Люми-Люмичурл, часть 2

И не охранить мне дом родной,

И не петь мне с ветром в унисон,

И не мчаться по небу сквозь сон,

Превратившись в облаков волшебный строй;

Хоть возьми у ветра легкий шаг,

Крылья сильные и тихий быстрый бег,

Хоть отдай, сестра моя, все мне — мой век

Измотал меня, и сам себе я враг;

Но пускай осталась только тень

От меня — я путь не прекращу,

Я тебя средь звезд и лжи сыщу,

И наш дом увидит новый день.

*** «Однажды среди небес было славное королевство. Отправилась из этого королевства первая коронованная наследница на поиски Жемчужины Творения в Царство тьмы. Так начала свое путешествие первая коронованная наследница в поисках Жемчужины. Но она была обманута, и померкнувшая память о благородном происхождении навеяла ей быть королевой Царства тьмы. Но не следует волноваться, ведь второй коронованный наследник уже отправился по тому пути, где оступилась первая. Это история твоего путешествия. Это твоя жемчужная песнь». Твоя жемчужная песнь… Что осталось от той песни? Только похоронный плач, только крики, проглоченные пургой, и злой шепот за спиной, только голоса тех, кого уже тысячелетия нет на этой земле, да свист ветра — дыхание мира, проносящегося мимо меня.

Если бы я мог снова услышать ваши голоса...

Что осталось от первой наследницы? Только тело на троне в черном замке на краю мира, только душа — стражница небесной темницы; королева-надзирательница, королева-пленница, надсмотрщица брошенного создателем мира, тюремщица для самой себя.

...если бы я снова мог обнять тебя…

Что осталось от второго наследника? Только пустые имена, да три раза брошенный дом, да неисполненные клятвы, да двое возлюбленных, которых он не спас — жену его забрал себе холод, любимого его пожрала тьма; только усталость, да старая тоска, да безнадежная жажда добраться до неба.

...если бы я мог вернуть все на круги своя…

Кто-нибудь — вы слышите меня? Вы выслушаете меня? Вы выслушаете песнь о Принце Солнца, которого король и королева провожали в путь, умоляя вернуться — пусть одному, пусть без пропавшей без вести сестры, лишь бы не исчез с концами, как принцесса до него? Вы выслушаете песнь о Короле-Жреце и его спутнике-рыцаре, о тех, кто пережил собственный дом? Вы выслушаете песнь о командире, потерявшем весь свой отряд и не сумевшем разыскать даже тел? Вы выслушаете мою жемчужную песнь?

Ты увидишь меня, Путешественница — чужими глазами, чужими словами, чужими судьбами? Ты посмотришь на меня?

Ты вспомнишь меня, воин — своими шагами, своей горечью, своей душой? Ты пойдешь искать меня?

Вы выслушаете меня?

