне тебе это объяснять. — Ты назвала Вакасу прежде, чем назвала брата. Какие у вас отношения? А, вот оно что. То ли плакать, то ли смеяться. — Ревность тебе не к лицу. Мне противен этот разговор. — Я не ревную, — его отрицание лишь усилило ее желание уйти. — Я не желаю признаваться в своих слабостях, но ты, заметь, тоже. Просто слабости у нас разные. Легко упрекать меня — ты бы лучше за собой следил, вот правда. Она встаёт на ватных ногах, но Манджиро перегибается через столик, роняя фигурки, и хватает ее за запястье — то самое, которое он поцеловал: — Сенджу. Ты не уйдёшь. — А ты не остановишь меня. — Разве? — Мы с Такеоми не так близки, как многие думают. Вакаса заменил мне старшего брата, даже обоих, но не более того. Я не понимаю, почему должна оправдываться за то, что к нему чувствую, из-за твоей мелочной гордости. Когда мне было больно, со мной был Вакаса, а не ты. У тебя нет права ревновать и нет права удерживать меня силой. Он действительно больше не удерживает ее. Но когда она переступает порог его дома, запястье предательски горит.

***

В чем Такеоми был прав, а в чем — виноват, судить, наверное, не ей. Он всегда делал все в меру своих возможностей. Старался ради них с Харучиё, а чем они ему отплатили? Неблагодарностью, хамством и скрытностью. Но как иначе, если между ними не наладились теплые семейные отношения? Говорят, «насильно мил не будешь», но и насильно не сделаешь милым сердцу человека, который таковым не является. Иногда Сенджу казалось, что Такеоми нравится ее отчитывать — он таким образом поддерживает призрачную иллюзии их единства. Мол, я старший брат, поэтому забочусь о тебе и читаю морали. Но Сенджу давно выросла. И аники давно перестал быть для нее авторитетной фигурой. Возможно, поэтому Харучиё ей был ближе — он был искренним в своем нежелании поддерживать с ней связь. Если бы он захотел восстановить их узы, то был бы так же честен в этом, как и в неприязни. Такеоми — другая история. Он словно доказывал самому себе, что хороший брат. Что с ним все в порядке. Что не было тех лет, потраченных впустую. Но пробел такой величины не восполнить — хочет он того или нет. Поэтому, когда он обрушивает на нее свое праведное негодование, она не удивляется, и лишь продолжает заниматься повседневными делами. — Ты вновь ходила к нему. — Он мой соулмейт. Что в этом странного? — Он убийца. — Правда, что ли? Не знала, что он уже убивал, он мне об этом не говорил. Сенджу ходила по дому, выполняя несколько дел одновременно — развешивала белье, пробовала мисо-суп, следила за временем и протирала пыль на полках. Такеоми же плёлся за ней хвостиком, как ребенок, рассказывающий матери о первом школьном дне. — Но он способен на это. У него глаза убийцы. — Да что ты? А у тебя глаза одержимого. Может, мне вызвать экзорциста? — Очень смешно. — Кто сказал, что я шутила? Вот Вакаса бы меня поддержал. Лучше принять истинного, чем бегать от него остаток жизни. Сенджу улыбалась, когда вспоминала Вакасу — его образ был для нее светлым и значимым. Единственный человек, которого она могла бы назвать настоящим братом, который ее никогда не предавал и не отрекался от нее. Было бы чудно, окажись они истинными. Но судьба распорядилась на свой лад. — Значит, Вакаса дурно на тебя влияет. Но у всего есть грань — черта дозволенного, которую ни в коем случае нельзя переступать. А аники только что через нее перепрыгнул. И очень, очень зря. Доселе Сенджу забавлялась с ним, но теперь она была настроена сурово: — Вакаса меня воспитал. Он, а не ты, Такеоми. Поэтому я прислушиваюсь к нему. Не тебе рассуждать о том, кто на меня дурно влияет, а кто — нет. — Ты просто не понимаешь, с кем связалась. Конечно! А теперь она инфантильная дура, которая понятия не имеет, что из себя представляет мир гопников. — С меня довольно. Если ты хочешь меня защитить, то стоило проявить инициативу раньше. Ты не возражал, когда я создавала группировку. И тебе, похоже, было все равно, что я могла пострадать. Имели значения лишь твои долги, которые угадай кто помог тебе закрыть? — Будешь мне до конца жизни это припоминать? — А почему нет? Имею право. Сенджу вышла из гостиной и толкнула дверь — та закрылась с приглушённым хлопком. Такеоми не последовал за ней. «Пусть подумает о своем поведении больше, чем пять минут, хотя бы раз».

