Люми-Люмичурл, часть 2

– Уважаемые пассажиры! Мы прибываем на станцию «Гандхарва»! Просьба не забывать багаж в салоне транспорта и не отпускать дракона до полной посадки ради вашей безопасности! – четким дикторским тоном вещал, вопреки собственным же инструкциям отпустивший дракона и вскочивший на ноги, белобрысый парень двадцати лет от роду, – транспортная компания «Пепельное Море-экспресс» благодарит вас за то, что вы выбрали нас для своего путешествия, и желает вам доброго пути! Ровно в тот момент, как он замолчал, его дракон резко нырнул вниз, в расселину, где впереди уже виднелся загибавшийся ствол росшего поперек провала гигантского дерева, и парень бы точно слетел с ящера, если бы не оказался вовремя схвачен за ремень своим попутчиком и насильно притянут на место. – Лайл, не майся дурью! – гаркнул на него с соседнего дракона Кальпас. – Прошу прощения, командор! – Я не командор – раз, без званий, потому что не на службе – два! – Еще раз прошу прощения, месье! Все еще державший одной рукой Лайла за ремень, а вторую приложивший козырьком к бровям, чтобы волосы – темно-каштановые, называется «попробуй догадайся по внешности, чей это брат» – не лезли в глаза – тепло-янтарные, опять же, вот тебе и чудеса генетики, где синеглазость, где белые волосы, где все, спрашивается? – Адам неслышно фыркнул на жениха, на что тот только поднял руки в жесте «сдаюсь», а секунду спустя быстро чмокнул парня в щеку. Миг спустя он снова чуть не свалился, потеряв равновесие, и только после этого послушно уперся руками в драконью спину. Ремень отпущен предусмотрительно не был. Странник только ехидно хихикнул. Он-то еще на границе Сумеру соскочил со своего дракона, оставив Иден и Элли в гордом одиночестве, и остаток пути мчался по ветру, то намеренно отставая от основной процессии, то резко нагоняя их и даже вырываясь вперед, то вовсе выписывая в воздухе пируэты на потеху сидевшей у отца на коленях Лайлы. Он случайно свалиться ни с кого не мог. Вот уж на что ему было начхать на божественные благословения, но свой анемо Глаз Бога он в такие моменты просто обожал. Вот и сейчас – вдох, мгновение на то, чтобы собрать побольше энергии в ногах, и Странник оттолкнулся от воздуха и помчался в обгон, бирюзовой вспышкой промелькнув мимо остальных; моментально оказавшись впереди драконьего строя, юноша даже не подумал сбавить темп – вместо этого он юркнул почти вертикально вниз, ко дну расселины, и понесся в считанных сантиметрах над гладью неглубокой реки. В голубой толще мелькали разноцветные иглобрюхи, удивительно проворно для своей шарикообразности нырявшие вглубь при приближении чужака, и солнце искрилось на клином расходящихся волнах, и впереди стремительно увеличивалось протянувшееся поперек оврага древо. Крохотные заряды электро мурашками промчались по загривку. Воздух обдал глотку пряностью засушенных трав. Странник ухмыльнулся. Вдох, выдох, вдох, и – подушечки пальцев коротко обожгло трением от схваченной за наконечник стрелы. Маленький дендро-заряд оплел кисть волшебной лианой, ехидно кольнул сквозь перчатку и распался искрами. Юноша в одно мгновение затормозил и сразу же взмыл ввысь, глядя снизу вверх на ствол-дорогу, на котором уже стояла, предупредительно держа, пусть и пока опущенный к бедру, изящный белый лук, ушастая и хвостатая фигура. Электромант торжествующе оскалился и победно вскинул руку с зажатой в ней стрелой, и стрелявший, увидев это, убрал оружие в карманное измерение и поднял руку в ответ. Стоявшие на дороге лесные дозорные, вышедшие на балконы и повысовывавшиеся из окон деревенские, торчавшие у своих неприметных прилавков редкие торговцы – все затаили дыхание, уставившись на чужака. Крохотный заряд электро змейкой оплелся вокруг стрелы. Юноша ловко развернул ее наконечником на дозорного. Перехватил за древко. Отвел руку назад. Прицелился. И швырнул, подхватив анемо для ускорения. Миг – и лучник, не шелохнувшись, схватил брошенную в него стрелу точно так же двумя пальцами за наконечник, секунду спустя раскрыв ладонь и рассыпав снаряд в искры, вернув его в карманное измерение; деревня взорвалась восторженными криками, хлопками и свистом, и где-то за спиной торжествующе захохотал Кальпас, а к свистящим присоединилась Рин. Странник театрально приложил ладонь к груди и поклонился в пояс раззадоренным представлением сумерийцам, а затем, развернувшись, и драконьим наездникам; Элли вскинула обе руки и показала большие пальцы. Юноша самодовольно хмыкнул – и нырнул спиной вперед, со свистом рассек воздух, промчался в считанных сантиметрах над мощным стволом, задев его самыми кончиками волос и уголком накидки на левом плече, вынырнул из маневра, выпрямился и как ни в чем не бывало опустился на край дороги, тихо стукнув сандалиями по коре. Анемо-печать за спиной погасла, и электромант легко перехватил появившуюся на ее месте шляпу и нахлобучил ее обратно на законное место. Нежно звякнули бирюзовые колокольчики-фурин на двух лентах. – Смело с твоей стороны предполагать, что я стал бы лечить твое сотрясение, – прокомментировал произошедшее, не спуская глаз с приближавшихся драконов, глава Лесного Дозора. – Куда бы ты делся, – фыркнул Странник. – Сдал бы тебя лично в Бимарстан с детальным описанием того, как ты получил травму, как подобает порядочному дозорному? – До Сумеру слишком далеко везти, а я срочный пациент, – парировал юноша, – а еще Подснежник не различает чернила. – Я знаю шрифт для слепых. Странник был в курсе. Главный дозорный, тоже будучи в курсе, что его приятель был в курсе, что он знал точечный шрифт, только беззлобно ухмыльнулся и шлепнул того по ноге темно-зеленым хвостом. Вскоре прибыли драконы и стали по очереди приземляться на заранее сплетенную Странником анемо-платформу. Первыми на твердую землю ступили Адам и Лайл, летевшие в начале построения: Лайл грациозно спрыгнул на ствол и в полупоклоне подал руку парню, сложив вторую за спину, и тот не преминул вцепиться в чужую ладонь при неловкой попытке сползти со спины ящера и не соскользнуть в пропасть – бедный пианист аж задушенно крякнул от того, с какой силой ему сдавили кости; благо на помощь тут же пришел глава Дозора, не захотевший смотреть на мучения фонтейнцев и потому протянувший руку сам. Адам, теперь имевший две точки опоры вместо одной, с видимым облегчением выдохнул и скатился с драконьей спины на землю. Странник запоздало подумал, что имело смысл сплести еще и трап. Следующие пассажиры сходили уже по наскоро наколдованной лесенке. Элли придерживала жену под спину и уже шарилась в сумке в поисках фляги с водой, потому что Иден сильно укачало в полете, Косма, будучи нормальным человеком, спустился по предложенному трапу, держа семенившую позади дочь за руку, Зео сошла следом за братом и племянницей, а Сакура, Рин и Кальпас проигнорировали лестницу и просто спрыгнули на ствол – сестры по причине кицуне, а у Палача просто была непонятная геройская любовь к пафосному спрыгиванию с высоких мест. Странник быстро пересчитал по головам. Палач есть, Мгновение есть, Эльфийка с Золотым Соловьем есть, Зарево и Звездочка есть, Ночь есть, присоединившиеся в последний момент гражданские в лице Рин и мальчишек есть. Он сам тоже есть. Младший драконенок, сидевший на спине одного из братьев и восторженно мотавший головой туда-сюда, есть. Все, кроме Избавителя, есть, но его наличие в данный конкретный момент и не предполагалось. – Приветствую вас всех в Гандхарве, – поздоровался с иностранными гостями лучник, – я Тигнари, лесной страж, прошу обращаться ко мне просто по имени. От лица всех дозорных и себя лично прошу следовать нескольким простым правилам пребывания в лесу Авидья: незнакомые плоды и грибы не есть, с натоптанных дорог не сходить, с местной дикой флорой и фауной самостоятельно не знакомиться, они недружелюбные. Если вы видите одинокого детеныша животного, спокойно пройдите мимо и ни в коем случае его не трогайте, потому что вынимать вас из пасти его матери, как показывает многочисленная практика, будет довольно проблематично. С любыми вопросами можете обращаться к дозорным или ко мне лично, но не доставайте ребят без повода, если