*** Лайла мирно сопела в глициниевой лодочке. Сложенная из нежно-сиреневых ветвей, сотканных из полупрозрачного электро, ее колыбель мягко покачивалась на волнах воздушной бирюзы туда-сюда, баюкая спавшую в ней малютку и драконенка, укрывшего сестру-эльфийку крылом; он был слишком мал, чтобы с отцом, сестрами и братьями лететь далеко-далеко от родных натланских гор за папиными друзьями-чужестранцами, а потому был оставлен дома несмотря на пискливый протест. Ткач волшебной лодчонки, подложив скрещенные руки под голову, сам улегся грудью на плоский край и сквозь сонливый прищур наблюдал за переливами энергии, тускло светившейся на фоне глухо-черного уступа скалы и напоминавшего провал в пространстве входа в пещеру. Туда-сюда качалась глициниевая лодочка, и теплая сухая бирюза обнимала за талию. Туда-сюда. Туда. Сюда. Туда… сюда… Парень лениво моргнул. Где-то за горами ему в ответ подмигивали звезды. Треклятые артерии земли уже которую ночь изводили его дурными снами, липшими гриппозной мокротой к глотке, и он даже не мог отмахнуться от видевшихся ему картин, как от игр воображения; может быть, какие-то и взаправду были всего лишь попытками его мозга что-то осознать, переварить, переработать и разложить по полочкам, но все остальные легко могли оказаться пророческими – и вот незадача, он так за всю жизнь и не научился разделять, что было чем. Хотя бы сны о прошлом не мучили его после пробуждения. Прошлое предсказать нельзя. Прошлое уже случилось, и если дремы о сбывшемся пытались дурить его, показывая все не так, как он помнил, он лишь тер поутру лицо, жмурился сердито и преспокойно забывал о противном кошмаре к следующему закату. Снов о былом он не видел с самого июля. С того самого проклятого дня, когда пришла эта дрянь из Бездны и пожгла артерии земли, напрочь испортив жизнь всему Мондштадту и изрядно подгадив всем остальным. Честное слово, он бы все свои нынешние видения – кроме, наверно, двух – отдал без оглядки за одну-единственную ночь, где ему бы вновь приснилась деревня кузнецов, парень в платке, кующий мечи, и он сам, с таким же, как у молодого ремесленника, молотом, простецким и грубым против его благородных фарфоровых рук, делающий первые неумелые замахи. Ему снилась перевернутая вверх дном пещерная лаборатория и ее хозяин-химера, отчаянно, до хрипа кричащий имя дочери в тщетных попытках разыскать ее среди обломков и разрухи. Ему снилась мертвая пустошь и один-единственный темно-алый человеческий силуэт, распластанный в присыпавшем его пепле. Ему снилась вода, стальная, как грозовое небо, несмелыми волнами набегавшая на бездыханное чудовище Бездны, черно-синее от пожравшей его Порчи – только редкие белоснежные проблески остались от того, кем поверженное чудовище когда-то было; ему снилось, как бесцветный ливень растворял тело, как его капли, блестя сапфировыми искрами, стекали в серое море. Ему снилось, как в ледяную реку медленно опустилась звезда, покачалась на волнах и утонула, не оставив на прощание даже тусклого сияния из-под толщи темной воды. Ему снилось, что ужас тогда обжег его спину, сдавил горло, вжал грудную клетку вовнутрь, и он, не думая, вбежал в обжигающе-холодные волны, рухнул на колени и опустился по самые плечи, пытаясь вслепую поймать ушедшую ко дну звезду – но когда в его ладони что-то ткнулось и он, возликовав, с плеском выдрал руки из жгучего плена воды, вместо звезды он увидел лишь увядший белый цветок. Он впервые за долгие годы проснулся в слезах. Но два раза ему снилось что-то хорошее. Первый раз он сидел, свесив ноги в бездну, меж широких зубцов башни огромного каменного замка, и соленый воздух побережья теплел прозрачными лиловыми сумерками, а на коленях у юноши деловито чистил блестящие перышки вороненок. Роскошная чернота его оперения то и дело переливалась глубоким фиолетовым, как концентрированная энергия электро, и парень тогда загляделся на птенца; он, затаив дыхание от затопившей его вдруг нежности, положил на колени ладони, и птичка оторвалась от своего занятия, вопросительно уставившись на чужие руки – а затем прыгнула на одну, пощекотав крохотными коготками кожу, и боднула другую головой. Парень тогда поднес ладони к груди и принялся осторожно гладить вороненка большим пальцем – а тот даже не подумал улетать, только прикрыл умные глазки-бусинки и гортанно заурчал, довольный жизнью. А следующим утром пришло письмо от белобрысого колдуна с великолепной новостью о том, что в Мондштадте обнаружилась предположительно электромантка. Ну все, фыркнул тогда юноша, буду звать тебя Вороненком, когда встречу, не отвертишься. А на второй раз… На второй раз он шел по величественному коридору из темных каменных плит и потускневших золотых узоров и линий, и у арок высотой в десять, если не больше, его ростов горели, капая воском на блестевший зеркалом пол, свечи – а в его руках, прижатая к груди, там, где должно быть сердце, мягко сияла полупрозрачная звезда. Юноша шел по изменяющимся залам вперед и вперед, то и дело поворачивая из-за вдруг выраставших перед ним стен, и шаги звонким цокающим эхом разносились по пустым проходам, и он сам не знал, почему, но он ощущал – он был обязан донести эту звездочку куда-то. Что-то ждало его в конце коридоров. И он шел. Шел по безлюдным залам, молча отражавшим его в глубине темного отполированного камня, шагал и шагал, и звезда мягко и ободряюще грела ладони – ему даже чудилось, что ее неяркий рассеянный свет проникал в кожу, в самое нутро, сворачивался клубком ласковой теплоты в груди и пульсировал, разгоняя свое свечение по сосудам, как гонит горячую кровь настоящее человеческое сердце; шел над бездонным провалом, ступая по воздуху, и от его шагов расходились волны из сапфира и бирюзы, шел по перламутрово-синему мосту, блестевшему, как ночные берега Каннадзуки, укрытые ковром люминесцентного планктона – шел и шел, дальше и дальше, по воздуху, вновь по коридору, не освещенному ничем, кроме бело-синего свечения из вертикального проема в самом конце, и дальше, и дальше, и дальше… Пока не спрыгнул в дыру, подначенный неощутимой просьбой звездочки – туда. Надо туда. Ничего не бойся. А когда он приземлился, спружинив, на усыпанный разноцветными огоньками-блестками песок и задрал голову, он не смог вдохнуть. На него смотрело совершенно сказочное небо, словно нарисованное добрым волшебником-художником – на густом индиго вихрились, закручиваясь спиралями к бело-золотым лунам, полупрозрачные голубые разводы облаков, и яркие-яркие точки звезд сверкали в знакомых ему созвездиях, каждая точно на своем месте; и юноше, застывшему с открытым ртом и все так же прижимавшему к себе маленькую звездочку, чудилось, что ее далекие сестры глядели на него с таким теплым умилением и такой любовью, такой нежностью, словно он, маленький, бессмысленный и хрупкий, был для них самым драгоценным созданием на всем белом свете. Он глядел на них в ответ, и перед глазами размывалось от душившего его счастья, пока вихри облаков кружились в медленном вальсе с сияющими лунами, и незнакомые созвездия сплетались с его собственным, окружая, обнимая, бессловно говоря – мы с тобой. Ты больше не один. Свет маленькой звезды в его руках мерцал сердцебиением внутри. …звезды в реальности в жизни не были к нему так добры. Если бы он мог, он бы содрал их с неба и швырнул куда-нибудь на самое дно Энканомии, чтобы они больше не смели диктовать ничью судьбу, не предрекали чужие грехи, ошибки и проступки, не лишали людей выбора, оставляя лишь возможность покориться судьбе, ожидавшей их. Если бы он мог, он расколол бы небо на части, отодрал бы эту размалеванную скорлупу-подделку от настоящего небосвода, лишь бы наконец-то увидеть истинные звезды, не заботившиеся о жизнях смертных – просто гигантские шары раскаленного газа где-то в холодной черной пустоте невыразимо далеко от их мира; и он бы встал столбом, разинув рот, как ребенок, и уставился бы в новое, невиданное им доселе настоящее небо, и оно было бы стократ прекраснее того, что сейчас висело над черными горами Натлана и расстилавшимся за его спиной Пепельным Морем. И эти новые настоящие звезды не посылали бы ему снов, которые он не мог разгадать, не заставляли бы его видеть смерти, у которых он не знал даже примерного времени, не смеялись бы над ним – ну знаешь ты о нас правду, и что ты теперь сделаешь? Да ничего. Ничего он сам по себе не мог им сделать, как бы ни хотел. Но могла бы, наверно, та хиличурлья девчонка с Пика Буревестника, Люмин, про которую ему писал Кевин; от него же буквально сегодня пришло письмо, что Путешественница наконец-то проснулась – только онемевшая и неспособная ходить, но хотя бы проснулась. Уже хоть что-то – не Семеро весть что, но хоть что-то… …глициниевая лодочка с эльфийкой и драконенком внутри медленно покачивалась на воздушной бирюзе. *** "Действующему Грандмастеру Ордо Фавониус, леди Джин Гуннхильдр". Началось в Спрингвейле утро… Будь Джин чуть пободрее, она бы точно осадила себя за подобные мысли – это было письмо, переданное представительницей иностранной делегации, где твои манеры, Джин, – или и вовсе не подумала бы чего-то столь неуважительного; исполненными скорби и вековой усталости вздохами от дипломатических переписок обычно страдал Грандмастер Варка, и он же награждал каждое такое письмо какой-нибудь пословицей разной степени неприличности, выражавшей все его негодование по поводу происходящего. Будь Джин пободрее, ее бы передернуло от перспективы падения ее работоспособности и дисциплинированности до уровня Грандмастера, пытающегося разгрести хоть десятую долю документов. Будь Джин пободрее, она бы сейчас читала письмо, а не давала своим мыслям неконтролируемо улетать в неизвестном направлении. Но Джин не была бодра. Джин за последние несколько суток спала суммарно часов десять, и у нее раскалывалась голова, и женщина жила на чистой тяге ответственности, и сил контролировать свои мысли у нее не оставалось. К тому же, мыслепреступление – не преступление, и даже если бы в рядах северных дипломатов вдруг обнаружился телепат, сейчас в кабинете никого, кроме леди действующий Грандмастер, не было. Никто ее ни в чем не уличит. Никто ничего не докажет. Она думает, что хочет, это ее голова. Семеро, она правда начинала превращаться в Грандмастера Варку, и без контекста это определенно звучало гораздо лестнее. Джин невесело хмыкнула и зажмурилась, пережидая пульсацию в виске. "Уважаемая леди Действующий Грандмастер, Имею честь сообщить, что ХХ сентября двухтысячного года от конца Войны Архонтов заканчивается действие Соглашения между Мондштадтом и Снежной о размещении и свободном перемещении подразделения Фатуи на территории Мондштадта". Джин захотелось уронить голову в ладони и захрипеть. От столь неподобающего поведения ее удержали только остатки зазубренного в детстве этикета, не покинувшие ее даже в состоянии хронического недосыпания и перманентной мигрени. Семеро. Соглашение. Она правда забыла о нем. Она действительно умудрилась забыть о том, что в этом году заканчивается этот… будь он неладен… договор, заключенный еще Грандмастером Варкой. Из-за Соглашения в городе в итоге и оказалось на законных основаниях столько Фатуи, причем не просто дипломатов, а полноценных бойцов под командованием агента Заменгоффа. Подумать только – с момента их расквартирования сюда прошло всего ничего, лишь несколько лет, а Джин уже почти не помнила, как они все жили до прибытия чужих солдат в город. Как быстро она к ним привыкла, оказывается… Женщина невидящим взглядом уставилась в бумагу. С одной стороны, Заменгофф и его отряд буквально спасли город во время первого нападения Бездны и были искренне готовы биться вместе с рыцарями против Принца. С другой – Заменгофф просто был на редкость порядочным