***

А в пятницу на непобедимого Майки совершили покушение. И Сенджу даже не нужно было спрашивать чьих это рук дело. — Ты плохо выглядишь, — заключила она, увидев соулмейта после операции в воскресенье. Она принесла мандарины и положила их на прикроватную тумбочку к другим подаркам — очевидно, навестили Майки многие гораздо раньше, чем она. — Потому что ты не приходила, — буркнул он. Если бы Сенджу знала его чуть хуже, она бы решила, что равнодушно, но сейчас усмотрела в его тоне обиду. — Я пришла как только смогла. — Ложь. — Не ложь. Посмотри на меня. Я переживала за тебя. И если бы я хотела устранить тебя, то точно не таким образом. В тебя стреляли со спины — это подло. — Очень. — И ты страшно зол. — Страшно. — Потому что не хотел умирать. — Не хотел. — Почему? — Я хотел провести с тобой чуть больше времени. Сенджу недоуменно покачала головой. Чепуха какая. Сущая нелепица. Он шутит, наверное, — вот ещё немного, и они посмеются над его словами, но на губах Манджиро — ни тени улыбки, только бесконечная усталость. — Я не могу быть причиной твоего существования. — Но ты уже стала. Ничего не поделаешь. Сенджу торопится выйти — только бы глотнуть свежего воздуха, и она тут же вернётся. Нужно привести мысли в порядок, пока совсем не разбежались, как таракашки. — И вновь сбегаешь? — вдогонку ей так сипло, так жалко, словно он вот-вот надорвётся, пока догонит ее. Но догонять не нужно. — Иногда побег — это лучший выход. Лучше я подумаю, чем сейчас наговорю глупостей. — Я прощаю тебе все эти глупости. Заранее. Только останься. Сенджу лукаво прищурилась. Кто-то сказал: «Грех не воспользоваться чужой слабостью». И Сенджу решила, что самое время. — Ты помнишь мое условие? — Сакэ в холодильнике у меня дома. И, кстати, я купил кальвадос. — С этого и надо было начинать, — она почти застенчиво улыбнулась и села на кровать — ее бедро коснулось его колена под одеялом. — Когда откроем? Сразу же после твоей выписки? И с каких это пор она пристрастилась к выпивке? Некоторые утверждали, что соулмейт поменял их в положительную сторону, но Сенджу — в отрицательную. Ведь когда они впервые встретились в храме Сэнсо-дзи — Майки распивал сакэ и подавал ей плохой пример. — После битвы трех небожителей. — Ладно. Я подожду. Дверь распахивается, а Сенджу боится взглянуть на посетителя. Им может быть кто угодно. Однако в следующую секунду нужда в установлении его личности отпадает — его голос Сенджу узнала бы из тысячи: — Здравствуй, Манджиро. Надеюсь, ты идёшь на поправку. У меня есть новости, — такой спокойный тон. В нем ни капли яда, только бесконечное уважение. Сенджу едва заметно приподняла подбородок, чтобы не дать волю слезам. Миг — Манджиро увлек ее в долгий поцелуй, зарылся пальцами в ее волосы, и, когда она отстранилась, лизнул ее мокрые ресницы, как бы говоря: «Я рядом». Сердце в ней забилось на вылет, угрожая пуститься в свободный пляс. Всё-таки родство душ — это магия. Безусловная и неповторимая. Манджиро понял, что причина ее слез — братец. Она не хотела, чтобы он застал это зрелище, поэтому Майки ее… спрятал? Пока он ее целовал — было так тепло и безопасно, как медведю в берлоге или новорожденному котенку под брюхом у матери. Сенджу и не думала, что иногда стать беззащитным существом и полностью довериться другому может быть настолько приятно. Харучиё прокашлялся, и