Тhe killer is not the butler

Вьетнам, Дананга       Номер небольшого отеля включал в себя только тумбочку с покосившейся полкой, стол, окно сбоку от него, стул и односпальную скрипучую кровать. В темноте на ней мало что можно было разглядеть, но там было хоть что-то интересное (ведь остальной номер был в его ужасном первозданном виде). Возвращаясь к не входившим в стоимость номера предметам: нерасстеленное пастельное белье было немного смято от брошенного туда черного рюкзака, из которого торчал уголок документа с фотографией и подписью: «Тсукишима Кей».       Парень на фото показательно серьезный, в темной оправе прямоугольных очков виднеются светлые, но нахмуренные глаза. Блондинистые волосы вьются в короткой стрижке, а от шеи осталась только небольшая полоска кожи — все остальное, вплоть до края фото, закрыто полностью застегнутой белой рубашкой. Если всмотреться еще внимательнее, то у того же нижнего края можно рассмотреть верхнюю часть галстука. В общем, типичный занудный студент. Ведь именно тогда, для выпускного альбома, и была сделана эта фотография. …       Сейчас мне чуть меньше тридцати. Я в розыске. И я уже давно так не выгляжу.       В четыре часа в Дананге ещё не светает. Только такой простейший вывод я смог осмыслить в своей голове, будучи в помутневшем состоянии своего шаткого рассудка. В полной темноте я сидел за небольшим дешёвым столом в гостиничном номере, по цене соответствующей дешёвому столу, и смотрел в темноту сквозь окно, на котором виднелись нелицеприятные разводы. Впрочем, тяжело признавать, но разводы могут быть плодом моего истощенного сознания, ведь за последние несколько дней я столько раз менял часовые пояса и рейсы самолётов, что легче стало не спать вовсе. Я тяжело вздохнул, порываясь протереть глаза, но в последний момент вспомнил о наличии линз; поэтому только бессмысленно перевёл свой взгляд на пластмассовую столешницу, а точнее на свои бледные руки, которые безвольно там лежали и сжимали бумажное письмо. Я распечатал его уже давно, может, неделю назад? Я совсем не помню. Но текст там — единственное, что ещё заставляет меня так торопиться обратно в Японию.

Мой дорогой, здравствуй. Последние два года были тяжёлыми для тебя, я понимаю. Не могу только понять, почему ты решил прятаться и от меня… Немного даже задело, но, не волнуйся, все в порядке. Я дал тебе два года, пора вернуться. Ты вылетаешь из аэропорта в Торонто в пять утра, не опаздывай, выходи за три часа. Могу понять, почему для проживания ты выбрал ту тихую деревушку, там мило: природа, чистый воздух… Но ехать до аэропорта далековато.

В общем, главное, что ты получил желанное расслабление.

Кстати, у меня для тебя подарок. В камере хранения забери свои новые документы и сам билет на самолет. А в папке с документами — досье на одного человека. Метод не важен, если бы я наложил на тебя еще больше ограничений, мне кажется, ты бы возненавидел меня ха-ха. Развлекись и расслабься не только телом, но и разумом. Уверен, сейчас ты раздражительнее, чем когда-либо, от постоянного внутреннего зуда…

Очень надеюсь, что твоя чуйка немного разомлела, чтобы письмо успело дойти до тебя прежде, чем ты вновь попытаешься от меня сбежать.

ПС. Я уверен в тебе, но напоминаю инструкции: досье с информацией сжечь сразу же после прочтения, цель находится в большом городе, поэтому, хоть на документах ты вновь прежний, избавишься от линз и краски для волос после дела, район богатый, слишком много камер и не волнуйся, если после такого перерыва что-то пойдет не так, на месте есть пара моих людей, ты в безопасности при любом раскладе.