человеком, и Мондштадту с ним повезло. Многие из Фатуи, с которыми Джин приходилось сталкиваться, являлись крайне неприятными личностями. Некоторые дипломаты или обращались с рыцарями почти как с людьми второго сорта, явно брезгуя находиться в окружении чужаков и разве что в открытую не называя их полуобразованной чернью из технологически отсталого городишки, или им вдруг в голову ударял какой-то загадочный комплекс спасителей – и хотя Фатуи второго вида общались с Ордо Фавониус без капли злобы или неприязни, в их тоне слышалась то ли снисходительность, то ли жалость: бедные вы, мол, мондштадтцы, несчастные, вот сейчас мы, Фатуи, придем и прогресс с процветанием вам принесем. Джин по-тихому, лишь самой себе, признавалась, что она была бы не против оставить Виктора, Заменгоффа и его подчиненных – то есть тех редких представителей Фатуи, которые просто занимались своими делами, не трогали рыцарей и вели себя уважительно по отношению к чужой стране, в которую их забросила служба. Всех остальных она со спокойной душой могла бы вернуть на родину и забыть об их существовании. Отставить ругательства, Джин Гуннхильдр, мысленно осадила она себя, усталость – не причина ерничать и сочиться ядом. Откуда в ней вообще столько злости взялось? Куда делось ее самообладание? Сгорело вместе с Древом Веннессы и артериями земли, услужливо подсказала женщине память. Так. Не отвлекаться. Надо было дочитать письмо до конца. Джин и без того знала, что дальше ей скажут – так и так, сообщите в посольство, на какую дату вам удобно назначить переговоры с агентом Заменгоффом об обновлении контракта или о возвращении подразделения на родину, – но нужно было убедиться. "Поскольку указом Ее Величества Царицы Снежной я назначена Главой Дипломатической Миссии в Мондштадте…" …стойте. "Я"? Глава Дипломатической Миссии? "...ХХ августа двухтысячного года от конца Войны Архонтов я прибуду в Мондштадт для проведения личных переговоров с Вами о форме дальнейшего сотрудничества Мондштадта и Снежной. Смею заверить Вас в том, что Снежная заинтересована в плодотворном сотрудничестве с Мондштадтом на наилучших для обеих сторон условиях". О, нет. Только не это. Пожалуйста, только не то, о чем Джин подумала… "С уважением, Предвестница Фатуи номер Восемь Синьора". …Джин никогда еще в жизни так искренне не радовалась тому, что в кабинете находилась только она. Женщина, позволив себе позабыть обо всех правилах приличия, шлепнула себя письмом по лицу и так и застыла, коротко вздрогнув от ударившего по черепу звука и измученно зажмурившись. Вдохнула. Медленно, как ее учила сестренка, выдохнула на четыре счета. Болезненная пульсация в висках никуда не исчезла, только сонливый туман на месте мозга словно расползся чуть более тонким слоем по всему доступному ему пространству, размягчая кости и наливая голову свинцом. Синьора. К ним правда собиралась приехать Синьора. Восьмая Предвестница, Прекрасная Леди, глава мондштадтских Фатуи собиралась приехать для проведения личных переговоров о дальнейшей форме сотрудничества их наций. Джин не по-взрослому захотелось уехать из Мондштадта… куда-нибудь. Да хоть на винокурню гонять колонию крио-слаймов у речки. Там было бы тихо, хорошо, пахло бы холодной чистой водой, пряной жирной землей и сладостью виноградников, а с плоскогорий на севере тянуло бы хвоей лесов Вольфендома… и можно было бы спать весь день и выходить из комнаты только под вечер, когда солнце уже село и его свет не резал глаза, словно стремясь то ли расколоть голову женщины напополам, то ли прожечь насквозь. Или можно было бы отправиться с официальным визитом на Пик Буревестника для установления дипломатических отношений с хиличурлами, последовав примеру Сайруса, чей отряд приключенцев, включая пошедшую с ними на правах переводчицы Эллу, до сих пор не вернулся из Дадаупы. Если Джин соврет, что эта экспедиция готовилась уже давно и совершенно случайно совпала с датой визита, а потому перенести ее вот совершенно никак нельзя, никто из рыцарей ее не сдаст – наоборот, побегут записываться, особенно скаутская малышня… Дожили, кисло нахмурилась Джин. Она дошла до придумывания детских отмазок. Лорд Барбатос, леди Веннесса, Четыре Ветра, не оставьте ее… Так. Отставить прокрастинацию. Нужно было что-то делать. Не дожидаясь, пока внезапное второе дыхание не исчерпается, женщина отложила письмо к закрытой чернильнице за собой, вслепую – каждая секунда дневного света равнялась метафорическому гвоздю, вбитому леди Грандмастер в голову – подошла к окну, задернула плотные шторы и, выдохнув и вновь приоткрыв глаза, села за стол. От полумрака только сильнее начало клонить в сон, и Джин, с силой моргнув, поставила локти на столешницу и уронила лицо в ладони. В голове вместо мозга лениво перетекало с места на место слаймовое желе. Продление Соглашения… так. Думай, Джин, думай. Мондштадт в этот раз никак не провинился перед Снежной и не допустил ни одной смерти дипломата, даже ни один солдат не погиб во время обороны города, значит, надавить виной на них не смогут. Однако Синьора может попробовать апеллировать к плохому состоянию Ордо Фавониус, и вот тут, как бы горько ни было это признавать, Джин мало что могла возразить. Рыцари – да что там рыцари, весь Мондштадт с самого июля был ослаблен вторым нападением, и отголоски пришествия Принца эхом раненых артерий земли отзывались по всему Тейвату. Сестры Собора работали не покладая рук каждый день. Хозяева Глаз Бога до сих пор не могли нормально колдовать. В качестве контраргумента, конечно, можно было бы указать на возрождающийся отряд скаутов, но Джин даже в своем нынешнем несоображающем состоянии прекрасно понимала, что это предложение не выдерживало никакой критики. Только-только поступившая на обучение малышня, пару недель назад начавшая попадать в цель один раз из десяти, не могла серьезно усилить Ордо Фавониус и в короткий срок стать силой, способной действительно противостоять Ордену Бездны. Еще у них был Дилюк, он же Полуночный Герой. Хуже аргумента в пользу способности Мондштадта защитить самого себя придумать было сложно. Мало того, что не часть Ордо Фавониус, так еще и персона нон-грата для Фатуи, одна из причин их изначального засилья в городе ветров. Тот факт, что Дилюку, помимо всего прочего, еще в первое нападение Бездны сломали меч и ходил он сейчас с другим, непривычным ему клеймором, им знать было совершенно необязательно. Итак… итак. Синьора могла совершенно справедливо указать на неспособность Мондштадта сейчас успешно отбивать атаки Ордена Бездны – а те наверняка участятся осенью, когда лорд Подснежник, Кевин и вместе с ними Фишль уйдут в Сумеру; глупо было надеяться, что монстры не почуют слабость города с поголовно больным из-за раненых артерий земли населением, оставшегося совершенно без архонтов, лишь с мертвым богом метелей и недолеченным драконом. От магов Бездны отряды рыцарей еще отобьются, да и не стоило забывать, что хиличурлы отныне им были не враги – Джин, по крайней мере, очень на это надеялась – но если Бездна… нет, если Принц вновь всерьез захочет уничтожить город или как минимум хорошенько проредить его население и пошлет на них что-то вроде отрядов первого нападения, с которыми рыцари даже не будучи ослабленными не могли справиться… Джин потерла виски и пусто уставилась в стол. Нужно было пересматривать режим тренировок рыцарей. Нужно было возвращать экспедицию Грандмастера домой – Джин и после первого, и после второго нападений отправляла письма, но ответа до сих пор не дождалась ни на одно… разбойники перехватили по дороге? Потерялось на станции? Почтальон не нашел, куда экспедицию унесло? Или ситуация там была настолько серьезная, что у Варки до сих пор не нашлось времени написать хоть один-единственный кратенький ответ? Конечно, письмо Грандмастера могло просто-напросто все еще добираться до Мондштадта – дорога была неблизкая – но… Джин не могла не волноваться. И по-тихому беситься, чего уж греха таить. Дни подряд никак не проходившая головная боль грозилась вот-вот ее окончательно измотать. …тук-тук. – Войдите! – тут же вскинулась Джин, выпрямляясь и заставляя себя встать и выйти из-за стола – мигрень мигренью, а правила приличия никто не отменял. В голове проскользнул предательский вопрос, кого нелегкая принесла, но рыцарка стойко проглотила вспышку недовольства. За приоткрытой дверью мелькнула знакомая белизна и послышалось сухое нестройное постукивание чего-то деревянного по каменному полу рыцарской штаб-квартиры. Кабинет тут же наполнила невидимая элементальная пыль, изредка мерцавшая изумрудом и щекотавшая обоняние фруктовой сладостью. – День добрый, Джин! – отсалютовал леди действующий Грандмастер, весело улыбнувшись, лорд Подснежник. – Добрый день, – кивнула женщина – и удивленно моргнула, увидев зашедшую следом за ним гостью; впрочем, она, тут же спохватившись, вернула лицу спокойно-внимательное выражение, задавливая вспыхнувшее вопреки всей усталости любопытство как можно глубже, – [приветствую, Ама.] – [Приветствую, Джин], – прокряхтела хрипло старая шаманка. – Мы тут по де- э-эй-эй, куда! Джин, хорошая моя, сиди! Сиди! – лорд Дендро, едва женщина направилась на возвышение у книжного шкафа за сиденьями для внезапных посетителей, замахал на нее рукой, и Джин – больше даже от неожиданности – действительно замерла на месте, хоть и не села; травяные искорки, ненавязчиво посверкивавшие в полумраке, стянулись к двум креслам и свились в две толстые лианы, с тихим потрескиванием выросшие из досок пола и поднявшие мебель в воздух. Женщина могла поклясться, что лорд Подснежник одними губами повторял раз за разом "осторожно, о-осторожно", ведя лианы; длинная и прямая, лишь с несколькими буграми будущих отростков палка в его левой руке – наконец-то к лорду Дендро вернулось его коронное оружие, тихо обрадовалась леди Грандмастер – неярко светилась зелеными прожилками сквозь гладкую буро-сероватую кору. Наблюдавшая за транспортировкой кресел Ама опиралась на тяжеловесный против ее щуплой старческой фигурки крылатый посох в два раза выше нее самой, и, хоть лицо шаманки было скрыто за расписной бело-бирюзовой шипастой маской, рыцарка почти что видела ее беззлобную ехидную усмешку – мол, вот же непоседливый мальчишка. Когда сидения были успешно поставлены перед столом, лианы рассыпались в изумрудные дендро-искорки, не оставив на полу и следа; бог и шаманка уселись напротив опустившейся обратно на свой стул Джин. Реинкарнация палки-копалки с едва слышным "шурх" моментально исчезла, убранная в пространственный карман. – [Я рада встрече], – доброжелательно улыбнулась, кивнув, женщина, – [что-то случилось?] – [Люмин мы хотим домой забрать.] Женщина вопросительно приоткрыла рот в форме буквы “о” и чуть приподняла брови. Нет, на самом деле, стоило ожидать однажды чего-то такого: хоть Люмин, бесспорно, была для Мондштадта выдающейся личностью – протеже самого Анемо Архонта, участница обороны главных ворот, спасительница города от Ужаса Бури, а потом и его самого от Порчи (хотя о последнем мондштадтцам только рассказывали – сами они в тот момент валялись ковром бессознательных тел в Вольфендоме), – в первую очередь она все еще являлась шаманкой хиличурлов с Пика Буревестника. Ее дом расстилался на врезавшейся в море скале с древней смотровой башней на самом краю, а не кряхтел механизмами ветряных мельниц, и пах сладким разнотравьем и соленой водой, а не одуванчиками и вином. Где-то на краю сознания Джин, наверно, всегда понимала, что однажды девушка уйдет – домой или в путешествие, но уйдет. Новость все равно застала ее врасплох. – [Врачеватели ваши умелы, спору нет], – продолжила Ама; ее негромкий голос звучал в тишине кабинета размеренно и хрипло, почти как карканье, – [но и без нее у