то, что он все видел, показалось ей до жути смешным — хотелось расхохотаться в голос. — Смотрю, ты не один. Я загляну позже. — Нет. Говори сейчас — зачем пришел. — Ты уверен? — Харучиё скосил глаза на нее. Они с Майки пересеклись такими многозначительными взглядами, словно оба хранили от нее какой-то секрет, и ей это очень не понравилось. — Ты ставишь под сомнения мои решения? — Нет. Прости. Сенджу никогда не видела Харучиё таким покладистым, как выдрессированный пёс, даже пасть раскрывающий только по указке хозяина. Это расстроило ее. Такой власти над ним не имеет даже собственная семья, а Майки подчинил его себе, не прилагая усилий. Харучиё подошёл ближе, но сохранял дистанцию: — Из-за нападения на тебя участились стычки между бандами. «Рокухара» в них почти не принимает участия — Саус их там всех в узде держит, даже братья Хайтани и Какуче пляшут под его дудку, как долбаные клоуны. — Не оттягивай. Ты ведь не о «Рокухаре» пришел поговорить. Харучиё неловко прочистил горло, словно его поймали с поличным. — Верно. Боюсь, ждать больше невозможно. «Брахманы» и «Свастоны-Канто» хотят сразиться. Это неизбежно. И чем скорее это произойдет, тем лучше. Что до последнего короля — единственного, который здесь не присутствует, то ему плевать на Сенджу, его волнуешь лишь ты. Дай ему бой — и на этом все закончится. Сенджу ахнула, зажав рот рукой. — Ты же не хочешь… — Умолкни, сестра. Сейчас я говорю, — рявкнул он, но его тон упал на октаву, стоило вновь обратиться к главе: — Лучший вариант — не довести все до вашего поединка, раз причинить друг другу боль вы все равно не можете. Сенджу лучше не участвовать. — Что? Но я не могу так подвести… — Ты подведешь своих людей, если до битвы кто-то узнает, что вы соулмейты. — Но мы не были осторожны. Возможно, кто-то видел, что мы навещали друг друга. Наверное, о нас ходят слухи — я не знаю… — Ты права. Слухи ходят. О том, что вы трахаетесь. Но одно дело трахнуться с врагом пару раз, и другое — трахнуться с соулмейтом. Пока живет сказка про случайный секс, живет и миф о том, что тебя принуждают. — Хару, но это… — Ты скажешь — разжигать вражду между бандами, а я скажу — разжигать интерес. Он и сам, поди, распространяет эти слухи. О том, что она жертва. Это ведь равносильно провокации ее людей. Они постараются опровергнуть эти слухи дракой, чтобы очистить ее доброе имя. А Манджиро не препятствует Харучиё творить беспредел. Значит, его все устраивает. Какой он подлый и не стесняется этого — краснеешь от злости. — Ты не можешь так поступить со мной. Для Хару-нии было выгодно извлечь из ее связи с Манджиро максимум — и он сделал это. Наверняка в отместку за ее своеволие. — А кто мне запретит? — Ты мог бы подумать о моих чувствах. «Мог бы, но не стал», — это мысль накрывает лавиной. Неприятное и болезненное осознание, но необходимое. — А ты — о моих, когда… Санзу забылся и позволил себе лишнего: Манджиро тоже был здесь. И терпеть такое отношение и дальше не намерен. — Харучиё. — Да, Майки? — Ты забываешься. Она теперь не просто твоя сестра. Она моя женщина. Разговаривай с ней как подобает. — Моя оплошность. Прости, Сенджу. Больше такого не повторится. И такого больше не повторяется, ведь Харучиё усиленно избегает ее, когда она — с Майки. Ей приятно, что выбор сделан в ее пользу. Наконец-то она, а не кто-то другой.