Жду возвращения Тсукишимы Кея, Акааши Кейджи

      Перечитав письмо ещё раз и наполнившись самой капелькой решимости, я перевёл взгляд на свой рюкзак — больше пожитков у меня и не было — в котором лежал бумажный конверт с поддельными документами (один лист из которого выглядывал из расстегнутой молнии и заставлял углубиться в ненужные размышления), а когда-то и то самое досье, которое я уже сжег. Как, впрочем, и труп неудавшегося игорного бизнесмена. Он был идиотом, мне не пришлось почти ничего делать. Такое даже можно было посчитать оскорбительным, но последнее, что я буду делать по отношению к Акааши — это злиться на него и оспаривать его решения. Наоборот, к моей радости, он вовсю пользовался предоставленной властью и вседозволенностью. Мне хватило наглости слабо на это ухмыльнуться. Как и от воспоминаний о чувстве какой-то завершенности, когда я наблюдал за смертью ублюдка, чьего имени не потрудился запомнить. Акааши до страшного знает мои потребности...Жаль, мне вряд ли разрешат убивать с той же периодичностью, что раньше. Но я не против. Дареному коню, все дела…       Я ещё раз вздохнул, возвращаясь в утомительную реальность, и попытался принять в себя мысль о том, что скоро мне снова придётся прибегнуть ко лжи и актёрскому мастерству. Я уверен, Акааши запишет меня к терапевту по прибытии, и, если быть откровенным, мне самому не терпелось вернуться буквально в себя. Вернуть Тсукишиму Кея...       4.54       Я резко встал с нагретого моим телом места, запихнул письмо поглубже в рюкзак и схватил с тумбы лежащее смятой кучей легкое пальто. Взгляд зацепился за движение, и мозгу потребовалось несколько драгоценных секунд, чтобы осознать зеркало, приделанное к стене. Я с презрением окинул вьющиеся в тонком хвосте каштановые волосы и зеленые искусственные радужки глаз.       4.55       Сейчас       Я выбежал за дверь.       Мы с Тендо не были друзьями, чего уж говорить, даже знакомыми. Но, в связи с событиями последних лет, единственным человеком в округе, которого я хотя бы когда-то видел, пусть и мельком, был именно он. Для человека в бегах не бывает безопасных мест, но Тендо вызывал то самое нерациональное и, по своей сути, несуществующее, невозможное, смехотворное чувство безопасности. Да, Тендо был загадочным, непонятным, для кого-то опасным, но сейчас с ним было спокойнее всего на свете.       Он редко оказывался вне гущи событий, но на данный момент тихая прогулка в парке вместе с ним, признаться, была неплоха. Хотя, если по-честному, я, только возможно, специально вышел в пять утра для того, чтобы пересечься с ним. Конечно, для такого, как Тендо, странно и опасно быть таким предсказуемым и выбираться в одно и тоже время в одно и тоже место на протяжении нескольких дней. Но искать сомнительные приключения — его кредо. Зачем же я решил выследить его пересечься с ним? На этот вопрос сложно ответить. Тем более, с какой стороны не посмотри — все это не было моим решением. Я умен, так мне часто говорили, но режиссером в этом спектакле был определенно Тендо. Мы здесь, потому что он так захотел, и страшно было даже предположить, что над ним есть кто-то, чьи планы продуманы на года вперед… До этих поистине жутких умозаключений, мне хотелось бы верить, что я додумался сам, а не кто-то мне разрешил до них докопаться.       У меня были близкие люди. Семья, что в наших кругах было редкостью и неописуемой роскошью, и даже что-то вроде друзей. На крайний случай, некоторые необычные знакомые, которые зачастую делились только на две категории: мои спасители и мои враги. Правда, в преддверии моего нахождения в каком-то богом забытом парке во Вьетнаме, появилась еще одна категория, в которую гордой походкой вошел один ублюдский врач. Каждый раз, вспоминая о нем, я действительно жалел о рождении. Его рождении. И неимоверно злился и на него, и на себя, и на блятскую Коста-Рику. Пришлось жестко оборвать свой мыслительный процесс воображаемой пощечиной, когда я понял, что из моего рта чуть не вылетели жалобы на никчемность бытия. Но почему именно рядом с Тендо мне захотелось быть откровенным? Может, мной двигала наивность? Наивность, что его больной мозг не посчитает эту информацию важной и забудет все, что тут было. Для него же вполне естественно не помнить, на кого он работает, но помнить четыре слова на испанском, три из которых означают «член». Данными неимоверно важными фактами он сам поделился, стоило только мне сравняться с ним в ходьбе семью минутами ранее. Опять его игры разума?       — Ты слишком много и долго думаешь. Я почти слышу, как в твоей голове крутятся шестеренки.       Да. Думаю о том, насколько я придурок, что решил поддаться на иррациональное чувство безопасности рядом с тобой. В списке твоих причуд не было пункта о чтении мыслей? А то я, кажется, его пропустил.       — Я хочу исповедоваться.       — О…— Тендо протянул достаточно долго, чтобы поверить в то, что он задумался над решением такой необычной проблемы, — это похвально, правда. Но ты явно не по адресу, я мало похож на церковь.       А я не верю в Бога. Вопросы?       — Тут ты прав. Максимум на что тянешь — это наркопритон, замаскированный под бедный, наполненный горами трупов и кучами различного дерьма храм. Хотя там, наверно, даже икон не будет.       — М-м… По твоему описанию могу сказать, что из икон там будет только вырезанная матерь божья с рекламы из какого-нибудь порно-журнала.       — Где ты видел порно-журнал с рекламой церкви?       — Я много чего видел, чтоб ты знал.       А я в этом даже и не сомневался.       Мы прошли еще пару метров в тишине, когда Тендо снова заговорил.       — Ладно. Я как-то ночевал в заброшенной гробнице в Сахаре, может быть и подхватил какого-нибудь божка. Вдруг и вправду услышит твои молитвы, хотя я не уверен, что у вас с ним совпадут религии. — Он наигранно пожал плечами, что заставило меня улыбнуться.       — Я не хочу спрашивать.       Парк подошел к концу. Одновременно с непонятным сожалением я почувствовал небывалое облегчение. Как будто мне добровольно разрешили покинуть сладкую ловушку, желанную иллюзию. Неприятно, но и радостно одновременно. Плохое чувство.       — Спасибо за прогулку.       Я сказал это со всей искренностью в голосе, но после добавил весьма сухо, не надеясь на ответ:       — Может, ты расскажешь, что произошло в прекрасной Барселоне?       Тендо выронил надменный, но немного нервный смешок. Кажется, я удивил его самоуверенность и пошатнул идеально срежиссированную сцену. Что же, напоминаю, мне всегда говорили, что я умен.       — Снаружи она прекрасна, спорить не буду. Но учитывая то, что происходит в Коста-Рике именно из-за событий в Испании… Прекрасна — это последнее прилагательное, которое я мог бы использовать.       Он красиво увильнул от ответа. Я знал, что его не получу, поэтому развернулся, собираясь уходить, пока взамен не получил пулю в лоб за такой правильный вопрос. Сам факт того, что я знаю, что в Испании что-то было, уже достаточная причина для этого.       Вместо пули или ответа мне почудилось прикосновение к руке, которая лежала в кармане моего летнего, скорее декоративного, пальто. Это остановило меня. Я развернулся, но от Тендо не осталось даже болезненно-сладкого трупного запаха, который въелся ему под кожу. Я знал этот запах. Такое врывается в рецепторы один раз в жизни и уже не забывается. Мне он не нравился. Мне он казался скучным.       — Видимо, еще и телепортироваться умеет, — я сказал это уже в пустоту со вздохом ни то разочарования, ни то облегчения.       По дороге обратно до гостиницы, где я остановился до сегодняшнего полудня, я прощупал карман. Не показалось.       Там меня ждала белая глянцевая картонка, похожая на визитку, которая блеснула под поднимавшимся солнцем. На ней лишь число, время и адрес, написанные черными витиеватыми буквами, что иронично, по испански. Я позже подумаю над тем, чтобы съездить туда. Хотя дата стояла ужасно смешная. Через три года. Но это же Тендо, у него и не может быть по-другому. Нам, пожалуй, стоит встретиться снова?       Но пора уже запомнить детки, что спокойные времена долго не длятся, а ваши желания и мечты — пустой звук. И никогда, особенно у меня, они не сбываются.

Этот ублюдок на три года пропал