них забот полон рот. И не только волшба нужна ей, но и ветер, и море, и костры, и травы. А дома ветра сильнее и свежее будут, чем вздохи равнин ваших, и ветер любит ее. Ветер ее разговорит, о том я от Уну знаю. Дома море шумнее и теплее, чем озеро ваше, и море ждет ее. Море ей колдовство по телу кровью разгонит, о том я от Акке, с водой сговаривающегося, знаю. И травы дома ждут, когда она в племя вернется, чтобы руки ей соком кропить, и костры дома ждут, чтобы ей к ногам ластиться. Домой ей надобно.] – [На правах целителя заявляю: никаких противопоказаний к переводу пациентки на домашнее лечение нет], – кивнул лорд Подснежник, – [в идеале, конечно, было бы утащить ее в Бимарстан куда-нибудь и держать ее там на колючках, но с держанием ее на этих самых колючках справятся и дендро-шамачурлы после небольшого инструктажа, а пребывание дома, в знакомой и, самое важное, комфортной среде ей принесет стократ больше пользы, чем любой самый навороченный госпиталь. Рисковать ее нервами и тащить ее Бездна знает куда ради небольшой разницы в медицинском оборудовании я искренне не хочу.] Ама важно покивала, соглашаясь с целителем. Джин кивнула тоже. Рисковать нервами Путешественницы действительно было чревато – Люмин и без того с самого своего долгожданного пробуждения ни проронила ни слова. Стрессовая немота, как полушепотом объяснила сестре, выйдя из лазарета, Барбара. Если Джин поняла объяснения девушки правильно, такое чаще встречалось у детей, но и у взрослых могло возникнуть после страшных потрясений. Но Люмин не просто не говорила вслух. Люмин вообще как будто полностью потеряла способность хоть как-то общаться с миром – она не жестикулировала вне занятий с Софьей, чуть ли не на второй день после пробуждения подруги раздобывшая учебник по общетейватскому языку жестов, она ничего не писала на листках бумаги, которые ей принесли Фишль и Беннет. Она не говорила совершенно никак. Но она хотя бы не утратила способность понимать чужую речь – девушка едва-едва приподнимала края губ в подобии улыбки, когда Паймон вновь принималась трещать про свой очередной интерес, будь то забавные дебаты на досках объявлений, необычное поручение в Гильдии или новая блестяшка в лавке Марджори, или почти неощутимо грустнела, когда Венти, почти все время теперь проводивший у ее койки, тихо что-то напевал, или чесала почти не сползавшую с нее Вафельку, и на лице Путешественницы проскальзывал призрак умиления, когда кошка принималась тарахтеть с двойным усилием, тыкаться мокрым носом в ладонь и мять одеяло, выпустив коготки. Но стоило лорду Подснежнику однажды завести речь о том, что Люмин видела в коме и почему проснулась в слезах, как лицо девушки буквально окаменело; она невидяще уставилась вперед себя, а потом, отмерев, крупно вздрогнула, с силой зажмурилась и помотала головой. Большего от нее добиться не получилось. – [Если сама Люмин согласна, то я не против], – согласилась Джин; что-то внутри на мгновение кольнуло неловкостью и легким испугом – женщина же правильно подобрала слова, да? Семеро, у нее же было столько времени для практики разговорного хиличурлского, как она так бездарно умудрилась его потратить? – но, быстро прогнав фразу в голове пару раз, женщина решила, что ошибок она, вроде бы, нигде не наделала. А если и наделала, то, похоже, ничего непоправимого все равно не сказала, потому что лорд Подснежник даже не поморщился. Но заняться языком все же было необходимо. Мысленная пометка – пересмотреть расписание и найти время на регулярные упражнения. Еще нужно будет у Лизы попросить разговорники из библиотеки, потом, когда Элла вернется, нанять ее для индивидуальных занятий… быть может, стоит и вовсе открыть курсы хиличурлского языка для рыцарей наравне с курсами общетейватского? Отвлекаешься, Джин! Потом подумаешь. Не сейчас. – [Значит, на том и порешим], – Ама, легонько стукнув посохом по полу, спрыгнула со стула, и лорд Подснежник беззвучно встал следом, призывая трость. На том и порешим… Джин, поднимаясь со своего места, чтобы проводить посетителей, бесшумно выдохнула. Так, значит, Люмин правда скоро покинет Мондштадт. От осознания, что город ветров вот-вот лишится своей Путешественницы, стало как-то… странно. Джин не могла точно описать это ощущение. Оно походило на смесь из недоумения и легкой потерянности, наверно; женщину даже немного удивила собственная реакция – Люмин ведь, если подумать, пробыла в городе всего ничего, только месяц с чем-то, а потом еще около того же пролежала в коме, но леди Грандмастер успела настолько привыкнуть к ее присутствию, что однажды, зачем-то вспоминая прошлогодний Фестиваль вина, не сразу поняла, почему не помнила, где в тот момент была Путешественница. …точно. Фестиваль вина. Он ведь в конце сентября. А она еще даже готовиться не начала. Не занялась организацией ярмарки и благотворительных сборов, не поручила составить план мероприятий, не села писать торжественную речь, вообще ничего! Время шло неумолимо быстро, и сентябрь уже стучался в окна, трогая первые деревья редкой позолотой, и нужно было начинать готовиться к Фестивалю вина – даже не просто начинать готовиться, а разворачивать активную деятельность; Джин со всеми событиями июля-августа, с приходом Принца, с непонятной ситуацией с артериями земли, которые то ли все-таки сгонят мондштадтцев с их родных земель, то ли нет, с предстоящим отъездом Фишль и долгожданным приходом Люмин в себя напрочь позабыла о приближавшемся празднестве, и времени на долгую раскачку уже не оставалось. Отменять событие было нельзя. Мондштадт и без того вытерпел слишком много горя. Людям нужно было отдохнуть и почувствовать, что хоть что-то в их жизни осталось прежним – что древние традиции никакая Бездна не пошатнет. Джин за этим проследит. …когда они уже почти подошли к двери, Ама вдруг остановилась, повернулась на леди Грандмастер, под недоуменным взглядом рыцарки сняла что-то с пояса и протянула ей. На поверку подарок оказался небольшим мешочком из грубой ткани, перетянутый простенькой веревочкой. Набит он был плотно, под завязку, и по текстуре его наполнение чем-то напоминало то ли песок, то ли… Сухие травы? – [Травы здесь наши], – подтвердила догадки женщины Ама, – [ими мы огонь кормим, когда с ветром и морем говорим. Они добро приносят и путают дороги всему злому. Это тебе за мою ученицу, за то, что и ты, и Город-на-Озере твой хорошо о ней заботились. И за Тари тоже, что врачеватели ваши её не бросили. Спасибо тебе.] Джин с благоговением взглянула на врученный ей мешочек трав – надо будет у Лизы или Альбедо расспросить, как правильно жечь такие ритуальные благовония, – и, улыбнувшись, склонила голову. – [Вам спасибо], – женщина осторожно сжала мешочек в ладонях, – [за подарок. И за…] Она запнулась, подбирая слово. – [...за веру], – нашлась Джин. Ама вопросительно шевельнула вытянутыми ушами и наклонила голову к посоху, – [в нас. В город. В меня. Отношения между нами и хиличурлами были… тяжелые. Но я буду это исправлять. Ваша вера дает мне сил. Спасибо.] Ама помолчала. Лорд Подснежник, молча слушавший их разговор, только тепло улыбался – под повязкой, новой, черной, расшитой серебряными и насыщенно-зелеными нитями по кайме, было не разглядеть, но женщина была готова поспорить, что он радостно щурился. …Ама беззлобно хмыкнула. – [Как только Люмин домой вернется, между нами и Городом-на-Озере только твое слово останется], – нарисованные на маске сощуренные глаза уставились леди Грандмастер прямо в душу, – [но я тебе верю. У тебя в сердце ветер, и потому я тебе верю. Мы все тебе верим. Те, у кого в сердце ветер, зла нарочно ни за что не сделают. По дурости, по незнанию – да, но нарочно – нет. Что мы, от Буревестников и до тех, кто в расселине на другом краю лесов живет, что вы, озерные люди – все мы дети ветра. Всех нас он любит. И я буду верить тебе. Но и ты слово свое держи.] Джин кивнула. – [Сдержу.] Шаманка, тепло фыркнув, негромко стукнула посохом по полу и направилась прочь. Лорд Подснежник тут же оказался подле нее, нагнулся и что-то неразборчиво прошептал; Ама, выслушав его, кивнула и вышла в коридор, все так же чуть постукивая посохом при каждом шаге. – Собственно говоря, я тоже откланиваюсь, – беззаботно пожал плечами целитель, – но ненадолго! Провожу Аму к Люмин, а потом пойду в библиотеку производить допрос с пристрастием. Лиза каким-то образом умудрилась раздобыть неизвестный мне сорт чая, и я должен выведать все подробности. Так что если понадоблюсь, то я в библиотеке! – Хорошо, – Джин не сдержала слабую усмешку, – тогда не смею ва- тебя задерживать. – Было близко! – коротко рассмеялся архонт, а затем, резко выпрямившись, щелкнул пальцами и развернулся к женщине, – Джин! Чуть из головы не вылетело! Ты Кевина сегодня не видела? Джин задумалась. – Вроде… нет? – прищурилась она, перебирая сегодняшний и вчерашний дни на предмет встречи с профессором фундаментальной элементалистики или хотя бы его упоминания своих планов на ближайшее время. Ничего подобного не вспоминалось, – нет, не видела. Что-то случилось? – Нет, не случилось, но… м-да, – озадаченно цокнул Подснежник, скрестив руки на груди и зажав посох под ними, – однако, ситуация. Я потерял Кевина. Наверняка он сам сбежал, когда прочухал, что я хотел докопаться до него на предмет переработки одного пособия, но… ай, ладно. Гляну в лазарете, может, он там с Вафелькой тискается, а в худшем случае оглушу его по телепатии. До встречи, Джин! И если ты еще раз бросишь курс тех травяных настоев, я тыкну тебя палочкой! Пей давай, ты нужна этому городу живой и в здравом рассудке! И юркнул в коридор, закрыв за собой дверь. Джин моргнула. Выдохнула. И потерла шею, пристыженно улыбнувшись в пустоту. *** Ну какая же зараза, мысленно шикнул юноша, щурясь в багрово-серое марево, заволокшее небо, сквозь плотно прилегавшие к лицу летные очки. Сидевшая у него на руках Лайла, которой он, выглянув из пещеры после утреннего осмотра механизмов, плотно замотал голову платком, а на оставшиеся открытыми глаза нацепил по-смешному крупные против ее общей мелкости авиаторы на резинке, шумно выдохнула и подтянула повыше сползавший с носа платок. Драконенок нетерпеливо прыгал вокруг ног, то и дело похлопывая крылышками. Нужно же было пылевой буре подняться ровно в тот момент, как они вышли встречать гостей! Парень, подумав, стянул с головы шляпу и положил в карманное измерение. "Ветер" – быстро носившиеся туда-сюда потоки осязаемого пиро – что так, что эдак забивал пыль и пепел всюду, куда мог – в ткань, под ступни, в волосы под шляпу и в нее саму, – а широкие поля загораживали половину и без того небольшого (еще и урезанного толстенной оправой спец-очков!) обзора, и потому смысла в головном уборе не было. Он еще и периодически пытался улететь в далекие дали Пепельного Моря, неблагодарный. После избавления от шляпы обзор… определенно слегка улучшился. Слегка. Пылевая буря все еще смазывала землю с небом в единое серое месиво, в котором различить крохотные фигурки драконьих наездников не представлялось возможным даже для юноши с его идеальным зрением. Нахмурившись, он сунул руку в подпространство, выудил оттуда серебряные часы на цепочке, щелкнул откидной крышкой и глянул на циферблат. Пол-одиннадцатого. Химера перед отлетом говорил, что в обратный путь он всех поведет сразу после завтрака, и учитывая, какой он был страшный жаворонок, это равнялось где-то часам восьми-полдевятого утра; Пепельное Море, конечно, было глубоко внутренней территорией Натлана, и дракон обосновался чуть ли не в самом сердце огненной нации, и путь из Фонтейна сюда был, мягко говоря, неблизкий, но выросшие драконята, привычные к наездникам, летали достаточно быстро. Из всех этих выкладок следовало, что больше пары-тройки часов дорога занять была не должна. Всю малину портил лишь тот факт, что от их отправления в худшем – читай, наиболее вероятном – случае прошло часа полтора. Может быть, имело смысл вернуться в пещеру и продолжить ждать гостей там, в покое и без пыли, бьющей в лицо. – Дети, у меня к вам предложение, поражающее своей новизной и необычностью, – не отрывая взгляда от горизонта – или хотя бы его гипотетического местоположения – позвал малышню парень, – пошли обратно в пещеру. Лайла недовольно заурчала. – Буду честен: я не уверен, что твой папа и остальной народ прилетит в ближайшие несколько минут, – пояснил он, краем глаза следя за драконенком, очень подозрительно примеривавшимся к его щиколотке, – а стоять в буре – очень такое себе занятие. Пошли в пещеру, у меня все волосы в пепле. – ...