***

Давно они с Вакасой не говорили вот так по душам — такое чувство, что вечность. Поэтому, когда они собираются в квартире Вакасы, Сенджу чувствует трепет бабочки, пойманной в силок, во всем теле. Сначала все было хорошо, но девушка предрекала катастрофу — она просто спряталась в тени, как вор, выжидающий своего заветного часа. — Простишь его? — Вакасе не нужно было уточнять — кого. Сенджу размешала сахар в кофе, приготовленном для нее, и понуро склонила голову. Говорить ей об этом жутко не хотелось, но она не могла подвести Вакасу: иногда она забывала, что если Такеоми плохой брат, это не значит, что он плохой друг, союзник или любовник. Без этого разговора они далеко не уйдут — как бы неприятен он ей не был. Нужно расставить все точки над «i». — Мне нечего ему прощать. Он покусился на Манджиро, а не на меня. — Не просто на какого-то Манджиро, а на твоего соулмейта. — Ну да. Спасибо, что уточнил. Весь мир почему-то считал своим долгом напомнить ей о том, что они с Манджиро не мимо проходящие люди, а соулмейты — и Вакаса туда же. О, как велико это звание — дарованные друг другу небом, предначертанные судьбой! Какое множество возможностей оно открывает перед людьми. Сенджу кажется, что соулмейтам люди придают слишком большое значение. Манджиро не то чтобы принес ей непосильное горе, но непосильные переживания — это уж точно. Он совершенно не берег себя. Такими темпами он умрет молодым. Она тряхнула головой, возвращаясь в реальность. — Не язви. Ты же в бешенстве — это видно невооруженным взглядом. — А как иначе? Он же захотел забрать у меня моего… — язык не поворачивался озвучить чувства сердца, но все было понятно и без слов — ее заикания были настолько очевидным, что делалось тошно от собой себя, — моего… — Твоего?.. Так и думал. Ты признала его как своего. — У меня не было выбора. И ведь это почти не ложь! Рано или поздно им пришлось бы скрепить связь. — Но ради приличия ты могла бы строить из себя неприступность подольше. — Надеюсь, ты шутишь, — она скривилась. — Манджиро бы не купился на такой дешевый фарс. Сенджу никого из себя не строила и упрямилась потому, что это было в ее характере, а не потому, что она была бессовестной кокеткой, которая тянула кота за хвост. — Конечно, шучу. А вот ты, похоже, защищаешь его на полном серьезе. — Просто меня обижает лицемерие Такеоми. Он всегда был таким? — Нет. При Шиничиро — другим. — Хотела бы я и познакомиться с этим «святым» дураком. — О мертвых либо хорошо, либо никак. — Вообще-то «либо хорошо, либо только правду». Мои слова — правда голимая. Поспоришь? — Ты не знала его так хорошо, как знали мы. Напряжение росло по геометрической прогрессии. Образ основателя «Черных драконов» без преувеличения для многих был свят, как икона. Сенджу частенько подтрунивала над этим — ну, не могла удержаться, потому что не разделяла всеобщего обожания и благоговения. Обычный парень, ей-богу. — Но это не мешает составить мне его независимый от вашего обожествления портрет. Безусловно, он оказывал на окружавший его сброд неоспоримое влияние, но это не делает из него великого человека. — Иногда этого достаточно. И с каких это пор своих же ты стала причислять к сброду? — Заразилась от Майки аристократическим снобизмом. — Снобизм и Майки? Интересно, — втайне Сенджу взмолилась о том, чтобы они перевели тему: да хоть до диктаторских замашек Манджиро, только бы не о психологии его старшего брата. — Я сказала Такеоми, повторю и тебе: я знаю его лучше вас. — Знаешь, и, тем не менее, это не мешает составить мне его независимый от твоего обожествления портрет. Сенджу усмехнулась. Заметно повеселела. — Один один. На том и порешили. — Сенджу. Не вздумай говорить с Майки о Шиничиро так, как поговорила со мной. — Но я уже. — И что? — И ничего. Шиничиро мертв, а я жива, понимаешь? Я могу согреть его, если ему холодно, Шиничиро — нет. Вакаса так и замер в кресле — даже не моргал. — Да, Вакаса. Я говорила с Майки о Шиничиро не самые хорошие вещи — и, как видишь, осталась жива. Иногда меня тоже выбирают. Меня, а не призраков прошлого. Вакаса отмер и взглянул на нее более осмысленно. — Какое наказание ты бы назначила Такеоми, если бы у тебя была власть? Власть. Извечная тема. Щекотливая тема. — Не знаю. Я соглашусь с любым решением Майки. — Ты же знаешь, он его не пощадит. — Знаю. И это меня не останавливает. За два дня до покушения Такеоми обозвал Манджиро убийцей, но по итогу сам пошел на такой отчаянный шаг. Что это, если не лицемерие? И не оправдывай его. Такеоми убил не случайно. Не в целях самообороны. Он сделал это намеренно. Захотел отнять жизнь у человека, который не причинил ему ровно никакого вреда. Что это, если не… Ее кожа покрылась мурашками, а голос сорвался. Она разрыдалась, но Вакаса не погладил ее по голове, притянув к груди, как было прежде.