они заняты или в патруле. Не кормите патрульных собак без разрешения их хозяина! Даже если у них очень голодные глаза. Их никто голодом не морит, они просто очень любят перекусывать, а за их весом нужно следить, чтобы они не растолстели и чтобы в старости у них не начались проблемы с суставами. Толстая собака – грустная собака. Так, что еще… Тигнари несколько раз тихо постучал ногой по дороге, задумавшись. – Вроде бы все… – в конце концов протянул он, – а, вот. Хотя в Гандхарве свой отдельный диалект, мы здесь все прекрасно знаем общетейватский и общесумейрийский языки, так что не беспокойтесь насчет необходимости переводчика. Вот теперь точно все. Благодарю за внимание, теперь я готов выслушать ваши вопросы. – Господин Тигнари, – Иден, все еще опиравшаяся, согнувшись и опустив голову, на жену, приподняла руку, – прошу прощения, но у вас есть что-то от тошноты? Мне очень неловко признавать, но я в спешке забыла собрать аптечку, и… – Есть, – кивнул дозорный, – вы… – Иден. – Хорошо. Госпожа Иден, сядьте в тень и пейте много воды, – Тигнари, быстро окинув дорогу взглядом, показал рукой в сторону поросшего мхом бугра на стволе, достаточно крупного, чтобы побыть импровизированной лавочкой, – ваша спутница пусть тоже останется с вами. Странник, ты помнишь, где находятся гостевые домики? Проводи остальных туда, пожалуйста. Гостей прошу не кучковаться у края дороги, здесь очень неровная поверхность и я не успею всех поймать, если кто-то решит изобразить из себя тигра-ришболанда, заметившего на земле дичь! Ваша подруга к вам присоединится сразу же, как придет в себя, и я настоятельно советую вам подождать ее в прохладе, чтобы не получить повальный тепловой удар. Предупреждаю, в этом году в Сумеру аномально жаркий август! Не обнадеживайтесь тем, что сейчас температура переносимая, потому что еще пару дней, и она поднимется обратно! Кое-кого ожидало повторение очень веселых событий двадцатипятилетней давности, мысленно фыркнул Странник. Но народ действительно стоило увести по домам. Поэтому юноша отсалютовал лесному стражу, уже выудившему из карманного измерения коробочку с наборами травяных смесей, махнул рукой насторожившимся фонтейнцам и зашагал вверх по стволу: свободные домики, предназначенные торговцам, ученым и просто гостям Гандхарвы, располагались выше по дереву – хотя, на счастье непривычных к джунглям путешественников, и не на самых верхних ветках. Там висели домики лесных дозорных. Сами деревенские жители и вовсе строились внизу, поближе к реке. Народ, правда, поначалу совета стража не послушался и остался недоверчиво топтаться на месте, не желая оставлять подруг одних в беде. Кальпас и вовсе развернулся и пошел к Иден и Элли, явно намереваясь сидеть с ними до победного конца; Странник на это только коротко выдохнул и улыбнулся краем губ – вот что значит люди не знают, кто такой Тигнари. Потому что как только Кальпас приблизился к импровизированному лазарету, Лесной Страж всучил нюхательные смеси Иден в руки, развернулся лицом к фонтейнцу и недовольно упер кулаки в бока, крайне невпечатленно нахмурившись. – Я попрошу не отвлекать меня от процесса приведения вашей же подруги в чувство. – Я не буду отвлекать, – с нажимом возразил Палач, – я только посижу рядом. – Спасать вас от теплового удара, полученного по вашей же неосмотрительности, я тоже не буду. – Я пиро. Я устойчив к жаре. – Мне рассказать вам занимательную историю об одном студенте с силами гидро, который свалился в обморок от перегрева на второй день занятий в Академии? – Кальпас, я буду в порядке, – слабо улыбнулась Иден, – пожалуйста, не спорь. Мы здесь гости, не надо создавать проблем. Элли согласно закивала. – Всех заверяю в том, что Иден в надежных руках! – окликнул мужчину, видя, что тот все еще сомневался, оставлять подругу с незнакомым сумерийцем или нет, Странник, – одним из наставников Тигнари был Подснежник, так что он точно знает, что делает! И еще он может нажаловаться на всех, кто плохо себя ведет, и вы получите тычок палкой-копалкой за то, что мешали работе лесных стражей! Кальпас показательно фыркнул. Но завуалированному приказу все-таки последовал, возвратившись к группе. Странник, удовлетворенно кивнув, зашагал в сторону гостевых домиков, уводя народ за собой. *** ...пряное разнотравье сладостью оседало во рту. – Вот мы и на месте! – довольно уперев кулаки в бока, провозгласил Венти. – Это было… быстро… очень быстро... – осоловело поморгала Паймон, с грехом пополам приходя в себя и мертвецкой хваткой цепляясь за бортики сплетенных из чистого анемо саней, чтобы не улететь в неконтролируемом направлении и не упасть, – это ты… это ты всегда так быстро перемещаешься?.. – Сам по себе – нет, – фыркнул бог, – когда я сам по себе, я еще быстрее. Мне нужно только перекинуться в ветерок, и – фьють! Через минуту я уже на месте. Раньше я и вовсе телепортироваться мог туда-сюда, но без гнозиса это, скажем так, немножечко стало невозможно. – Нетушки, еще быстрее Паймон точно не хочет, – испуганно выдохнула феечка, – у Паймон и так сердце в пятки ушло, когда мы полетели! Нельзя же так гонять!!! А если бы Паймон вылетела за борт?! Кто бы ее тогда ловил?! Софья, в первый же момент выпрыгнувшая из воздушных саней и уже помогшая Аме слезть на твердую землю, гордо фыркнула и легонько постучала малютку по плечу. – Ты- как ты вообще после такой поездки можешь выглядеть такой довольной?! – еще сильнее возмутилась, обернувшись на подругу и увидев веселое лицо той, Паймон, на что снежнянка, не сдержавшись, глухо захихикала, – еще и смеется! Паймон тут чуть не потеряли по дороге, ее мутит, а ты смеешься! Смеешься над горем своей лучшей подруги! Ну все, вот Паймон тебе никакое прозвище не придумывала раньше, потому что ты была хорошая, а теперь! Теперь!!! Теперь Паймон тебе точно придумает самое противное прозвище на свете, чтобы прямо под стать твоей противности!!! Только Паймон перестанет мутить… Софья немо рассмеялась, прижав кулак ко рту, и извиняющеся погладила феечку по спине. Люмин едва улыбнулась краешками губ. Пахло мятой, нагретой землей, поспевшими яблоками, налитыми соком закатниками, которые только неосторожно сожми – и брызнут мякотью, заляпывая липкой сладостью руки, тонко-тонко несло издалека морем, и пряное горное разнотравье щекотало рецепторы и душило-душило-душило, сдавливая горло и грудь нежной болью. Солнце висело высоко над головой, обнимая за голые плечи и целуя в макушку, ветер трепал длинные пряди у лица, приклеивая волоски к обкусанным губам, шуршал травой, и в лесочке на нижних склонах утеса и в овраге, по дну которого бежала дорога к побережью, кроны укрывали ягоды и грибы уже почти по-осеннему прохладной тенью, и где-то далеко сверкало Темное море; лето понемногу кончалось… И Люмин была дома. Люмин наконец-то вернулась на Пик Буревестника. Когда… когда она последний раз была здесь? Когда привела сюда Кли, чтобы радикальным способом отучить ее от привитых Алисой привычек не считать хиличурлов за разумных существ? Да, наверно. Тогда был последний раз. Подумать только, как давно она не возвращалась в племя. А ведь изначально она всего лишь убежала встретиться с Софьей и Паймон и, кажется, даже пообещала наставнице, что вечером снова пойдет собирать травы, только в этот раз уже целенаправленно целебные… Она всего-то хотела встретиться с подругами. Попросить провести ее в Вольфендом за волчьими крюками, чтобы не идти туда одной мимо человеческих рыцарей. Как она до нынешней себя докатилась?.. В последний раз она уходила из племени живой и пусть не совсем и не сразу, но все же в итоге невредимой, научившейся вскидывать пиро-заслоны, победившей вместе с остальными стража руин, которого они до этого всем племенем боязливо обходили по большой дуге; она уходила безбашенной травницей, сделавшей еще один шаг к примирению мондштадтцев и хиличурлов – а вернулась верхом на анемо-платформе, потому что пробитый клинком Вестника и затем растоптанный драконом позвоночник даже магия Подснежника и ее собственная регенерация не смогли исцелить, и онемевшая, потому что… ...