нет, – пробубнила девочка, – папа скоро вернется. – "Скоро" – понятие слишком растяжимое. Так-то по меркам звезд в нашей жизни абсолютно все происходит "скоро", – фыркнул юноша – и вовремя отставил ногу; драконенок с недовольным "клац" ткнулся мордочкой в воздух на месте убранной конечности, – так. Это что за жестокое нападение дракона на человека. – Он тоже не хочет уходить. Драконенок в подтверждение сестричкиных слов вытянул шейку, раскрыл крылья и по-боевому пискнул на противного няня, коварно желавшего увести их с выступа и не дать встретить папу и его друзей. Юноша тяжело вздохнул. – Вы мелкие шантажисты, – на этих словах маленький ящер совершенно невинно сложил крылышки и наклонил голову, мол, он тут совершенно ни при чем, – вы угрожаете мне расправой. Помяните мое слово, ваш папа все узнает о вашем поведении. В с е. – Дядя Кальпас тоже узнает, – парировала Лайла, – и скажет, что мы молодцы и так тебе и надо. – Мнение дяди Кальпаса не учитывается, – в шутливом недовольстве пробормотал себе под нос парень. Малютка глухо фыркнула. Юноша тоскливо уставился в никак не желавшую угомониться пепельную бурю. Подумал. Прислушался к собственным ощущениям и услышал лишь внутренний голос, ворчливо делавший мысленную пометку о необходимости скорейшего купания или хотя бы выдувания пепла и пыли из волос и одежды. Опустил взгляд. Драконенок, которому от творившегося погодного безобразия было хоть бы хны, нетерпеливо скакал вокруг ног. Ладно, решил нянь, если его оставили сидеть с двумя детьми в отсутствие их родителя, значит, именно сидением он заниматься и будет. Перехватив вскинувшуюся на подозрительные телодвижения Лайлу поудобнее, он прикрыл глаза, вдохнул сквозь полусомкнутые губы – пепелинки приклеились к коже и слизистой, – и позволил призванным потокам анемо подхватить его под колени и спину и невысоко поднять в полусидячем-полулежачем положении в воздух. Едва-едва ощутимое гудение стихии обволокло его, как промявшееся под весом мягкое-мягкое кресло; секунду раздумий спустя юношу и маленькую эльфийку укрыл от бури полупрозрачный бирюзовый полог с лениво перетекавшими в его толще белесыми протуберанцами. Оказавшись в коконе, парень со вздохом нескрываемого облегчения одной рукой стащил с головы очки и зашвырнул их подальше в карманное измерение. Растянувшаяся на нем Лайла после недолгой возни тоже избавилась от авиаторов, попутно случайно вытащив несколько коротких прядок из неплотно сплетенных синих кос, и стянула с лица платок. Очки девочки отправились вслед за своими собратьями валяться в подпространстве до лучших времен. Их хозяйка же, чуть поерзав, улеглась головой на чужой груди, подложив ладони под щеку, и закрыла глаза. – Удобно? – негромко спросил ее юноша – и сдавленно охнул, когда прямо ему на ноги прыгнула чужая чешуйчатая тушка. Лайла глухо угукнула. Парень в ответ легонько похлопал ее по спине и краем губ улыбнулся. Драконенок, успевший перелезть через его ногу, деловито пришлепал поближе к сестренке, боднул няньку под руку, мол, меня тоже обними, и свернулся клубочком под его боком, положив голову на хвост. Парень, тихо фыркнув, обнял и второго малыша. Глаза закрылись сами. Не выспалась детвора за ночь, походу. Оно было и немудрено – Лайла отвратительно засыпала с самого июля, мучаясь то бессонницей, то лунатизмом и день за днем все больше напоминая тающее слаймовое желе, а не любопытного вездесущего ребенка, коим она все шесть лет до этого была. Драконенок то ли в солидарность с сестрой, то ли сам по себе тоже не спал, даже когда время переваливало далеко за полночь – а когда ложишься так поздно, то уже не важно, десять часов ты проспишь или пять, все одно не выспишься. Их нянь тоже поначалу едва умудрялся урвать по паре часов нормального сна за ночь, и довольно быстро это его достало. Прочесав накопленные за пять столетий знания о способах избавиться от хронической бессонницы, парень вспомнил про северные степи с их волшебным и чуть ли не полуразумным эндемиком, на котором была завязана половина местных преданий и вся медицина целиком, нахлобучил шляпу и отправился портить чужую экологию и собственные глаза, потому что приближалась осень, то есть пора тамошних пылевых и песчаных бурь. Изначально он обдирал траву исключительно в эгоистичных целях – чтобы его самого перестали мучить неясные пророческие кошмары, – но, услышав сначала от химеры о повальной потере сна у его детей, а затем увидев злополучный выпуск "Паровой птицы" с фотографией одной белобрысой скотины, решившей, что умереть от истощения будет общественно одобряемым деянием, он тяжело вздохнул, посмотрел на собранные им запасы лекарственных трав и принялся расфасовывать их по нескольким мешочкам. Один, самый большой, в Натлан, два в Мондштадт, иначе кое-кто – не будем показывать пальцем, но это был Избавитель – раздаст все свои запасы нуждающимся и продолжит губить свое здоровье во имя благого дела, оставшиеся скудные запасы отложить себе – ничего страшного, что мало, он и не такое преспокойно выдерживал… Но еще до прибытия в Натлан травник-самоучка додумался, что если все беды были от побитых артерий земли, то есть от нарушения энергетических токов, то, чисто теоретически, выспаться можно было в зоне, где эти самые энергетические токи текли правильно – и после нескольких экспериментов перед ним в воздухе повис простенький анемо-гамак, закрытый плотным пологом из электро-глицинии. Еще несколько игр с магией спустя электромант гордо взирал на полноценный боевой электро-корабль, залитый достаточным количеством силы, чтобы продержаться сутки и не моргнуть. На мгновение в голове проскочила мысль, что на этой машине смерти можно было бы доплыть до самой Селестии и если не взять островок штурмом, то хотя бы показать всем его обитателям оба средних пальца, но маг решил, что, пожалуй, сегодня боги как-нибудь проживут без лицезрения его великолепной персоны. Лайла же с драконами и их папаша корабле-и-чего-еще-только-не-строительное искусство гостя оценили по достоинству – в первую же ночь все жители лаборатории до единого выползли спать на плато, променяв родные кровати и лежанки на электро-глициниевую подстилку; химера, правда, повалялся-повалялся, а потом тихонько попросил сплести ему коврик из анемо – его геовишапная и драконоруинная части слишком остро реагировали на активный элемент, так и норовя впитать его, а пытаться уснуть, будучи под электро-инфузией, было, по заверениям ученого, чуть более бесполезно, чем убеждать мага Бездны перейти на сторону тейватцев. Или чем надеяться не сжечь себе все внутренности при питье воды из ущелья Мусодзин. От последней аналогии у электроманта фантомно закололо в глотке. Анемо же, хоть и тоже впитывалось крыльями, начисто игнорировалось геовишапной частью, воспринималось куда мягче и, что немаловажно, не пыталось реагировать с дендро Глазом Бога, а потому нравилось химере гораздо больше. Лайле же на такие тонкости элементалистики было все равно. Лайле просто нравилось спать в волшебных лодочках. Чудеснейшее дитя. Где-то за коконом вихрились, перегоняя пепел с места на место, потоки концентрированного пиро. Разум потихоньку уплывал. Парень неслышно вздохнул. Едва-едва сладковатый свежий привкус анемо, легонько покалывавший слизистую вкраплениями электро, остался на языке. На груди и под рукой сопели дети. Он чувствовал, как дрема постепенно накрывала и его самого. Что ж, поспать после завтрака, пока ждешь возвращения хозяина пещеры, действительно было неплохой идеей… … …а потом парень распахнул глаза. Чужие – янтарные, с узким драконьим зрачком – уставились на него в ответ. Юноша, не отрывая взгляд, достал часы. – Без десяти полдень, – шепотом констатировал он, убирая их обратно и все так же не сводя глаза со склонившегося над ним мужчины; драконенок под его боком, разбуженный телодвижениями и внешним шумом, завозился и что-то глухо недовольно проскулил, но мгновение спустя – видимо, проморгавшись и сфокусировав наконец-то зрение – радостно вскочил на лапы, запищал и аж весь вытянулся, требуя взять его на ручки, – твои дети выгнали меня встречать тебя полтора часа назад. В пепельную бурю. У меня все волосы и одежда забиты пеплом. Я требую моральную компенсацию. – Я привез коробку эклеров. Лавандовые и смородиновые, – виновато улыбнулся химера, забирая подпрыгивающего на месте драконенка и пересаживая его на спину одного из старших братьев; более крупный ящер тут же изогнул шипастую шею и ласково боднул гиперактивного малыша носом, – у Нии одному из детей с утра стало плохо, Кальпас ездил с ним в больницу, поэтому мы задержались. Иначе бы мы прилетели раньше. Прости, что заставил ждать. Вы во сколько вчера уснули? – Мелкие – часа в два, – ладно, подумал парень, осторожно перетекая в сидячее положение и передавая каким-то чудом до сих пор не проснувшуюся Лайлу ее отцу с рук на руки, за лавандовые эклеры можно было простить вишапу его грехи, – я еще где-то полчаса валялся. – Поздно… раньше они засыпали где-то к полуночи. Электромант на встревоженный тон только согласно пожал плечами. Буря рассеялась, заметил он, оглядываясь. Верхняя половина анемо-кокона осторожно рассосалась по центру, открывая обзор. Действительно. Буря кончилась. Хорошо. Крыша волшебной колыбели тут же была полностью убрана. Когда Лайла оказалась успешно передислоцирована на отцовские руки, юноша ловко спрыгнул с лежанки на землю и коротко повел пальцами, рассеивая заклинание; бирюзовые искорки блеснули в чистом воздухе и затерялись в мягком пепле, устилавшем плато. Он приветственно помахал разбредавшимся по горному выступу драконам, и те, кто не успел еще повернуться к нему хвостом, приподняли крылья в ответ. …так, упер кулаки в бока электромант, окидывая местность пристальным взглядом. А где все. Химера есть. Драконы есть. Лайла есть. Он есть. Остальных Бегущих нет. Вопрос: где? – Все уже внутри, – правильно истолковав недовольный прищур друга, кивнул мужчина в сторону входа в пещеру, – не стали вас будить. – Мудрое решение, – ухмыльнулся парень. В пещеру он направился вперед ее хозяина. Если слух его не подвел, то их разговоры, исчезнувший энергетический кокон и перетаскивание с места на место Лайлу все-таки разбудили, так что теперь малышка что-то тихонько сонно лопотала отцу, а тот ей также едва слышно отвечал. Послышался торопливый топот; юноша, обернувшись, увидел, как драконенок, спрыгнувший с катавшего его на спине брата, поскакал обратно к папе, подпрыгивая и смешно дергая крылышками в тщетных попытках взлететь. Парень тепло хмыкнул и пошел дальше. Полупрозрачный пиро-барьер, ограждавший лабораторию от внешнего мира, впустил его вовнутрь, окатив сухим ласковым теплом. В голове сама по себе возникла мысль, что, наверно, если бы электромант прошел через подобный барьер в Снежной или хотя бы в Мондштадте или Фонтейне, такое скопление пиро показалось бы ему ужасно жарким – а здесь, в Натлане, оно ощущалось лишь немногим теплее воздуха. А