***

Судьба Такеоми должна решиться после битвы трех небожителей. И она решилась. Манджиро, законный король уже «объединенного королевства», издал указ о том, что Такеоми Акаши следует принять судимость — признаться в преступлении одного из верхушки новой группировки «Бонтен». Сенджу была поражена, когда узнала, что человек, за проступок которого Такеоми будет мотать срок — это Харучиё. — Я бы назвала это иронией, если бы это было случайностью. Но ты сделал это специально, — она предъявила Манджиро претензию, сама не понимая ее истоки. Ей обидно за Такеоми? Но она жаждала, что ему воздастся по заслугам — так и случилось. Чем же она недовольна? Неужели она тоже лицемер, противоречащий сам себе, делающий исключение в своих принципах? И сейчас она пыталась самоутвердиться в собственных глазах за счет Майки. Но он вновь понял причину ее переживаний лучше нее самой — и выдал нечто, сбившее с ног, напрочь отбившее желание сражаться дальше. — Тебе лишь стоило попросить меня о его освобождении. Сенджу досадливо поджала губы. Но уже поздно. Следствие идет вовсю. Очень скоро его посадят. Говорить нужно было раньше. Почему он так смиренно принял свое наказание? Неужели действительно совесть проснулась? Раньше Такеоми делал все, чтобы избежать ответственности даже за свои самые гнусные ошибки. — Все было так просто? — И не говори, что не знала. — Догадывалась, но… — Но не захотела спасать его точно так же, как и он не захотел спасать Эму. — Когда-нибудь ты расскажешь мне, что между ними произошло? — Когда-нибудь, — согласился он, плеснув себе в стакан бренди, а ей протянув кальвадос. Она выпила залпом. Приятное тепло опалило горло. Кончики пальцев обдало характерным жаром. Организм, не привыкший к алкоголю, подводил — у Сенджу чуть закружилась голова, и она оперлась бедром о край стола, надеясь, что не свалится с ног. — Почему не пьешь то же, что и я? — Кальвадос не в моем вкусе. Слишком сладко и много всего намешано. — Да ну тебя, — Сенджу улыбнулась и сполоснула пустой бокал в раковине. Кто бы что ни говорил, а кальвадос, хоть и был крепким, пился легко. Однажды она попробовала его без ведома Такеоми в рождество — и насыщенный, яркий вкус настолько запал ей в душу, что она мечтала о втором глотке. — Ещё? — Манджиро еще не допил бренди, но уже предлагал ей добавку. Точно спаивает. — Воздержусь. Знаешь, насчет этой ситуации с Такеоми… Ты умный человек, но не настолько, насколько думаешь. Манджиро взглянул на нее снисходительно, почти умилительно, словно игрался с ребенком, ненаученным жизнью. — Дело в том, что я не считаю себя умным человеком. Ты малость просчиталась. — Вовсе нет. Ты можешь врать семье, друзьям, самому себе и даже Будде, но мне… мне врать не вздумай. — Это ещё почему, Сенджу? — У нас одна душа на двоих. Я вижу то, чего не видишь ты. Разве не эту мысль ты хотел донести? — А… может быть, — Манджиро выплеснул остаток алкоголя в раковину. Похоже, напиваться передумал. — Сейчас мне плевать. — Ты совсем раскис после победы в битве трёх небожителей. А как же триумф? Разве ты не должен радоваться? Если бы Сенджу получила все лавры победителя, она бы была счастлива — безусловно и необъятно, поэтому равнодушие Майки уязвляло ее особенно остро, ведь она была проигравшей стороной, униженной и раздавленной. — Радость приносит не столько заслуженная победа, сколько неожиданная. — Черт! Да ты надеялся… надеялся, что проиграешь. Если победы тебя не радуют, а поражения не огорчают, можно ли назвать тебя живым человеком, Манджиро? — Своим вопросом ты уже дала ответ. — Ты мне омерзителен. «Потому что непонятен. Потому что втайне твое равнодушие мне и самой необходимо». — Каждый раз, когда ты осуждаешь меня, помни, что осуждаешь себя, — это не нравоучение, а факт, но Сенджу хочется возразить, как непутевой ученице — и она с трудом сдерживает себя в узде. — О да, ты любишь напоминать о нашем сходстве. — Это то, что нас объединяет. Это неплохо. — Я предпочитаю думать, что я лучше. Стыдно признаться, но Сенджу едва держалась на ногах. Манджиро подвинул стул и силой усадил ее, а сам навис сверху, занимая лидерскую