перед глазами вспыхнул фосфорно-белый ликующий оскал. Горло сдавил тяжелый приторный душок, отдававший ванилью. Люмин с силой зажмурилась. Тряхнула головой. Дыши. Вдох… выдох… вдох. Слизистые носа и горла омыла невесомая свежесть сесилий, которая вскоре сменилась густой пряностью сушеных целебных трав; на кисти девушки легли чужие сухие жесткие ладони и слегка сжали. Люмин открыла глаза. – [Полно тебе, маленькая, полно,] – прошамкала Ама, глядя на застывшую ученицу расписными глазами деревянной маски, – [Дома ты. Ветер с тобой, и вода с тобой, и земля да травы с тобой. И я с тобой. Никакое зло тебя боле не тронет. А коли полезет, так мы все ветра, все волны созовем и погоним зло прочь, чтобы вовек больше не совалось к нам. Позади все уже, маленькая моя. Пойдем домой.] Позади… …ничего не было позади. Что теперь Люмин было делать с той правдой, которую ей рассказал Принц во сне? Что ей было делать с тем знанием, что она, все ее соплеменники, Кайя, Асмодей, Имунлаукр, что все они были, оказывается, одной расы? Все они были из миров, созданных ее мамой или- или из ее мамы. Из мамы, до сих пор мучившейся, даже десять тысяч лет после своей смерти спустя не обретшей покой. И все они были прокляты. Хиличурлы были прокляты. Кайя был проклят. Принцесса была порабощена, а ее брат до сих пор ходил, как выразился Принц, умертвием по свету, пережив падение и Сал Виндагнир, и Каэнри’и. Итер был под контролем Порчи и едва смог вырваться на считанные минуты, чтобы взмолиться о смерти, не веря, что его еще можно было спасти. И... Принц. Над шеями тейватцев дамокловым мечом висело существование Принца. Они победили его огромными усилиями и буквально чудом, даже не просто чудом, а несколькими чудесами подряд. И то эта победа была временная – Люмин ли было не знать, что внемировое чудовище не погибло. Только было ранено. И Итер был ранен вместе с ним. Принц вернется. Принц однажды вернется. И единственными, кто мог его ранить, были близнецы, Киана и мама, Жемчужина из легенды Венти – великие Семь Стихий, их спонтанный фестиваль у древа Веннессы, сбор архонтов, все это случилось будто бы в прошлой жизни, – и все были ослаблены или вовсе в плену, как принцесса и брат. Мама находилась наполовину в руках демиурга, а наполовину гнила вместе с залитой Порчей и кровью Каэнри’ей. Люмин… Люмин осталась парализована. Люмин не могла выдавить из себя ни слова, будто ей, как Софье, отрезали язык. Люмин с самого своего пробуждения из комы ни разу не выспалась, она даже не спала по-хорошему, а лишь урывками впадала в короткую неглубокую дрему на пару-тройку часов за раз, и она должна была благодарить всех богов за удачу, если в этот раз ей ничего не снилось. И она единственная осталась в силах защитить Тейват. Нужно было срочно приходить в себя. Нужно было тренироваться. Киана сорвала одну из цепей, к Люмин вернулся кусочек сил, ей нужно было восстанавливать свои способности, нужно было найти остальных архонтов и попросить их поделиться своими стихиями, как до этого с ней поделились Венти и Мурата, нужно было сделать так много, нужно было спешить, Принц мог вернуться в любой момент и не играться с ними в кошки-мышки, а сразу уничтожить их всех, и Люмин прекрасно понимала, что он мог сделать это по щелчку пальцев – он стер ее родной мир в порошок, он убил ее маму, он стал концом для стольких вселенных и населявших их существ, и в Тейвате никакая сила, кроме ее и братской звездной крови, не могла ему противостоять; нужно было действовать, тренироваться, у нее не было времени, ни единой лишней секунды на то, чтобы сидеть и ничего не делать, но – но все ее «нужно» камнями валились на спину и давили, давили, давили, прижимали плашмя к земле, грозясь раскрошить только зажившие ребра, и Люмин не могла вдохнуть. ...дыши. Вдох. Воздух, холодный и чуть сладковатый от запаха горных цветов, самовольно залился в нос и стек по горлу в легкие, заставляя грудную клетку расшириться. Выдох… Перед глазами сверкнуло что-то синее. Люмин моргнула, фокусируясь – перед ней, все еще державшей ее за руки Амой и подошедшим Венти вспыхнула воронка сапфировых искорок, и из нее прямо на воздух, нежно звеня капелью, выскочила Вафелька. Рэгдолл отряхнулась, распушила и без того мохнатый хвост, тонко мявкнула и, не дожидаясь приветствия окружающих, слегка ошалевших от ее внезапного появления, спрыгнула со своей невидимой платформы прямо Люмин на колени. Люмин ничего не почувствовала. Но все равно слабо улыбнулась, протянула руку и погладила топтавшую ее ноги кошку, ощущая ее тарахтящее мурчание под ладонью. – Привет, Вафелька! – радостно заулыбался Венти и только успел поднести руку к лицу, чтобы потереть нос, как волшебная кошка тут же вопросительно повернула на него голову; дух ветра остановился и опустил руку, извиняющеся вскинув брови, – точно, прости. Аллергия приучила. Вафелька показательно фыркнула. Тарахтеть, впрочем, оскорбленная недоверием к ее чудесности и гипоаллергенности красавица не перестала. Ама, отпустившая девушку, одобрительно пробурчала что-то себе под нос – может быть, радовалась, что за ее непутевой ученицей осталась приглядывать ее новая добродетельница из далеких краев. – Вафелька! – обрадованно воскликнула Паймон и тут же кинулась к рэгдоллу с явно читавшимся на лице желанием затискать пушистую гидро-кошку, – привет! Подснежник говорил нам, что ты присоединишься! Вот теперь мы точно все на месте! Судейская кошка, абсолютно довольная всеобщим вниманием к своей персоне – и гладят, и чешут, красотища-то какая! – требовательно вытянула шею, подставляя голову под феечкины почесывания. Малютка умиленно пискнула. Люмин тихо хмыкнула, поглаживая мохнатую спину. Раз она пришла в себя, нужно было выбираться из анемо-саней, на которых Венти их сюда и домчал – «Архонтом можешь ты не быть, но ветер оседлать обязан», сказал юноша перед тем, как соткать из воздуха полупрозрачные сани и жестом пригласить всех занять свои места, хитро умолчав, что поедет этот чудо-транспорт на совершенно невероятной скорости; и если Люмин и Софья еще нормально перенесли поездку, потому что Люмин за множество миров успела попривыкнуть к езде на ста пятидесяти километрах в час, а Софья, судя по ее бешеному восторженному оскалу весь путь, такие нечеловеческие по местным меркам скорости просто обожала, то вот Паймон и Ама вжались в свои сидения и в течении всего пути как будто вовсе не дышали, мертвецки побледнев. Но раз сани остановились, все пассажиры спустились на землю, а Люмин даже относительно пришла в себя благодаря появлению в буквальном смысле из воздуха Вафельки, то и ей следовало выбираться; но у нее на коленях сидела кошка, которую завороженно чесала Паймон, а тревожить кота и ребенка – общественно признанное святотатство, даже если ты куда-то опаздываешь… Но все же. Люмин легонько постучала феечку по плечу и, когда та, дернувшись, подняла на подругу взгляд, повела рукой вперед и в сторону – пожалуйста, выпусти меня. – Ой, прости, – закивала малютка, последний раз почесала у Вафельки за ушком и отлетела с дороги. Люмин благодарно кивнула. Повинуясь мысленному приказу – у девушки несколько дней ушло, чтобы более-менее приноровиться к управлению волшебной шайтан-машиной, которую Венти для нее смастерил, – ее воздушное кресло плавно вынесло хозяйку из транспорта; Вафелька, которую мало того, что перестали чесать, так еще и потащили куда-то без предупреждения, с недовольным мявком соскочила на землю и исчезла в сапфировом сиянии – но Люмин подсознательно чувствовала, что кошка не ушла далеко, готовая вернуться к глупышным непоседливым людишкам в любой момент. Бирюзовые сани, опустев, рассыпались мириадами искорок, которые по первому же дуновению ветерка разлетелись кто куда и погасли в траве. Несколько из них, наиболее удачливые, поплыли по утесу вверх, вверх, к высившейся вдалеке старой дозорной башне и выемке с остовами каменных руин, где когда-то сидел железный страж. Башня. Дом. Люмин наконец-то почти добралась домой. Сколько бы эта мысль ни всплывала в голове, девушка все еще с трудом верила в происходящее. Домой – к Альве, строящей всех, кому повезло попасть с ней в один дозор, к неугомонному Саали, к