в Сумеру у него от такой жары начали бы плавиться конечности… Чудеса сухого климата. Барьер отгораживал от улицы небольшую прихожую с вешалками и лавкой с ящиками. Впереди краснотой светился еще один такой же заслон, сквозь который проглядывался просторный зал-кухня-игровая с огромным ворсовым ковром прямо по центру. На этом самом ковре уже кто-то сидел – знакомые розовая, пепельно-светлая и голубая макушки просматривались за прозрачным скоплением пиро – и, судя по приглушенно доносящемуся сквозь энергетическое заграждение бубнежу, о чем-то увлеченно болтал, никак не ожидая должной вот-вот случиться с ним подлянки. Юноша предвкушающе хихикнул. – Эльфийке, Звездочке и- Перед ним, ознаменовавшим свой приход громким хлопком в ладоши – двери, чтобы открыть ее пинком, на пути не обнаружилось, а пнуть энергетическую завесу было несколько проблематично, – в тот же миг завис лавовый сгусток пиро. Раскалившийся воздух обжег лицо. – …и отсутствующим Золотому Соловью и Мгновению привет, – выдержав паузу, хмыкнул атакованный, – остальным соболезную. – Будь у меня рефлексы хоть чуть-чуть хуже, кое-кто остался бы без лица! – сгусток стихии рассыпался в искры по щелчку пальцев. – Будь у меня рефлексы хоть чуть-чуть хуже, – ухмыльнулся юноша, шлепнувшись на ковер рядом с подло атаковавшим его Палачом и принявшись развязывать крепления сандалий, – без лица остался бы уже ты. Резкий небольный хлопок по плечу заставил его упасть на спину и слегка стукнуться головой об пол – благо, ковер, плотный и мягкий, самортизировал удар. Нависший над уроненным парнем мужчина – о, заметил электромант, в этот раз он кончики в темно-каштановый выкрасил, в прошлый раз был холодно-розовый – злорадно оскалился. Уроненный весело обнажил клыки в ответ и легонько ударил его кулаком в предплечье. – Я тут работаю-работаю в поте лица, слежу за детьми, – он с нарочито громким кряхтением сел обратно и, согнувшись, принялся развязывать крепления сандалий, – а в меня плюются лавой и роняют головой об пол. Беспредельщики. Никакого уважения к моему тяжелому – и бесплатному, прошу заметить – труду. – Я тут прилетел навестить друга в первый раз за год, сижу в гостях, никого не трогаю, – хмыкнул Палач, – а на меня без предупреждения орут, доводят до инфаркта и потом еще угрожают кинуть в меня мое же заклинание, когда я всего лишь рефлекторно защищаюсь. Я даже никого не ранил. Никакого уважения к без пяти минут пенсионеру. – Какой инфаркт, Кальпас, – коротко рассмеялась подползшая к ним поближе Элли; электромант, развернувшись в пол-оборота, приветственно обнял ее и вернувшуюся из кухни с глубокой миской сладостей в руках Зео, – у тебя здоровья как у нас всех вместе взятых, Легенда-Номер-Два! – Ничего не знаю, мне сорок лет, я старый дед, через пять лет пенсия, – парировал Кальпас, – и какой еще Легенда-Номер-Два. Второй Легенда это Сакура, а не я. – Ничего не знаю! – с невиннейшей улыбкой отзеркалила его женщина, – я не я, придумка не моя! Это газеты, "Птица" включительно, все как одна зовут тебя вторым Легендой, а я лишь доношу до тебя информацию. – Бессовестно врут, – скрестил руки на груди мужчина. – Кальпа-ас, ну не будь букой! Ну чего ты так яростно отпихиваешься от признания своих заслуг? – Я отпихиваюсь только от того, что не заслужил! Что еще я должен делать, если заслуги и титулы моей жены за какой-то Бездной приписывают мне?! – Не давать нам повода настучать твоей жене на тебя за то, что ты опять принижаешь свой вклад в Героику и обесцениваешь себя? – проворковал, отставляя наконец-то развязанные сандали и забираясь с ногами на ковер, электромант. Элли, хихикнув, согласно показала на него, мол, да-да, Палач, слушай умного человека. Кальпас возмущенно поджал губы и прищурился. Зео, усевшаяся с краю их компании со стороны Элли, тихонько фыркнула и покачала головой; миска со сладостями из ее рук перекочевала на ковер и тут же лишилась одного насыщенно-розового макарона, призывно лежавшего на самом верху неровной горки. Малиновый, вынес вердикт юноша после тщательного пережевывания. Послышались шаги. В зал наконец-то вошел хозяин лаборатории. Лайла уже не сидела на руках, а, цепко держась за отцовское запястье, семенила рядышком; оказавшись в комнате, девочка отпустила папу и поспешила к рассевшимся на ковре гостям. Элли крепко обняла малютку и поцеловала ее в лоб, Кальпас, дружелюбно оскалившись, взъерошил ребенку волосы – Лайла зажмурилась и смешливо фыркнула, быстро стиснула дядю за плечи, забралась на ковер и уселась в коленях у тети. Зео чуть нагнулась к ней, тихонько спросила – переплести? – и, дождавшись утвердительного угуканья, принялась отточенными движениями расплетать окончательно растрепавшиеся косы. – Косма! – окликнул разувавшегося химеру Кальпас, – они все сговорились против меня! – Заслуженно. Палач вскинул руки в праведном возмущении и застыл с выражением полнейшего непонимания, какие люди его окружают и как он до такой жизни докатился. – Клянусь, я вас всех ненавижу, – опустив руки, страдальчески простонал он, – не тебя, Лайла. Ты единственный хороший человек в этом сборище. Косма, вот за то, что ты скотина такая и оставил меня остальным на растерзание, я забираю твою дочь! Сбегу с ней в Снежную, скажу, что моя. Мне все поверят. Зео и Лайла синхронно тихо фыркнули. Элли хихикнула и снисходительно склонила голову к плечу. Электромант скептически вскинул бровь. Посмотрел на Лайлу. Потом на Косму. Оба остроухие. Оба желтоглазые, и у обоих вытянутый зрачок – в разной степени, правда, Лайле до папиного вишапного взгляда было еще расти и расти. Оба худые. У обоих перманентная меланхоличность на лице. Волосы, правда, разные – у химеры они были черные с хвойным отливом, а его дочь природа наградила синими косами ("порошок кобальтовой сини", как однажды сказала ему Зео, когда, отвлекшись от написания картины, водила его по своей мастерской; женщина даже показывала ему запечатанную колбочку с пигментом – действительно, согласился тогда юноша, что-то в этом было), – но то было лишь одно отличие против пяти сходств. Если Кальпас, поджарый зеленоглазый гигант под два метра ростом, мог сойти за отца Лайлы, то у юноши была самая лучшая мать на свете. – Кальпас, я тебя искренне люблю, но не воруй детей, – Элли подвинулась, освобождая Косме место на ковре, – Сакура не поймет, если ее пошлют арестовывать собственного мужа. – Преступники на территории другой нации под юрисдикцию Героев не попадают, – тут же парировал Палач. – Царица выдаст тебя Фонтейну, и на границе Сакура тебя арестует, – Зео доплела вторую косу и перевязала ее темно-синей ленточкой, расшитой бледно-голубыми ломаными созвездий. Лайла, почувствовав, что возня с ее волосами закончилась, тут же переложила тетины руки себе на плечи, чем заработала ласковый смешок и короткий поцелуй в макушку. – Кальпас, я тебя тоже искренне люблю, но да. Не воруй Лайлу, пожалуйста, – Косма повел плечами, разминая их, обернулся, проверяя количество свободного места за спиной, и сложил крылья. – Не надо меня воровать, – подала голос сама причина дискуссии, – не хочу в Снежную. Там холодно. И пурга постоянно. Кальпас беззлобно ухмыльнулся. – Ладно, ладно. Не буду воровать, уговорила. Слышишь, Зарево? Пока что ты отпущен, но впредь будь осторожнее. Химера кивнул, добродушно улыбнувшись краем губ. Выудив из карманного измерения подозрительного вида коробку из бежевого картона, украшенную простой и изящной лиственной вязью по углам, мужчина открыл ее и поставил рядом с миской сладостей. Пред всеобщим взором предстали ровные ряды небольших эклеров, расфасованных каждый в отдельную бумажную "лодочку"; юноша тут же стянул лежавший ближе всего к нему десерт и, осторожно отлепив от упаковки прицепившуюся к прозрачной бумажке нежно-фиолетовую глазурь, откусил сразу треть. Лавандовый, как химера и обещал. Сладкий, с ненавязчивой травяной пряностью, остающейся на языке… красота. Трехцветное данго и тайяки, конечно, это вкус родины, детства и всего хорошего, но если Селестия попытается подкупить электроманта лавандовыми эклерами, он как минимум очень сильно задумается. – Хорошо, – Косма, проводив взглядом еще три эклера, ушедшие к одной Элли, сцепил руки в замок и сложил на скрещенные ноги, – Бегущие в сборе. Мгновение и Золотой Соловей оповещены и ожидают только сообщения точной даты. Не введены в курс только Странник и Ночь, я верно помню? – Избавитель тоже, – подсказала брату Зео. – И Избавитель, – кивнул химера, – но ради него все и затевается. Итак. В этом году из-за Бездны и вызванной ею чрезвычайной ситуации мы вряд ли сможем все встретиться в Фонтейне, как мы это делали обычно. Но традицию прерывать нельзя. Поэтому… раз Избавитель не идет в Фонтейн, Фонтейн придет к Избавителю. – Мы идем в рейд на Сумеру? – Странник заинтересованно наклонился, упершись рукой в колено. Зарево, кивнув, заговорщицки улыбнулся. – Мы идем в рейд на Сумеру. *** – …пожалуйста, не забывай про мазь от солнца! Я когда однажды летом случайно угодил на плоскогорье между Ли Юэ и Мондштадтом, прошатался там весь день, пока понял, как спуститься, так я весь обгорел! Ходил красный, как яблоки! Больно было – страх… а в Сумеру солнце еще хуже! – Осенью солнце в Сумеру не страшнее, чем летом в Мондштадте, хороший мой, – успокаивающе улыбнулся Подснежник на причитания распереживавшегося Беннета; Фишль, над которой приключенец и квохтал похлеще наседки, стояла, совершенно смущенная, сцепив руки и опустив взгляд куда-то чуть в сторону, – в сентябре получить тепловой или солнечный удар можно разве что намеренно. Стоявший рядом с архонтом и без пяти минут студенткой Академии профессор неясно хмыкнул. – Кевин, – тут же переключился на него целитель, – тогда год был аномальный, не пугай детей! – Я совершенно ничего не имел в виду, – с абсолютно непричастным видом улыбнулся краями губ мужчина, – к тому же, первая часть твоего высказывания также ложна. В пустыне солнце даже зимой хуже самого жаркого мондштадтского июльского полудня. – Кевин. Какой первокурсник-иностранец в своем уме полезет в пустыню, Кевин. Фишль, вот ты полезешь в пустыню? – …нет. Принцесса и шагу не ступит в мертвые пески, – помотала головой девушка, – как бы ни звала меня не знавшая шагов человеческих дорога, как бы ни манили древние стены оставленных дворцов, где раньше пировали цари, а ныне ни зверю, ни чудищу нечем поживиться, я не послушаю зова. Ведь если путь уведет меня видеть золотые сны в раю, где не встает и не заходит солнце, то в чьих когтях мой лук вернется в дворцовую оружейную, чей клекот расскажет моим подданным последнюю волю их принцессы? …над собравшейся с внешней стороны главных ворот компанией провожающих – Джин, Лизой, взявшей выходной по столь важному поводу Барбарой, просто отлынивавшей Розарией, Эулой, Кайей, стоявшим чуть поодаль Дилюком, испуганно моргнувшим Беннетом, а также Софьей, Паймон, сидевшей на воздушном “кресле” Люмин и Венти рядышком с ней – повисла неуютная тишина. Даже верный Оз, сидевший на плече электромантки, отвлекся от чистки перьев и встревоженно уставился на хозяйку. Фишль под направленными на нее взглядами тут же опустила плечи и обняла себя за локти. Профессор беззвучно призвал небольшую круглую печать с крайне схематичным изображением ворона (как астрологи и астрономы изначально умудрились увидеть в треугольнике с одной палочкой, выходящей из верхней вершины, и двумя – из нижней, он ума приложить не мог) по центру и окинул ее беглым взглядом. …отбой тревоги. Не предсказание. – Это не предсказание, – поспешил заверить он мондштадтцев, сворачивая печать-созвездие, – никто не собирается в ближайшее время умирать. Все хорошо. В толпе послышались нестройные облегченные выдохи. В Академии электромантов не было, кисло