позицию — как ему и было уготовано с самого сотворения мира. Это был естественный порядок вещей. Такой как гравитация или землетрясения на южном экваторе. — В чем же? — Во всем. В том, как я дышу, ем, улыбаюсь, сплю, дерусь, мечтаю… У меня есть близкие люди, у тебя — только ты сам. — Разве ты не мой близкий человек? — Я стала им против своей воли, — очевидно, алкоголь ударил ей в голову, иначе бы она не осмелилась произнести подобное. — Это не одно и то же, если бы я отдалась тебе добровольно. Манджиро скучающе почесал бровь. Песня о давлении — старая песня. — Но ты совершенно точно отдалась мне добровольно. Я не принуждал тебя. Сенджу рывком поднялась с места и, одарив его испепеляющим взглядом, вышла вон, из дома — затем так же скоро вернулась. Манджиро не шелохнулся. — Ты понимаешь, что я имела в виду. Не пытайся меня провоцировать. — Мне не нужно пытаться. Ты клюешь на крючок до того, как он заброшен. — Это… оскорбительно. Зато правдиво. Она заводилась так непозволительно быстро, с полуоборота — и в этом проявлялся ее самый значительный недостаток. — Мне так жаль. — Ты не лжёшь? Я правда так себя веду? Во взгляде Сенджу — паникующем и отчаянном — блеснули слезы мольбы. Она и правда хотела постичь глубину собственной ничтожности. Неужели она настолько жалкая в своей импульсивности? Неужели она так и не смогла приблизиться к образу хладнокровного лидера в своей голове? — Не мне отвечать на этот вопрос, — уклончиво ответил Манджиро потому, что не любил риторические вопросы — а Сенджу задавала их слишком много. Если однажды они заведут семью, то ему придется набраться терпения. — А кому ещё, если утверждение принадлежит тебе? Возьми за него полную ответственность. Ты обещал, что подаришь мне весь мир, но ты солгал. — Я говорил «почти». И я не обещал. — Я понимаю, что ты имел в виду. Но меня не нужно наряжать в красивые платья. Не нужно строить для меня большой замок. Я не хочу быть твоей куклой. Я хочу быть собой. — Никто не в праве запретить тебе самовыражение. — Мое самовыражение — это власть и управление людьми. Это то, чего я хочу. Но я не властвую даже над тобой. Улыбка, словно гремучая змея, скользнула по линии его рта. — Что смешного? Поспорим? Ты даже не слушаешься меня. — Любовь выражается не в послушании, а в правде. Нужно очень любить человека, чтобы не лгать ему. — Смешно, когда человек вроде тебя рассуждает о любви. Манджиро забарабанил пальцами по столу. И на этот раз он ей улыбнулся как солнце. Это было всего лишь легкое движение его губ, но эффект был разрушительным, и он поразил ее совершенно: Сенджу онемела и не знала, что и думать. — Смешно, когда любой человек рассуждает о том, что ему непостижимо: о жизни и смерти, о боге, о любви мужчины и женщины, о перерождении и мистике… Ему не терпелось уйти. Сенджу, заметив это, заносчиво вскинула подбородок и решила удержать его как можно дольше. Она и не догадывалась, что это не вопрос скуки или интереса. Она знала его хуже, чем он ее. Возможно, если бы дела обстояли иначе, ей бы удалось предотвратить заключение Такеоми. Но уже поздно. — Но люди всегда прыгают выше головы. Разве это не наша природа? Майки не клюнул на крючок — она хотела взбудоражить его новой темой, но у него не было ни малейшего желания продолжать разговор. Он зевнул. — Наша или не наша, а сон по расписанию. — Ты вот так оставишь меня? — Ты всегда можешь пойти со мной, — он протянул ей раскрытую ладонь. — Твой выбор не делать выбора и чувствовать себя покинутой, а то и отверженной. — Издеваешься? Зря. Тебе, конечно, лучше знать, что значит быть отверженным… только вот твои, так называемые, «друзья» тебя просто обожают. Они бы никогда не отказались от тебя. Ты сделал этот шаг, чтобы «обезопасить» их, но разве ты не врал себе? Ни одну секунду времени, что они провели с тобой, они не были в безопасности. Благородство, которым ты прикрываешь свое безумие, мне осточертело. Если бы я могла тебя ударить, я бы сделала это. Манджиро опустил руку. Челюсти его напряглись. — Ты зашла слишком далеко. — Я не жалею об этом. Наконец-то ты показал подобие злости. Я так долго ждала этого.