Юрги, способному поднять всю их компанию одной рукой, к Яттэ, к малышке Тари; домой – к подъемам на рассвете под шаманские речитативы, к сборам целебных трав, пока роса не сошла, их переборке и засушке, к лечению соплеменников по мере сил, к хоровым песням у костра, к шепоту волн далеко под ногами, к двум далеким островам, про которые ничего не знают даже старики-шамачурлы, к врезающемуся в небо Утесу Звездолова по правую руку от тебя, если встать на самый край Пика лицом на восход… Домой. Только Люмин ли возвращалась домой – и Люмин ли ее дом ждал? Она изменилась. А ее соплеменники – вряд ли. Когда она вернется, узнают ли они ее? Захотят ли принять эту незнакомку в заштопанном на спине и животе бело-золотом платье, молчаливую и невеселую? Это уже была не их травница. Люмин сама понятия не имела, чем она теперь была. Не собой. Ей стало не по себе. Ни с того ни с сего захотелось уйти. Куда-то. Не возвращаться к соплеменникам, ждавшим домой травницу, которые наверняка неприятно удивятся, увидев вместо своей бойкой человеческой целительницы… ее. Не возвращаться в Мондштадт, потому что кому она там была нужна? У Джин и без нее наверняка хлопот был полон рот. Люмин было неуютно, словно ее сначала куда-то утащили без спроса, а потом вернули не на ее место. Все слишком резко изменилось. Она слишком резко изменилась. И она правда, правда хотела домой, но… Но был ли у нее новой, переломанной, недособранной, дом?.. – Люмин. Она коротко вдохнула. Венти стоял перед ней, загораживая от остальных живым щитом, и девушка в этот момент не знала, как поблагодарить его – нельзя им было видеть ее в таком раздрае, ее подруги за июль и август уже наверняка насмотрелись на нее такой; нельзя было еще сильнее падать в чужих глазах. Она почти что вернулась домой, в борьбе с Принцем давным-давно наступила блаженная передышка, а Люмин сидела хандрила вместо того, чтобы радоваться, что все налаживалось! Какой Бездны, Люмин? Ты травница племени Буревестников или кто, в конце концов- -не по-летнему холодный ветерок ласково огладил ее по щеке, возвращая в реальность. А потом Люмин ощутила, что ее ладони осторожно держали, опустила глаза – и на короткую секунду забыла, как дышать. Потому что Венти держал ее за руки, и ладони у него были все такие же, как раньше, как в безопасные добрые времена их редких встреч, мягкие-мягкие, будто бы в жизни не знавшие ни лиру, ни лука, и теплые – и он держал ее за руки, ласково, чуть-чуть надавливая подушечками больших пальцев; и Семеро, Люмин наверняка выглядела последней идиоткой, но она уставилась на его руки, как зачарованная – и лишь после нескольких секунд ступора смогла поднять глаза и посмотреть на его лицо. Он улыбался ей. Понимающе. Горько. – Я знаю, – негромко произнес юноша, не отпуская ее рук – не отпускай, не отпускай, только не отпускай ее, мысленно взмолилась Люмин, только не отпускай, хотя бы еще немного подержи, – стоит только проспать немножко больше положенного – месяц, три месяца, пятьсот лет -- и просыпаться становится невыносимо трудно. Стоит покинуть дом совсем ненадолго, и вернуться назад начинает казаться невозможным. Дом изменился до того, что будто бы уже и не дом. Ты изменился, да так, что сам себя не узнаешь. Я прав? Люмин, сглотнув, кивнула. – Но на самом деле вот тут, – Венти отпустил ее левую руку, и девушка против воли замерла – подсознание кольнуло страхом, что бог ветра сейчас уйдет; но тот лишь положил ладонь себе на грудь и слегка постучал, – ты – это все та же ты. Отважная, умная, сочувствующая, любящая, яростная Путешественница, травница с Пика Буревестников, человеческая девушка из хиличурльего племени. Люмичурл, – Люмин невольно прыснула, услышав данное ей детьми-сородичами прозвище из его уст, и бывший Архонт улыбнулся шире и ярче в ответ, – и твои соплеменники точно так же остались самими собой. И если в первый раз, совершенно ничего друг о друге не зная, вы друг дружку в конечном итоге приняли, то почему не должны принять теперь? Именно поэтому. Раньше племя Буревестников ничего о ней не знало. Раньше они смотрели и видели перед собой потерянную, испуганную, одинокую человеческую девчонку, незнамо как оказавшуюся на их побережье. Она оживала на их глазах. Она превращалась в их соплеменницу, их травницу, их подругу. Она росла вместе с ними. Они изменялись вместе с ней. Но теперь они будут смотреть на нее и видеть онемевшую, боящуюся темноты до ступора, вечно усталую незнакомку с лицом их ученицы шаманки. Они будут видеть чужачку. И да, быть может, они примут ее рано или поздно, но… Но не будут ли они каждый раз разочаровываться, сравнивая ее с их исчезнувшей соплеменницей, однажды ушедшей в Город-на-Озере и так никогда и не вернувшейся? – Эй, ну Люмин! – насупился Венти в притворной обиде на вздрогнувшую от звука его голоса девушку, – я по твоим глазам вижу, что ты опять перевираешь смысл моих слов в своей голове! Не надо так! И не надо возводить напраслину на свое племя! Люмин от последнего заявления аж выпрямилась и негодующе распахнула глаза. – Я по твоему лицу вижу, что ты уже представляешь, как твои соплеменники считают тебя разочарованием, – фыркнул невпечатленно юноша, – но вспомни, в каком состоянии они тебя нашли. Разве тогда они считали тебя разочарованием? Разве они показывали тебе, что лучше бы тебя с ними не было? Почему ты так уверена в том, что они резко озлобились и стали нетерпимыми, неприветливыми хиличурлами за те месяцы, что тебя не было дома? ...Люмин аж зависла. В ее голове резко встал полнейший штиль. – Твое горе сейчас думает за тебя, и я знаю, каково это. Я столько раз позволял своему горю думать за меня, что в мире не хватит лир, а на тех лирах струн, чтобы пересчитать все разы, – бог вновь взял ее руку в свою, и травница невольно затаила дыхание, – но послушай меня. Твое горе тебе врет. Оно пытается защитить тебя, как может, но защитник из него на редкость дурацкий. Оно приписывает Буревестникам злобу, которой у них, клянусь своим голосом, нет. За то время, что хиличурлы провели вместе с людьми у древа Веннессы, я накрепко убедился, что твое племя – открытые, отзывчивые, добрые хиличурлы. Они даже отпустили свою детвору играть с людскими детьми! Если они приняли соседствующих с ними людей, то тебя они точно примут! И девушка не успела сообразить, что он задумал, как юноша обернулся и позвал ее наставницу: – [Ама! Ваше племя примет Люмин обратно?] Ама от такого вопроса аж непонимающе отпрянула. – [Ты б еще у меня о том, ветряная ли я шаманка, спросил], – каркающе хохотнула она, стукнув посохом, – [конечно, примем! Как еще может быть?] – [Со всеми ее поломками и страхами?] – [Починим, а страхи духи прогонят!] – [И без голоса?] – [Юрги ей рог сделает, она будет в него по утрам трубить вместо песен и дуть им всяким обалдуям в ухо!] – [И без ног?] – [Ты, ветров дитя, ей такую колесницу сделал, что она хоть лавачурла обгонит и не запыхается! Кому ноги нужны, когда ветер есть?] – Паймон почти ничего не поняла, но всецело поддерживает!!! – феечка от чувств взмыла ввысь, так, что ее стало видно за все еще загораживавшим обзор духом ветра, и вскинула кулачки. – Видишь? – рассмеялся, повернувшись снова к травнице, Венти – а Люмин сидела, лыбясь от уха до уха и опустив глаза в пол, и очень-очень сильно хотела вот прямо сейчас слинять куда-нибудь на другой конец континента от смущения, – они примут тебя. Ты все еще их соплеменница и всегда ею будешь, что бы с тобой ни произошло – как я все еще остаюсь мондштадтцем после того, как проспал пятьсот лет. Даже после долгого пути и еще более долгого сна ни дом от тебя, ни ты от дома просто так не деваетесь. Как Мондштадт остался моим домом, так и Пик Буревестника – твоим. Иди домой и ничего не бойся. Тебя будут рады видеть. Я обещаю. У Люмин сердце грозилось вырваться из груди – и от всего ей наговоренного, и от того, что Венти мягко-мягко водил пальцами по ее кистям, успокаивая ее, и легкие сдавливало, и поэтому она сделала самое глупое, что только могла – она подалась вперед – руки сами выскользнули из чужой некрепкой хватки – и обняла его. Запах сесилий тут же окутал