подумал профессор, бросив взгляд на Фишль – Беннет, все утро не отходивший от уезжавшей из Мондштадта подруги ни на шаг, уже неловко чесал голову и торопливо извинялся за то, что смутил девушку и не догадался сразу же, что это была просто ее обычная речь, хотя они столько лет дружат, и в итоге испортил лучнице отъезд, а сама Фишль только качала головой, успокаивая взбудораженного мальчишку. К ним подошли Лиза и Розария; сестра Церкви хлопнула вздрогнувшего парня по плечу и что-то едва слышно – так, что даже стоявший рядом гидромант не мог разобрать слов; удивительные навыки, однако, развивают в Соборе Фавония – шепнула ему на ухо, отчего тот тут же с готовностью кивнул и, кажется, пришел в себя. Ведьма же ласково погладила девушку по голове, почесала Оза под клювом и с теплой улыбкой заверила их, что никто на Фишль не сердится. Все просто чуть-чуть напугались, вот и все. Пусть не берет в голову. В Академии электромантов не было, и вот в этом и состояла главная проблема – если Фишль не научить как-то разделять ее обычную речь и предсказательную, все вокруг так и будут вздрагивать от любых ее слов. В голове мелькнула на редкость непедагогичная мысль просто-напросто заставить девушку говорить, как все, и понадеяться, что речи-предсказания по какой-то загадочной причине будут заставлять ее перескакивать обратно на ее родное полу-старомондштадтское витиеватое наречие и таким образом станут видимыми, но Кевин тут же отмел ее. Переучивание Фишль не имело никакого легитимного основания: девушка не употребляла обсценную лексику, не путала значения слов и произносила все…ладно, произношение действительно ее периодически подводило – наверно, имело смысл подтолкнуть ее взять курсы древне- и старомондштадтского, потому что вряд ли приключенку в Мондшдтадте учил этим языкам кто-то кроме нее самой; но и все. Хромало только произношение старых слов. В остальном речь электромантки была абсолютно грамотной и не требовала изменений, и профессор точно не собирался быть тем, кто заставит девушку полностью переучиваться говорить ради какого-то эфемерного всеобщего удобства. К тому же, кто бы что ни твердил, Фишль выражалась абсолютно понятно. А привыкать к ее манере речи было не сложнее, чем к любым иным речевым причудам и коронным словечкам других людей. Подснежник тем временем о чем-то разговорился с рыцарями и Венти – подсознательно все еще хотелось называть его лордом Барбатосом, памятуя о его статусе, но тот попросил звать его человеческим именем, ссылаясь как раз на этого самого статуса отсутствие. Кевин… все еще не до конца осмыслил то, что на его глазах архонтов стало шесть. Осознание смертности или как минимум сменяемости тейватских богов, признаться, самую малость пугало, поэтому профессор старался об этом не думать. Хотя бы сейчас. Его внимания требовали и более насущные проблемы, от которых слегка побаливала голова. В Академии не было электромантов, и даже мадам Барбелот, его старая наставница и когда-то ведшая астрологию, давным-давно покинула их стройные преподавательские ряды, переехав обратно в Фонтейн и вернувшись к старой проверенной столетиями практике: набрать штук пять максимум личных учеников и работать только с ними. Сейчас у нее и вовсе числилась одна-единственная ученица – которая, стоит сказать, была взята ведьмой под крыло еще в Академии, буквально сбежав в Сумеру от родителей. Оба гидроманты, оба – дети Золотого уровня, оба не то чтобы сильно ладили с родней… вот только Кевин не смыслил ничегошеньки в астрологии и предсказаниях судьбы, а его сестра по несчастью по боевым качествам до профессора не дотянула бы и через столетие. Каждому свое. Фишль же, в отличие от них двоих, могла и предсказывать, и сражаться. Последнее она еще и хорошо умела, особенно просто стрелять из лука, не полагаясь на магию больше, чем "показать Озу на цель и сказать "огонь"" или зарядить стрелу электро. Но вот с первым… Все снова упиралось в то, что в Академии не было электромантов, а Кевин при всем своем желании не смог бы научить Фишль правильно колдовать. Гидро и электро, хоть и в самой своей основе были суть одно и то же – частицы энергии, вот и все, – но на макро-уровне зачастую отличались в поведении как небо и земля. Профессор не смог бы научить девушку даже печатям, которые сам ставил, как дышал, потому что электро-печати создавались совершенно иначе, нежели гидро: там, где гидро нужно было просто придать какую-то форму, и дальше оно преспокойно существовало само по себе, как налитая в сосуд вода, электро необходимо было буквально сплетать, создавая замкнутые электрические контуры, и при этом следить, чтобы “провода” с разным направлением тока не пересекались, иначе все могло сломаться и сильно покалечить окружающих… Нужен был электромант. Такой пока что имелся один во всем мире, и конкретно сейчас он шатался непонятно где, до сих пор не ответив на последнее письмо. Кевин даже не был уверен, дошло ли оно и знал ли его друг, как сильно он сейчас необходим в Академии. Еще немного, и мужчина просто попросит Лунатика найти электроманта по воде, а если не сработает, то пойдет на поклон к лорду Мораксу или попытает счастья с Венти: тот, даже не имея гнозиса, все еще оставался древним ветряным духом и, чисто логически, не должен был лишиться способности чуять людей по ветру. Электромант был нужен. Очень. Вовремя же он пропал с радаров… …Фишль успела отойти от сумерийцев обратно к рыцарям и уже обнималась, сев на корточки, с Кли; вот ведь, беззлобно пожурил себя Кевин, настолько ушел в свои мысли, что даже не заметил, как к компании провожающих присоединились двое – с младшей сестрой пришел и Альбедо. Фишль поднялась в полный рост; Кли, оставшаяся у нее на руках, счастливо засмеялась и протянула ручку к Люмин, весело лопоча что-то о “команде искателей приключений”, и Путешественница протянула ей руку в ответ – в груди от этого потеплело. Девушка начинала реагировать на внешний мир и даже отвечать, пусть слабо и отдельными жестами, но отвечать… это радовало. Кевин, обернувшись на Подснежника, увидел, как тот, чуя по дендро происходящее, довольно улыбался, сцепив пальцы в замок и сложив их на новой палке-копалке. Кевин, хмыкнув, улыбнулся тоже и отвернулся, возвращаясь к созерцанию прощавшихся с приключенкой мондштадтцев. Взрослые в лице леди Джин, рыцарей, Дилюка и Розарии отошли в сторонку от детско-подростковой компании и о чем-то неслышно переговаривались – о чем-то неприятном, если то, как Эула скрестила руки на груди, постукивая пальцами по локтю, о чем-то говорило. Кевин не мог расслышать, что обсуждали защитники города, но этот разговор и не предназначался ему, так что он не переживал. Что бы это ни было, они справятся. А если нет, то Венти всегда может позвать на помощь Подснежника, а за ним уже подтянутся Кевин и госпожа Младшая Властительница, а там за Кевином пришаманятся его друзья, если узнают, что он опять во что-то влип… Мондштадт больше не останется один. К держанию за руки присоединился буквально сиявший от радости Беннет, встав между Люмин и Фишль – а затем его по плечу легонько постучала Софья и, когда парнишка обернулся на нее, жестами что-то ему быстро сказала; профессор не увидел, что именно – девушка была к нему спиной – но приключенец громко ахнул и уставился на снежнянку во все глаза, на что она беззвучно хихикнула и приглашающе протянула руку ладонью вверх, за которую тут же и оказалась схвачена. Второй рукой она взялась за ладошку Паймон, а феечка в свою очередь сцапала свободную руку Люмин, замыкая круг. Оставшийся не у дел Венти, весело фыркнув, хлопнул два раза, привлекая внимание, и предложил детворе и девушкам, если профессор верно расслышал, "пообещать друг дружке всегда быть друзьями", и Кли с Беннетом согласно закивали, даже не дослушав – остальные, впрочем, не возражали. Над их сцепленными руками тут же зажглись бело-бирюзовые комки анемо; они обернулись вокруг запястий, связывая невесомыми волшебными лентами, а затем от каждого сгустка ко всем остальным потянулись лучи, сплетая воздушную сеть. Куда бы не заносила нас судьба, куда бы не уводили нас дороги, куда бы ни звали нас звезды и солнце, мы всегда будем друзьями. За одним ли мы столом, на разных ли концах Тейвата или вовсе в Бездне, узы нашей дружбы будут одинаково крепки – и если один попал в беду, ветер донесет его клич о помощи всем остальным, и мы придем помочь; даже если рухнет небо, мы не бросим друг друга и сделаем друг для дружки все. И пусть будет так до скончания времен. Плетение вспыхнуло белизной и разлетелось искристыми хлопьями. Оз торжественно каркнул. В воздухе запахло сесилиями. – …они только что принесли магическую клятву дружбы, не так ли, – беззлобно хмыкнул, уперев одну руку в бок, Кевин. – Тц-ц-ц! – погрозил пальцем архонт, широко улыбнувшись, – обещание, дражайший мой, обещание! Не путаем терминологию! Бог свободы клятв не принимает и в долг не дает. Клятва – это слишком грозно и торжественно для слепленного на коленке за две секунды колдовства над сборищем из двух подростков, двух детей и двух молодых девушек. Вот когда самурай говорит, что умрет за господина в бою – это клятва. А то маленькое чудо, которое мы наблюдаем, это просто обещание. Светлое, доброе и легкое. Как августовский ветер. Профессор только улыбнулся в ответ и пожал плечами. – Как скажешь. К слову – ты не разобрал, что Софья сказала Беннету? Я не разглядел. – Ага-а, подслушиваем чужие разговоры! – Подснежник, обнажив зубы, весело оскалился, уличив друга в нарушении чужого личного пространства, на что тот лишь снова согласно пожал плечами, не оспаривая выдвинутых ему обвинений, – непедагогичное поведение, товарищ профессор! Но я тоже не особо понял. Соня постоянно тараторит, я не успеваю сообразить, и вообще телепатия превосходит любой иной метод общения и я буду настаивать на этом даже на смертном одре. Но вообще… вроде бы, она сказала Беннету, что присоединилась к его приключенческому отряду. Вроде бы. За точность слов не отвечаю. – …о, – в легком удивлении вскинул брови мужчина, – чтобы его отряд не расформировали? – Полагаю, да, – кивнул целитель, а потом легонько дотронулся до чужого плеча, заставив мелко вздрогнуть от неожиданности – Кевин к тому моменту отвернулся и не заметил подлянки, – кстати-кстати-кстати, пока не забыл! – М? – Ты в Академию сразу или куда? Профессор отрицательно покачал головой. – Нет, – он снова перевел взгляд на компанию приключенцев – Кли попытались пересадить на руки Беннету, но тот на свою беду запнулся о предательский камешек под ногой и чуть было не рухнул вместе с испуганно пискнувшей девочкой плашмя на каменистый тракт; под его спиной моментально вспыхнули потоки анемо, подхватившие его под плечи, и голубой гидро-диск. Восстановив равновесие, парнишка благодарно кивнул Венти и, обернувшись, крикнул: "Спасибо!" профессору; мужчина с легкой улыбкой кивнул в ответ, отзывая печать. На редкость невезучий ребенок, подумал Кевин, глядя на то, как Кли несмотря на едва предотвращенное падение храбро осталась сидеть на руках парнишки. Запнуться об камешек, на котором до этого преспокойно простоял все собрание. Знать бы еще, что с ним и его хроническим невезением такое – мужчина проверял его пару раз, но совершенно ничего особенного не обнаружил: подросток как подросток, довольно сильный огневик – не на уровне пироманта, но посильнее среднестатистического хозяина пиро Глаза Бога. Ничего, что могло бы стать причиной тотальной невезучести, не нашлось. Загадка природы. – А куда ты? – вопросительно склонил голову целитель, – в Гандхарву? – В Гандхарву, – подтвердил профессор, – навещу старых знакомых и проверю кое-что. Подснежник понимающе угукнул. Кли уже перекочевала к Софье. Кажется, сначала она попыталась