***

Сенджу лежала в полубреду дня три — не меньше. Ею овладела горячка. Пока ты знаешь, что такое боль, ты можешь терпеть ее. Проигрыш подкосил ее душевное равновесие, и она терпела достаточно долго, чтобы назвать себя не трусливой выскочкой. Но чаша терпения переполнилась — и она слегла с болезнью. Она знала наверняка, что Майки навещал ее — чувствовала его присутствие, но не могла протянуть руку к его лицу, поправить ниспадающую на лоб челку (ему давно пора подстричься), шепнуть извинения (если в них был толк) или прижаться к нему щекой. Пожалуй, если она скажет, что хотела умереть в эти дни, то это не будет преувеличением. Ничуть. На четвертый день, когда к ней вернулся аппетит, и слабость в теле чуть угасла — она решила, что неплохо было бы развеяться. Погода на улице располагала к хорошему настроению и лёгкой одежде. Вооружившись учебником для игры в го, Сенджу заявилась на порог Манджиро без спроса, без предупреждения. Дверь была открыта, словно он ждал ее. — Помнится, до всего этого безумия ты как-то сказал, что если я захочу сыграть с тобой, то ты не будешь против. Увесистый томик плюхнулся на стол. Сенджу прочитала его за ночь. Она только-только оправилась от болезни, но уже бросала вызов миру. Слишком самонадеянно, если не глупо. — Неси доску. И в этом ее ошибка. Она проиграла первую партию, но не собиралась сдаваться. Говорят, новичкам везёт — и она была близка к победе. Отрыв между ними незначительный — всего пару очков. — Давай ещё разок. И второй… — Ещё. И третий. С каждым захватом силы убывали. Нездоровый румянец затопил щеки — и Манджиро впору было переживать. — Ещё. — Тебе недостаточно трех поражений? — Я сказала: ещё. Это значит — нужно очистить поле, а не задавать мне вопросы. Манджиро шумно выдохнул. — Как тебе будет угодно. Он сложил фишки, убрал доску и сделал им чай. Она не возражала, когда, хлебнув, ощутила горький привкус трав. Хотел ее успокоить, значит. Так в его духе, что даже смешно. — Я поняла. — Что ты поняла? — Как мне нужно было поступить. — И как? — Сдаваться. Сразу. Но я была слишком гордой. Непреклонной. Ты во всем опытнее меня. Лучше. Даже умнее. Я была слишком наивна, чтобы это понять. Я походила на ребенка, который заигрался в войну, но возомнил себя великим полководцем. Кажется, это понимали все, кроме меня. Мне так стыдно перед моими людьми. Они потерпели крах из-за меня. Если бы я только… если бы… Сенджу сдержала слёзы, хотя разрыдаться как в последний раз ей хотелось бы больше всего на свете. Приучив свое лицо к подобию полного безразличия, Манджиро приступил к жестокому вырыванию ее сердца и растоптанию его на куски. — Упиваться жалостью к себе — плохая затея, Сенджу. Тут я тебе ничем помочь не могу. — И это все, что ты можешь сказать? Даже не утешишь меня? — А тебе нужно утешение? — Ты прав. Я лучше пойду. — Хорошо. — Не станешь меня задерживать? Это не похоже на тебя. — Как и жалость к себе — на тебя. — Все меняются? — Разумеется. Жить — значит меняться. Но сейчас вопрос не в этом. Твои люди выбрали тебя добровольно. Думаешь, многие тебя винят? Скорее всего, одна ты. Гопники — это про сплочённость людей. Ты не несёшь ответственность за всех и каждого. Этот проигрыш ты должна разделить со всеми, а не нести бремя в одиночку. Ты не можешь контролировать все. Если бы могла, то это была бы наша с тобой битва, но сражались наши люди, а не мы. — Потому, что не