ее; Люмин, ощущая, что еще чуть-чуть, и ее сердце просто не выдержит – а может, просто чтобы не смотреть на понимающие усмешки Софьи, Паймон и Амы, и травнице было все равно, что лицо наставницы закрывала маска, она ее улыбку нутром чуяла, – крепко зажмурилась и уткнулась носом в чужое плечо, сжав в пальцах изумрудный плащ. Она почувствовала, как Венти замер, но даже не успела испугаться собственной дерзости, потому что секунду спустя его ладони легли ей на спину, а она сама услышала-ощутила, как он тихонько рассмеялся, а потом он прижался щекой к ее виску, и- Дыши, Люмин, дыши! Но с каждым вдохом нежного запаха горных цветов становилось вокруг все больше и больше; он впитывался в слизистую, в кожу, вплетался в волосы, оседал в легких, и девушку слегка вело, как от алкоголя. Пьяная без вина – великие Семь Стихий, какая же банальность, но только так Люмин могла это описать. Опьянение. Легкость. Окрыленность. Она могла бы взлететь, будь у нее крылья, или засмеяться. Жаль, что у нее не было ни крыльев, ни голоса – но зато у нее был Венти. Венти, крепко обнимавший ее, прижавшись щекой к ее волосам, пахнувший сесилиями и яблоками, пахнувший своими плоскогорьями и летним дурманом луговых цветов, ее защитник, охранявший ее сны, самый лучший во всех мирах бог ветра, любивший свой дом, своих людей, своих хиличурлов, всех, кого судьба занесла ему под крыло; Семеро, если бы только он знал, как сильно Люмин была ему благодарна за то, что он на этом свете был. За каждую секунду его существования. Если бы он только знал, как сильно она его сейчас любила. Как сильно она его, дурного, забывчивого, безответственного, с самой первой встречи любила. Как хорошо, что сейчас она могла только молчать… ...наконец, Венти легко похлопал ее ладонью по спине и отстранился. – Мне нужно возвращаться в Мондштадт, – Люмин на этих словах нехотя разжала пальцы, отпуская его, и юноша отшагнул с виноватой улыбкой, – но я всегда услышу твой зов по ветру, где бы ты ни была, не забывай об этом! К тому же, я бард, а значит хожу куда хочу и когда хочу, так что ждите меня в гости в своем племени! Ну или хотя бы на его границах. Было бы очень грубо с моей стороны столь нагло пользоваться чужим гостеприимством, не так ли? А еще я буду всех ждать на Фестивале вина! – Фестиваль вина? – тут же подлетела Паймон, – это еще что за фрукт? – Это не фрукт, но фруктов там действительно много, – фыркнул он, – это один из важнейших праздников Мондштадта – не такой крупный, как Праздник Ветряных Цветов весной, но все же. Фестиваль вина – это праздник урожая и семьи, когда все мондштадтцы возвращаются домой, а кто вот уж совсем не может, тот обязательно шлет письма с поздравлениями родным. Он проходит в конце сентября – начале октября. За городом устраивается большая ярмарка с песнями, конкурсами с самыми разными подарками, благотворительными киосками и, конечно же, вином всех сортов! Если вы не придете, я очень сильно расстроюсь. – Ты завербовал Паймон на словах про подарки! – феечка в предвкушении аж стиснула кулачки – подошедшая Софья только покачала головой с улыбкой, – мы придем! Паймон всех притащит! За уши! – Договорились! – рассмеялся Венти и с надеждой взглянул на Люмин, – надеюсь, за уши тащить все-таки не придется? Люмин, смешливо хмыкнув, кивнула. – Вот и хорошо, – бог хлопнул в ладоши, – тогда, когда Фестиваль будет близко, я приду вас и снова позову. И напоследок... Он как-то странно посмотрел на травницу. Словно над чем-то глубоко задумался. Люмин немного напряглась. Это ж-ж-ж было явно неспроста. А потом Венти без всякого предупреждения наклонился к ней, положив ладони на виски, и поцеловал в лоб. – Пока меня не будет, пусть ветер хранит тебя, – поток анемо прохладой промчался по сосудам вместе с кровью и стекся в сердце, свернувшись там клубочком, и бог отстранился, отпустив застывшую травницу, – покуда вокруг дует ветер, никакие злые сны тебя не потревожат. Ее действительно больше никакие сны не смогут потревожить, мелькнуло в ее закоротившем мозгу, потому что она моментально разучилась дышать и вот-вот задохнется и умрет на месте. – А Паймон! – сквозь гул крови в ушах послышался требовательный окрик феечки, – Паймон тоже нужно благословение!!! – Хорошо-хорошо, Паймон, иди сюда! Люмин относительно пришла в себя – очень относительно, потому что в груди полыхало пламя, а от поцелованного лба на щеки и шею стек предательский жар, и девушка всем стихиям и богам молилась, чтобы до нее никто, особенно сам виновник происходящего, по этому поводу не докапывался, – к тому моменту, как Паймон, светясь от довольства, отлетела от Венти – успевшего отойти от травницы, слава всему, – а тот, в свою очередь, вопросительно посмотрел на Софью. Но снежнянка лишь покачала головой. У нас в лоб только детей или покойников целуют, – пояснила она, а Люмин в очередной раз мысленно поблагодарила подругу за то, что та во время чужой лежки в лазарете с выдающимся упорством учила Путешественницу общетейватскому языку жестов, – а я не ребенок и жить мне еще хочется. – Когда доживешь до моего возраста, то все люди как дети будут, – усмехнулся Венти, но понимающе кивнул и подходить не стал, – мне страшно подумать, как нас всех видит Моракс. Особенно Мурату, Царицу и Подснежника. Они ведь совсем молодые, Подснежнику даже тысячи нет! – И при этом именно у него вам всем стоило бы поучиться, по мнению Паймон. Софья согласно закивала, поддакивая. Венти в ответ на подколку в притворном возмущении упер руки в бока. – Ладно. На этот раз великодушно прощаю столь вопиющее неуважение к богу этих земель, – он нарочито тяжело вздохнул и махнул рукой, а затем обернулся на Люмин и светло-светло улыбнулся, и она заулыбалась в ответ, – но в отместку я возьму и все-таки уйду от вас. Пока, Люмин! Пока, Софья! Пока, Паймон! [До свидания, Ама!] Берегите себя и друг друга! Еще свидимся, как минимум на Фестивале вина, а то и раньше – а кто не придет, тому ветра принесут с горы снег и задуют за шиворот! И, отсалютовав, он вмиг исчез ворохом белых облачных перьев, с теплым ветром унесшихся на юго-запад. Люмин смотрела на то место, где бог только что стоял, и судорожно пыталась вспомнить, как дышать. Получалось с грехом пополам. В полой грудной клетке взбудораженно и радостно кололись лимонные искорки. Софья посмотрела на подругу. На пустоту вместо исчезнувшего юноши. Цокнула языком. – [Поучиться бы ему обходительности у травяного юнца], – беззлобно прошамкала старая шаманка, приковыляв к ученице, – [а то так с тобой заговорился, так о тебе распереживался, что аж обо мне забыл. Ну да и ладно. Не дело это, старикам молодняк подслушивать. О хорошем хоть говорили?] Люмин заторможенно кивнула, всеми силами стараясь заставить разум не цепляться еще и за старушечье замечание, что Венти переживал о ней. Не думай. Не думай, Люмин, не думай! Тебе думать плохо! Когда ты думаешь, ты то воображаешь себе невесть что о Венти, то впадаешь в такую глубокую тоску, что черти с два тебя выколупаешь оттуда! Не думай! Ама кивнула, довольная ответом, и деловито сцапала ученицу за локоть. – [Это хорошо, что о хорошем. А теперь пошли домой, и девчонок своих не забудь. Нас все уже давным-давно ждут.] Рядом согласно мявкнула незаметно вернувшаяся Вафелька. *** – Стоило только отвлечься на помощь человеку с подскочившим давлением, как у меня уже заняли кровать, – Тигнари, наконец-то забравшийся в свой дом и закрывший за собой дверь-штору из громадных мясистых листьев, в притворном возмущении негромко фыркнул и шлепнул по ноге хвостом, – вот и проявляй гостеприимность после этого. – Ты сгонишь на пол больного ребенка? – тем же шепотом ответил сидевший на этом самом полу в позе лотоса Странник, драматично обеими руками показав на свернувшуюся калачиком на кровати Лайлу. Косма, доселе молча разглядывавший доску с бабочками и засушенными цветами, моментально обернулся на стража. От инадзумца не укрылось то, как острые лисьи уши дернулись против воли хозяина, инстинктивно попытавшись прижаться к голове, и про себя понимающе усмехнулся – валука шуна, пустынная собака, чуял в госте древнего неправильного хищника, узнавал по