попросить Паймон покатать ее, но феечка отказалась, сославшись на то, что ее руки рассчитаны только на таскание тарелки медового мяса с морковкой, а маленькую эльфийку она точно уронит. Пришлось снежнянке заменять летающую подругу. Кевин невольно улыбнулся. Все ощущалось таким знакомым. Воспоминания уносили на четверть века назад – подумать только, уже столько лет прошло! – на заполненный людьми шумный перрон; четыре подростка, вчерашние выпускники, и двое детей провожают друга учиться в другую страну, наказывают зарисовать комнату в общежитии и все-все-все вокруг и угрожают выкинуть с башни, если он забудет купить орехи в сиропе для младшей из их команды, просят быть осторожным, потому что про Академию всякие слухи ходят, и говорят не влюблять в себя всех вокруг… и сейчас то же самое – Беннет просит Фишль не свариться на сумерийском солнце заживо и не сгореть, Паймон трещит про местную кухню и ореховые сладости, Кли требует с приключенки обещание сфотографировать город и Великое Древо, а сама Фишль смеется и кивает-кивает, соглашаясь со всем и на все. Только бы конец учебы у нее вышел получше, чем у него, отрешенно подумал профессор и против воли зябко передернул плечами. И того, что было после, тоже не надо. – Кевин? – окликнул его негромко Подснежник, – что такое? – …да так, – покачал головой мужчина, – ностальгия. Вспомнил свое поступление и… Он неопределенно повел рукой. – И выпуск, да? – тихо завершил мысль архонт. Кевин кисло хмыкнул. – И выпуск. И что было, когда я вернулся. Подснежник помолчал. Компания взрослых, закончив обсуждать дела насущные, слилась с молодежью обратно. – Ты все еще злишься на меня, – негромко констатировал целитель, и у профессора от его непривычно обреченного тона сжалось нутро. – Цветок, не говори ерунды, – поспешил он успокоить друга; тот лишь нечитаемо хмыкнул, криво улыбнувшись одним краем губ, – двадцать лет уже прошло. Пришел бы я обратно в наш гадюшник, если бы злился? – Сам ты гадюшник, – архонт несильно пихнул его локтем, но его улыбка посветлела, и тиски, сдавливавшие сердце, исчезли, – Академия – это великое учреждение с многовековой историей, оплот науки и просвещения, наследие самого лорда Старшего Властителя Набериуса, и ты зовешь этот храм "гадюшником". Никакого уважения к культуре своей страны. Какую змею я пригрел на груди! – Ехидную, белую и фонтейнской наружности, – поддакнул с ухмылкой Кевин и заработал еще один тычок в руку, – чего ты дерешься. Не дерись. Иначе я пойду жаловаться на твое непрофессиональное поведение и насилие в отношении коллеги. – Я мудрец Спантамада, выше меня в этом даршане никого нет, кому ты пойдешь жаловаться? – Совету мудрецов? Госпоже Младшей Властительнице? Леди Астарот? – Ах ты- так, только не Астарот! – возмущенно упер руки в бока, отозвав, чтобы не мешалась, палку-копалку, Подснежник, и Кевин, не выдержав, захихикал в кулак, – это запрещенный прием! Профессор смешливо зафырчал. – Ну и фу на тебя, – отвернулся, скрестив руки на груди, архонт, – ты нехороший человек, Кевин. Очень нехороший. Оскорбляешь свою альма-матер, смеешься над своим архонтом, угрожаешь мне моей же женой! Я на тебя Лунатику пожалуюсь! – Запрещенный прием! – рассмеялся мужчина, мастерски игнорируя растекшееся в груди тепло от "своего архонта". В воротах тем временем показались еще две фигурки. Ама и Эмбер, сопровождавшая старую шаманку, подошли к группе провожающих; старушка поздоровалась с Венти – бог положил ладонь на грудь и приветственно поклонился, – и сцапала ученицу за запястье, а скаутка подскочила к Фишль, впихнула ей в руки… что-то… игрушку вороненка в плаще, кажется?.. – и, пока девушка не успела среагировать, схапала ее в медвежьи объятья и даже чуть приподняла в воздух. Приключенка задушенно захрипела; Оз, вовремя вспорхнувший с плеча, попросил хотя бы вернуть его хозяйку на землю и не ломать ей ребра прямо перед самым отъездом. Мольбами ворона девушка оказалась быстро поставлена обратно. Кевина легонько похлопали по спине. Мужчина обернулся. Подснежник, собственно и позвавший его – и до сих пор не убравший руку с чужих лопаток, – молча наклонил кончик возвращенного из карманного измерения посоха в сторону мондштадтцев, мол, пошли, нам ребенка забирать все же надо. Профессор, тихо угукнув, кивнул и направился к компании. Архонт зашагал следом. – Ну что, родные мои! – окликнул он народ, привлекая всеобщее внимание, – все успели попрощаться с нашей дорогой будущей первокурсницей? Все толкнули напутственные речи, осыпали горами подарков, выдали список покупок на заморском рынке и напомнили, что учеба учебой, а уход за своим ментальным здоровьем по расписанию? – Все сделали! – со смешком отозвался Беннет. – Последнее – тем более, – мурлыкнула Лиза. Кевин пригляделся к подарку Эмбер, который Фишль прижимала к груди. Это действительно оказался плюшевый черный вороненок, одетый в плащ, расшитый всеми цветами Мондштадта – на небесно-бирюзовой ткани с более темной каймой красовались ветряные астры, сесилии, светяшка, лилии калла, светло-бордовые ягоды валяшки и пушистые полупрозрачно-белые одуванчики. Скаутка красиво вышивала. Не пойди она в рыцари, она бы могла хорошо зарабатывать на одном своем рукоделии, соревнуясь даже с сумерийскими мастерицами. Хотя те все-таки ткали узоры, а не вышивали… но не в том была суть. – Вот и великолепно! – хлопнул в ладони Подснежник, – так, теперь время моих последних наставлений. Фишль, ты со мной в Академию сразу пойдешь или с Кевином в Гандхарву – это деревня такая в лесу, оттуда дорога в Разлом еще идет? – В Гандхарву! – без размышлений ответила девушка. – Хорошо! Кевин, ребенок на тебе, – архонт довольно щелкнул пальцами, – номер второй нашей программы. Люмин. Шаманов слушаемся, лекарства пьем исправно, геройствовать не пытаемся, все силы бросаем на восстановление. Вафелька останется с тобой – пока что она с Лунатиком в Фонтейне, но как только вы доберетесь до племени, она к тебе прискачет. Если чувствуешь, как становится хуже – зови на помощь сразу! Наши с Муратой камешки у тебя есть. Вайюду я тебе тоже на всякий случай дал. Кевин посмотрел на Венти, за последние дни не отошедшего от Путешественницы ни на шаг, и что-то профессору показалось, что волшебная бирюза была мерой несколько избыточной. Но он тактично промолчал. – Чудесненько. Так, – целитель задумчиво постучал пальцами по палке-копалке, – про Люмин сказал. Про Гандхарву сказал. Что я забыл. Хм. Вроде бы ничего не забыл… да. Тогда! Лиза! Следи за всеми здесь! За Джин особенно. Никто не должен забывать пить свои лекарства, иначе злой дядя целитель придет и сделает каждому провинившемуся тык палочкой! О, и еще: если артерии земли начнут мракобеситься сильнее обычного, сообщите мне. Если найдете дерево, которое прорастет на месте Дерева Веннессы, сообщите мне. Вообще обо всем интересном сообщайте мне. Вот, теперь точно все. Теперь прощаемся в последний раз – в смысле, что за сегодня последний, а не вообще, а то подумаете не то и расстроитесь! С этими словами он отозвал посох и недвусмысленно раскрыл руки, приглашая обниматься. В архонта тут же влетела с радостным пищанием Паймон, секунду спустя их обоих стиснула в объятиях, уткнувшись целителю в плечо, Софья, после этого аккуратно, чтобы не причинить ненароком боль, к нему подтащили Люмин на воздушной подушке, а затем его облепила остальная детвора, сдавив так, что Подснежник задушенно крякнул и захрипел запоздалые мольбы о помощи; взрослые, явно чувствуя себя слегка неловко от возможности обнять самого архонта, подходить не спешили – только Лиза, ничуть не стесняясь, присоединилась ко всеобщему безумию и в награду получила взъерошивание волос от своего учителя. – Господа хорошие, я не кусаюсь! – рассмеялся целитель, протянув освобожденную руку все еще сомневавшимся рыцарям, – давайте-давайте, время акции ограничено! Кевин поймал неуверенный взгляд леди Джин и ободряюще кивнул. Женщина, коротко выдохнув, подошла к архонту вслед за библиотекаршей и осторожно обняла его с более свободного левого бока, там же, где и Люмин – сторона Путешественницы была менее облепленной, чтобы случайно не навредить девушке; вслед за леди Грандмастер, пожав плечами, мол, раз пошла такая пьянка, к сессии объятий с божеством присоединился Кайя, затем осторожно подошла Эула… В конце концов архонта, как тот и хотел, взяла в плотное окружение человеческая куча-мала. Кроме, почему-то, Фишль. Застеснялась, решил профессор. Девушка, выскользнув из толпы до того, как сделать это стало невозможно, отошла к гидроманту, зябко обняв себя за локти и с горькой виноватой полуулыбкой оглядываясь на сдавивший бога мудрости народ; ее фамильяр, впрочем, отстал от хозяйки, усевшись на плече Беннета и распластав темно-фиолетовые крылья. На немой вопрос мужчины приключенка только мотнула головой и отвернулась. Профессор перевел взгляд в ту сторону, куда девушка смотрела. Вдалеке величественным бело-серым гигантом возвышалась, объятая тяжелыми сизыми облаками и нескончаемой пургой, гора. …а потом сквозь веселый гомон вновь разговорившейся толпы провожающих, щебет птиц и посвист теплого ветра Кевин услышал, как Фишль тихо-тихо мурлыкала себе под нос незнакомую ему мелодию. Девушка обернулась на профессора. Ему почудилось, что в зеленом глазу блеснула, вспыхнув крохотными точками в радужке, сирень. – Ждут его на горе три перекрестка, – одними губами прошептала она, – на первом перекрестке пусть оставит свой меч – нет на горе тех, против кого его поднять. На втором перекрестке пусть оставит свое прошлое – оно тяжело и только мешает идти. На третьем перекрестке пусть оставит свое сердце – оно из огня, да не греет и льда не топит, только дым от него застит глаза да за его треском не услыхать пения горы. На вершине ждут его тени; на вершине гора исцелит все его болезни, снимет все кандалы. Все, что потеряно, само в руки придет. – Ух ты! Это сказка про гору? Кли никогда не слышала такой сказки! Пожалуйста, расскажи!!! Фишль испуганно вскинулась и рывком обернулась. Кли, смотревшая на нее – как и вся остальная человеческая куча-мала, – невинно моргнула. – …Кли сказала что-то не то? – девочка от перепуганного взгляда электромантки мигом стушевалась, растеряв весь былой энтузиазм, – прости, пожалуйста, Кли не хотела… – Нет-нет, маленькая моя, ты ничего плохого не сказала, все хорошо, – тут же погладил малютку по волосам Подснежник, и девочка несмело улыбнулась, – это сказка, да. Только она для более взрослых детей. Подрастешь еще немного, и тебе ее обязательно расскажут. Хорошо? – Хорошо! – кивнула эльфийка, – Кли подождет. Фишль, вцепившаяся пальцами в плечи, нервно улыбнулась в ответ. – Ладушки-оладушки! – архонт выбрался из расцепившейся толпы и подскочил к профессору и приключенке, – долго прощаться вредно для морального состояния. Пишите письма, оставайтесь на связи! И не запускайте свое здоровье! Я обо всем узнаю и затыкаю всех виновных палкой-копалкой. До встречи! Изумрудные дендро-частички засверкали на конце посоха и взвились в воздух, оплетая троицу. Подснежник отсалютовал прощально помахавшим ему Венти, Паймон и Софье, Фишль встала на полшажка поближе к профессору, усилием воли заставила себя опустить руки и выпрямиться, Оз вернулся к хозяйке и сел ей на плечо, сложив блестящие крылья, Кевин окинул город в последний раз взглядом, прощально кивнул леди Джин – и предусмотрительно зажмурился, и темнота под веками взорвалась калейдоскопом – и выключилась. …когда через долгое мгновение сознание вернулось, рецепторы задразнил пряный запах мокрой земли и сочных листьев, а до ушей донеслись переливчатые трели джунглевых птиц. Профессор, с наслаждением вдохнув полные легкие терпкого влажного воздуха, открыл глаза. Вокруг расстилался лес Авидья.