сражалась, я и виню себя. Я должна была. — Должна была кому? — Самой себе, разумеется! Потому что… я хочу возглавить подпольный мир Японии, — когда произносишь мечту вслух, начинаешь в ней сомневаться. Вот и Сенджу осеклась, неуверенная, правильно ли это было? — Разве у меня получится это, если я не буду подавать пример? — Быть живой легендой — не лучшая затея, если ты об этом. — Это ещё почему? — Многие попытаются тебя уничтожить. — Многие уже пытаются меня уничтожить. — Ты не понимаешь. — Это другое?! Майки невозмутимо кивнул. — Другое. Живые легенды мешают каждому. Лидеры в тени — никому. Он посмотрел на нее так выразительно, так красноречиво, что она просто не могла ошибиться с трактовкой этого взгляда. Уж больно прямолинейным он был. Вопиюще. — Это слишком хорошо звучит. Я не верю тебе. Какое-то недоразумение, да? Это лестно, конечно, будь в этом хоть доля правды. — Я ещё ничего не сказал, Сенджу. — Тебе не нужно говорить, чтобы я поняла. Но я должна сказать, потому что… Ты хочешь сделать меня тем самым лидером в тени? И как давно ты это планировал? — С самого начала. — Но к чему тогда были эти разговоры про вторичную власть? — Потому что ты хотела не реальной власти, а наигранной. Тобою двигало бахвальство, как твоим старшим братом. Если бы я дал тебе то, чего ты хотела, до проигрыша, ты бы неразумно воспользовалась приобретенными привилегиями и славой. С последним ты бы не справилась — не в обиду тебе, но давай будем честны перед собой и друг другом. — Понятно. Реальная власть в твоём понимании — это не власть, выставленная на показ, а власть из тени. — Верно. Когда о тебе никто не знает, ты в безопасности. Если тебе ничто не угрожает — значит ты преуспел в правлении. Безопасность в преступном мире — для многих непозволительная роскошь. — Я и вправду жаждала признания, позабыв об обратной стороне медали. Я и представить не могла, что это настолько проблематично — быть известным человеком. — Заняв отведённую тебе роль, ты будешь в безопасности даже после моей смерти. — Я не желаю тебе такой судьбы. — Разве? Ещё недавно ты утверждала обратное. — Все меняется. Жить — значит меняться. — Хорошие слова. Кто автор? — Один мой хороший знакомый. — Всего лишь знакомый? — Может, чуть больше. И всё-таки я не прощу тебя так просто за всю нервотрёпку, через которую ты заставил меня пройти. И разговоры про иллюзии, культ тела, сброд и бла-бла-бла — это было слишком. — Прощать вовсе необязательно. — Ну-ну. Говори больше. Ты это любишь не меньше чем я. К слову, о смерти… — Ну, началось… — Майки закатил глаза и поманил ее к себе. Она устроилась между его ног и прислонилась ухом к груди, отсчитывая сердцебиение. Взволнованный ритм. — Что ты собираешься делать после смерти? — В смысле? — Да в прямом. — Боюсь, у меня нет ответа. Даже не думал об этом. — Эх, ты… Я бы слетала на Луну. А ещё подшучивала бы над Вакасой и Бенкеем. Бенкей утверждал, что ничего не боится, но я уверена: призраков не боится только глупец. А вот Вакаса по характеру шуток сразу бы понял, что это я. Когда я была маленькой, он всегда… Сенджу говорила до тех пор, пока не заснула. А потом начался новый день, и ещё один — и таких дней было очень много. И они даже не ссорились больше. Почти. Всё-таки бытовые разногласия никто не отменял. Да и к привилегиям деструктива Манджиро прибегал нечасто, но со вкусом. Так и жили — пока смерть не разлучила их.