янтарным глазам с вытянутым зрачком существо родом из эпох до зари времен; Странник, признаться, и сам первое время после знакомства с химерой не без труда выдерживал его прямой взгляд. Потом узнал мужчину получше, понял, что тот в целом безобиднее обыкновенной ящерки, и нервничать от его взгляда стал значительно меньше. А потом и вовсе привык. В Косме вишапности, в конце концов, было только на треть. – Даже не собирался, – вздохнул, помотав головой, Тигнари, а затем сам присел на корточки у кровати, внимательно разглядывая спавшую лицом к стене девочку; он ни с того ни с сего коротко принюхался, прикрыв глаза, затем подозрительно нахмурился и принюхался еще раз, на этот раз гораздо внимательнее, и сердито дернул ухом, – я думал, вы останетесь в своих домиках? – Странник обмолвился, что у тебя есть большая коллекция бабочек, и Лайла захотела посмотреть, – Косма подошел к ним, но садиться третьим не стал, чтобы ненароком не стукнуть слишком громко крыльями об деревянный пол, – под его ответственность мы сюда и пришли. Нас клятвенно заверили, что вы хорошие приятели и нам можно зайти в гости, даже если тебя нет дома. Прошу прощения за вторжение. Мы ничего не трогали, только посмотрели бабочек. Потом Лайла уснула, и я положил ее на кровать. Мы уйдем, если мы помешали. – Ай, ничего, – отмахнулся страж, – мой дом и без того проходной двор для всего Дозора. К тому же, мы со Странником правда друзья. Если я могу доверить ему свою жизнь, свой дом я ему тоже доверить могу. – Ты слишком сильно во мне уверен, – фыркнул юноша. – Я все еще могу нажаловаться на тебя Подснежнику, если будешь плохо себя вести. – Очень страшная угроза. Косма глухо фыркнул. Троица еще немного помолчала. В один момент Тигнари, все еще принюхивавшийся к чему-то рядом с Лайлой, замер, едва слышно рыкнул, а затем почти бесшумно, только зеленая накидка на плече коротко прошуршала об пол, поднялся на ноги и отошел к своему рабочему столу. Сев за него в пол-оборота к гостям, страж пододвинул к себе чернильницу, выудил из поясной сумки толстенный блокнот и мудреную ручку, ловко заправил последнюю чернилами и открыл книжицу где-то немногим после середины. – Косма, ответишь мне на пару вопросов касаемо дочери? – попросил он, быстро перелистнув на треть страниц назад и задумчиво уставившись в текст, приложив руку к подбородку. – Ты заметил что-то не то? – тут же насторожился химера. Странник, напрягшись, моргнул и перешел на стихийное зрение. Но ничего нового оно ему не показало. На фоне бесстихийно-обесцвеченного дома с едва различимыми изумрудными вкраплениями дендро Лайла выделялась бело-серым силуэтом, как любое живое существо, не обладавшее магией. Косма и Тигнари переливались насыщенной зеленью от своих Глаз Бога, а вишап еще и поблескивал алыми искорками въевшегося в одежду зачарованного пепла Натлана. Юноша неслышно выдохнул. Все хорошо. Он ничего не пропустил. Да и как он мог? Он, электромант и вообще двухстихийник, божье дитя, существо, по силе равное архонтам, учуял бы сто лет назад, творись с Лайлой что-то неладное на стихийном уровне; он буквально нянчил ее, он жил в лаборатории с ней, Космой и драконами! Если бы кто и заметил, что что-то не так, то точно он! Все было хорошо. Хотя бы с этой стороны с Лайлой все было хорошо. – Я… – Тигнари задумчиво облизал губы, а затем быстро что-то написал в блокноте, – я не уверен, но… так. Будем выяснять все по порядку. Небольшое вступление – хотя, учитывая местный контингент, скорее напоминание, но все же – чтобы не повторилось недавнего демарша с участием вашего друга: по основному образованию я, конечно, если совсем без подробностей, ботаник, однако я, как всем присутствующим известно, учился у Подснежника, и изучал я у него вызываемые элементальными аномалиями болезни и их течение в различных разумных расах Тейвата. Как оказалось, довольно полезный набор знаний, когда ты живешь в столь богатом на элементы и прочее волшебство лесу, как Авидья. Напоминание считаю законченным. Я ощутил от Лайлы что-то знакомое, поэтому и хочу, чтобы ты ответил на мои вопросы. ...та-ак… – Я только что специально посмотрел ее стихийным зрением, – подал голос юноша, – у нее все чисто. Здоровая человеческая белизна. – На Коллеи тоже видно только дендро, – возразил страж, – возможно, болезнь только-только начала проявляться, и элементы не успели накопиться в достаточном количестве. Хотя к шести-семи годам обычно уже видно симптомы… но и на не-сумерийцах я ее раньше не наблюдал, так что... – У Лайлы руки, шея и ноги чистые. Я с ней нянчился, я знаю. Косма может подтвердить. – Подтверждаю все вышеперечисленное, – кивнул, нахмурившись, вишап, – что ты у нее заподозрил? – Нашу любимую крайне мерзкую пакость, которая до сегодняшнего дня всеми, включая меня, считалась эндемиком Сумеру, – Тигнари нервно стукнул хвостом по ножке стула, – а то, что конечности и шея чистые – это очень хорошо, но еще не показатель. Чешуйки могут быть и на груди, как у… Он шумно втянул носом воздух, прикрыв глаза. – Ладно. Я обещал вопросы, – выдохнул парень, – итак – есть ли у Лайлы один из следующих симптомов: периодическая беспричинная потеря равновесия, спонтанное расслабление мышц рук, потеря чувствительности в кистях, слабость, постоянная усталость? – Есть два последних, – Косма бросил встревоженный взгляд на завозившуюся во сне дочь, – у нее с июля, со второго нападения Бездны, испортился режим сна. Раньше она спала как все дети – восемь-десять часов ночью, по паре часов после обеда – но сейчас она спит урывками и по три-четыре часа за раз максимум. Она устает гораздо быстрее обычного и не высыпается по-нормальному. Поэтому я и повез ее в Сумеру, в Бимарстан, чтобы ее осмотрели и сказали, что делать. – У тебя или у ее матери есть наследственные заболевания? – Не могу ответить, – вишап еще несколько секунд помолчал, внимательно глядя на малышку, и, убедившись, что она глубоко спала и не собиралась просыпаться в ближайшие пять минут, продолжил гораздо тише, на грани слышимости – благо, у всех троих слух был отменный, – Лайла приемная. Я нашел ее в Пепельном Море, когда ей было несколько месяцев. Ее родители были уже мертвы, когда я добрался к ним, и я не знаю, каким чудом выжила она. Я искал ее родню по всему Натлану, давал объявления в Гильдию, связывался с «Птицей» и с другими газетами, но до сих пор мне никто не сообщил никаких новостей. Я даже не знаю, какой расе принадлежит Лайла. Единственную схожесть я нашел с рыцаркой Ордо Фавониус, Кли, но леди Действующий Грандмастер, Джин Гуннхильдр, сказала мне, что Кли и ее мама не тейватцы. Я знаю, мне нужно было сразу обратиться к наставнику, как только я понял, что Лайла не отсюда, но… она ни разу не болела. И я по дурости дотянул до последнего. Тигнари уставился на спавшую малютку. Осоловело похлопал глазами. – Я, конечно, слышал от Подснежника, что другие миры существуют, – пробубнил он, шустро записывая показания в блокнот, – но своими глазами впервые такое вижу. Теперь я совершенно перестал что-либо понимать. – Так, а теперь просвети меня, почему ты вообще изначально подумал на элеазар? – вопросительно склонил голову к плечу Странник; Косма на этих словах испуганно вскинулся. Тигнари потер лоб. – Потому что еще минуту назад я мог жизнью поклясться, что она пахнет, как элеазарный больной. *** Спустя тщательный осмотр и допрос специально разбуженной Лайлы, а также повторную проверку стихийным зрением в исполнении сразу трех людей был получен утвердительный ответ: элеазара у девочки, слава Семерым, не было. Но Тигнари упорно продолжал клясться, что он вот точно именно его унюхал. Так и сидели они вчетвером: глава Лесного Дозора листал свою записную книжку, что-то выборочно переписывал из нее на добытый из другого – специально для этих целей и заведенного – блокнота листок, Лайла, умостившись на отцовских коленках, изучала всученный ей стражем букварь, Косма через дочкино плечо пристально разглядывал детальные изображения различных представителей флоры и фауны Авидьи – полезная вещь, подумал Странник, учит детей и грамоте, и лесным жителям, – а электромант чертил в воздухе и затем рассеивал простенькие печати, убивая время, пока хозяин дома не скажет чего-нибудь умного. Сначала легкими щелчками, даже не щелчками, а так, скольжением подушечек среднего и большого пальца друг по другу, призови шесть сгустков электро. В Тейвате есть три святых числа, прозвучал в воспоминаниях грудной женский голос, едва слышно шипя, – четыре, шесть и семь; четыре Тени, шесть звезд на каждого, семь стихий. Не зови силу четверками, чтобы тебе не откликнулись с другого края времен, и не зови силу семерками, если не хочешь выйти за грани дозволенного. Шестерка – стабильное число, моложе четверки и в границах семерки. Только ею можно колдовать. Так странно, проскользнуло в голове, пока он разглядывал брызгавшие искорками фиалковые шарики перед собой. Электромантии его обучала не другая электромантка, даже не энергомантка вовсе, и даже не собственная мать. Его учила древняя богиня, последняя из видевших времена четверки и выходившая за границу семерки. Когда все источники призваны, разнеси их по углам правильного шестиугольника, потому что в границах печати должна быть стабильность – и начинай соединять. Не оставляй ни один источник несоединенным с другими. Пересекай токи, но не давай им столкнуться лицом к лицу – сила всегда должна течь. Не оставляй печать незамкнутой; откуда вышел, туда ты и должен прийти. Странник бездумно провел пальцем от точки к точке, как нанизывая их на ниточку. Получилось его созвездие. Немного повернул, так, чтобы сверху оказалась вершина, а не грань – на него, сыпля искорками, уставился Бренный Мир. Фыркнул. Повернул еще немного, так, чтобы получилось что-то между ним и матерью, ни туда ни сюда. Змея укусила себя за хвост и свернулась в Кольцо. Странное это было созвездие. Странная была и печать. Шесть крохотных звездочек, едва-едва видимых на небе, да и то лишь несколько минут на рассвете, ровно там, где встает солнце, и лишь в самую ясную погоду. А печать инстинктивно хотелось повернуть по или против часовой, чтобы привести ее наконец в визуально устойчивое состояние; застывший посередине поворота шестиугольник подсознательно напрягал. Странник поспешил его развеять. У него и без непонятных печатей хватало источников нервотрепки. Тигнари отчего-то почуял от Лайлы элеазар. Хорошая новость была в том, что элеазара они у девочки, собственно, не обнаружили. Плохая новость – нюх у Лесного Стража был отменный, и его обоняние осечек не давало. То есть рядом точно что-то завелось. Юноша понимал, что мысль звучала ужасно, но он почти сожалел, что они не нашли болезнь. Потому что обнаруженная вместо нее неизвестность его нервировала. В голову лезли самые мерзкие мысли. Рядом точно что-то завелось, и это что-то либо все-таки сидело на Лайле и ныкалось как не в себя, либо где-то рядом внезапно появился действительно элеазар, но тогда становилось непонятно, почему парень унюхал его конкретно от вишапьей дочери, которая мало того, что не сумерийка, она вообще не человек и даже не из Тейвата! Она иномирянка! Иномирцы не болеют элеазаром! Хотя… Что им, собственно говоря, мешало? Элеазар был неизлечимой элементальной болезнью и считался врожденным. Подснежник и леди Кусанали говорили, что эта дрянь, сначала покрывавшая тело дымчато-серыми чешуйками, а потом приводившая к потере подвижности конечностей, некрозу тканей и в итоге смерти, являлась на самом деле Увяданием в человеческом теле. Увядание происходило, насколько Странник знал, от Порчи, а Порче было абсолютно наплевать, тейватцем была ее жертва или чужаком-иномирцем, она пожирала всех и вся. Десять лет назад Кевин и Арама, один из аранар, запечатали Увядание под старой Ванараной, родиной аранар; полностью уничтожить его не удалось, но по крайней мере его выплески на поверхности, Зоны Увядания, перестали появляться – как и элеазар. Те, кто им уже заболел, не исцелились, но прогрессирование болезни в них прекратилось, да и новых заражений с тех пор зарегистрировано не было. Но в июле Бездна сожгла Древо Веннессы, и последствия этой катастрофы даже больше месяца спустя ощущал весь материк – да что там материк; насколько юноша слышал, отголосками затронуло и его родину. Если взрывная волна поломанных артерий земли докатилась аж до Натлана и Инадзумы, Сумеру она обойти не могла. Странник недовольно потер переносицу. Только возвращения Увядания им всем не хватало. Если вновь появится эта дрянь, всем людям в стране мудрости придется ой как несладко. Увядание во многом было ответственно за дурную репутацию Академии как места, где каждый второй сходит с ума, Увядание убивало сумерийцев элеазаром, а леса кишели Зонами, в которые попасть без Глаза Бога было все равно что подписать себе смертный приговор – как показывала печальная практика, даже аранары, казалось бы, совершенное оружие против порченной мерзости, далеко не всегда успевали спасти жертв гниющих красных цветов. Даже своего лучшего друга, несчастного писателя, посвятившего жизнь идее свести сон и явь в единое целое и вернуть все на круги своя, они не успели спасти. ...точно. Аранары! – Тигнари! – страж аж мелко вздрогнул, когда оживившийся электромант позвал его, и, подняв голову, вопросительно дернул ушами, – у тебя в стражах вроде была аранара? – Арана, – кивнул парень, – понял. Они с Раной скоро должны вернуться из патруля. Как только она придет, я попрошу ее осмотреть Лайлу. – А что такое аранара? – оторвалась от разглядывания букваря и справочника в одном лице малышка. – Это волшебные существа, стерегущие Сумеру, – Косма быстро перелистал страницы в начало и показал пальцем на картинку под буквой «А», – они были фамильярами Старшего Властителя Набериуса. Лайла удивленно охнула. – Во время Катаклизма Старший Властитель Набериус погиб, а старый дом аранар был поражен Порчей и стал необитаемым, – подхватил, развернувшись к собеседникам полностью, Лесной Страж, – но сами аранары выжили. Они перебрались на север, в место, которое называется Ванараной. Они живут там в круглых домиках, купаются в прудах и речках и поют песни. Они дружат с Подснежником и госпожой Младшей Властительницей Кусанали и защищают вместе с ними Сумеру и его жителей. И уж чему всем здешним туристам стоит поучиться у них, так это осторожности: если аранары почувствуют, что перед ними плохой человек, они спрячутся. Раньше они и вовсе показывались только детям или приходили людям во снах. Если бы гости Авидьи вели себя так же, у Дозора было бы настолько меньше проблем... – А почему аранары раньше не показывались? – спросила Лайла, – они думали, что люди плохие? Чап-чап-чап. – Нары всегда хорошие были, – раздался со стороны входа тонкий голосок, – а мы не выходили, потому что вода стала горькой от слез царевны Араньяни, а земля иссохла от ее злобы и по ней стало больно ходить. Мы не могли ее утешить, а потому ушли. Но мы остались присматривать за нарами во снах, из трав и лесных крон, потому что Царь Лесов очень любил нар, и мы не могли их оставить, а потом, много-много весен спустя, пришел нара из края гроз и стал собирать истории про нас, а когда нашел нас самих, он попросил нас вернуться, потому что нарам очень нужна была наша помощь. И мы вернулись. И остались. Теперь мы с нарами снова вместе. Здравствуй, валука шуна. Здравствуй, вишанара. Здравствуй, маленькая нара. Здравствуй, безымянный нара. – И тебе привет, Арана, – усмехнулся Странник. – Здравствуй, Арана, – поздоровался с вернувшейся аранарой Тигнари, – где Рана? В дозоре не случилось ничего выдающегося? Арана загадочно промолчала. Маленькое, едва достававшее янтарными листьями на кончике острой шляпки Страннику до колен существо с бледно-бледно-зеленоватой кожей, смешной круглой головой размером с половину своего тельца и приопущенными рожками, с глазами-ромбиками и вечной улыбкой-скобкой на лице – юноша бы и рад был описать это выражение получше, но он правда понятия не имел, как, подошло, разведя беспалые ручонки и характерно чап-чапая непропорционально крохотными лапками по полу, к ногам Космы, с которых на аранару в немом восторге пялилась, открыв рот, Лайла. Букварь-энциклопедия моментально был забыт, и девочка уж было потянулась и попыталась нагнуться, чтобы поднять лесное создание с пола, а ее папа – предупредительно положить ладонь на плечо, мол, не надо трогать живых существ без их разрешения, как листья на шляпке Араны быстро-быстро завертелись, и она взлетела на уровень малышкиного лица. Лайла восхищенно ахнула. Странник понимающе хмыкнул, чуть прищурившись и подперев подбородок рукой. Дети леса всегда любили человеческих детей. Или около-человеческих. Лайла с ее вишапьими глазами, янтарными, со светлым вытянутым зрачком – если бы юноша не знал, что девочку нашли в Пепельном Море, он бы в жизни не додумался, что они с Космой не кровная родня, – и острыми ушами на человека походила несколько относительно. Ее отец, впрочем, человека напоминал и вовсе только на треть. Яблоко от яблоньки, как говорится… – Нарана дома. Пишет рассказ о том, что мы видели, – наконец ответила Арана, приземлившись на кровать по правую руку от семейства, – а мы ничего интересного не видели, и в рассказе мало будет. Как напишет – принесет. – Почему ты тогда ушла вперед нее? – Арана не к тебе, – аранара призывно похлопала лапками по месту рядом с собой, и Лайла понятливо закивала и сползла с отцовских колен на кровать, – Арана к вишанаре и маленькой наре. – Я Лайла, – представилась девочка, – а вишанара – это папа? – Поскольку других «виша-» здесь нет, то полагаю, что я, – приветливо улыбнулся мужчина, – здравствуйте, Арана. Меня зовут Косма. Я отец Лайлы. – Нара Лайла. Вишанара Косма, – повторила Арана, – Арана – это аранара. Арана дружит с Нараной и ходит с ней гулять по лесу, когда валука шуна попросит. Арана и Нарана следят за тем, чтобы в лесу все было хорошо, и нары не попадали в беду. Вишанара, ты пахнешь валукой, только другой, не такой, как у нас. Откуда ты? – Натлан, – вишап старался не подавать виду, но в чуть сведенных бровях явственно читалась легкая потерянность от обилия незнакомых слов, – прошу прощения, а «валука» – это… – Там, где сухо и много песка, – пояснила Арана – а потом сложила ручки, и меж ними засветился крохотный зеленый огонек, – от тебя тоже сухо, но песка нет. Натлан… Арана не помнит такого слова. Но Арана помнит, что за валукой лежит агни валука. Там темно и вместо воздуха огонь. Там огненный ветер и огненные бури, но нары не умеют дышать огнем, поэтому там нет нар. Это там живет вишанара? Косма озадаченно моргнул. – Агни валука… огненная пустыня?.. – он в непонимании опустил глаза в пол, пытаясь сообразить – но миг спустя его, к счастью, осенило, – Пепельное Море? Да, там. Но «ветер» там не из огня, а из стихии пиро. Это разные вещи. Кевин бы рассказал подробнее разницу между ними, но я не он и фундаментальную элементалистику так глубоко не изучал. Я биологический элементалист. – Недоученный, – сухо напомнил Тигнари. – Не по своей воле, – тем же тоном парировал Косма. Странник бросил на главу Дозора предупреждающий взгляд, но судя по распушившемуся хвосту валука шуна и сам почувствовал, как вишап едва заметно напрягся. – А почему? – невинно захлопала глазками Лайла. Косма обернулся на Тигнари и крайне выразительно поджал губы. Тигнари взгляд выдержал, но хвост распушил сильнее. – Потому что твой папа – выдающийся ученый, но совершенно не имеет инстинкта самосохранения или какого-либо его человеческого подобия, – несмотря на молчаливое предупреждение, тяжело вздохнул дозорный, – он расскажет тебе как-нибудь потом, когда ты подрастешь. Сейчас просто знай, что однажды твой папа повел себя очень неосторожно, и если бы не Подснежник, то… Косма низко-низко, так, что человеческим слухом было не распознать, рыкнул, оборвав парня на полуслове. Лайла непонимающе вертела головой. Странник смотрел то на химеру, то на Лесного Стража, надеясь, что его взгляд передавал им его обещание кинуть их обоих в реку в ущелье Мусодзин, если они решат при Лайле начать выяснять отношения. Тьфу ты ну ты, Подснежник, почему все твои ученики такие упертые вьючные яки, если их задеть? В тебя пошли, что ли? ...послышалось тихое тоненькое фырканье. Вся троица разом обернулась на Арану. – Апнара рассказывал об этом, – в ее голосе звучало неприкрытое веселье, – что был у него друг нара, а стал вишанара. Так еще и благословение от Царя Трав за это получил. Арана долго-долго хотела увидеть вишанару. Поэтому пришла, как только почувствовала. Расскажи, вишанара, пожалуйста. А за то, что ты расскажешь, как нара может стать вишанарой, Арана тоже что-нибудь расскажет. Тогда у нас будут воспоминания друг дружки, и мы будем друзьями. Странник с подозрением глянул на шарик света в ее лапках. Арана, кажется, колдовала свое араракалари, но зачем? Почувствовала от Лайлы то, что Тигнари принял за запах элеазара? Почему все вокруг ощущали, что с Лайлой что-то не так, а Странник в упор не мог этого разглядеть? Будь ты проклята, Бездна, и твое пришествие в июле туда же… Арана развела ручки, и над кроватью Лесного Стража расцвел прозрачный зеленый купол; Лайла уставилась на колдовство, разинув рот, а затем весело заулыбалась, забралась на кровать с ногами, встала в полный рост, вытянулась и уперлась ладошками в волшебный барьер. От мест соприкосновения тут же побежали, светясь насыщенной зеленью, круги волн. – Арана! – восторженно ахнула она, – как ты это делаешь? У тебя есть Глаз Бога? Или ты как дядя Кевин колдуешь? – Глаза Бога у аранар не бывает, – возразила Арана, – а апнара колдует совсем по-своему. Аранары – это семена, а апнара – это вода. Семена не текут, вода не растет, аранары так, как апнара, колдовать не умеют. Это мое араракалари. – Ара… – малютка запнулась, – арака… – Араракалари. А-ра-ра-ка-ла-ри. – Ара-ра-ка-лари! Араракалари! Я выговорила!!! – Молодец, – Косма одобряюще похлопал дочку по спине. Девочка аж засветилась от счастья. ...а, нет, она просто светилась, разглядел спустя полсекунды Странник. Араракалари Араны окутывало всех находившихся в радиусе его действия защитным сиянием, закрывая от любых проклятий и даже Порчи. Косма тускло светился изумрудной аурой, Лайла светилась, и юноша, как показал быстрый осмотр себя, тоже светился; купол переливался узорами волн, вихрей и лепестков. В комнате сквозь джунглевую влагу пробивался тонкий-тонкий запах цветов из детских снов. – Арана? – настороженно повел ухом Тигнари, глядя на араракалари, – что-то случилось? Арана спрыгнула с кровати и зависла в воздухе, закрутив лопасти на шляпке. Развернулась лицом к дозорному. – Арана почуяла на ней капельки Мараны, – лицо аранары ни капельки не изменилось, но в ее голосе явственно послышалась тревога; Странник мысленно выругался, снова глянул на всех стихийным зрением и выругался еще сильнее – какой… какой Бездны, во имя всего несвятого, почему он никак не мог ничего разглядеть?! Тигнари почуял на девочке элеазар, Арана почуяла Порчу, а он, электромант, ничего не видел и не ощущал! Или этой дряни на Лайле было в таких крохотных количествах, а его чутье за прошедшие недели настолько забилось пеплом и песком, что он просто непроизвольно отсеивал Порчу в ее ауре, потому что привык к ней и стал воспринимать ее просто как фон?.. – на всех вокруг они теперь есть, но у маленькой нары совсем нет сил, чтобы им противостоять, и Арана будет защищать ее, как Нарану когда-то. Царь Трав рассказал аранарам, что Марана вернулся. Он пришел в земли ветров и сжег древнее древо, изранил Сарву. Скоро вана снова порастет красными цветами… – Очень надеюсь, что нет, – помрачнел Тигнари, – не хочу никакого Увядания в моем лесу. Мне тут туристов хватает с их необъяснимым желанием съесть все, что под руку попадется, и подружиться с парой-тройкой спинокрокодилов и тигров. Если бы знал, что сейчас самый спрос не на редкие травы, а на человеческие мозги, не стал бы тратить столько нервов и времени на изучение строения растений! – Да. Ты стал бы тратить нервы и время на запоминание названий костей, – кисло ухмыльнулся, явно вспомнив юность, вишап. Тигнари недовольно сощурился и нарочито громко выдохнул носом. – Не мешай мечтать. – Не рассказывай всем подряд про мою академическую неуспеваемость. – Это была не неуспеваемость, а переуспеваемость – раз, – парень ради такого аж поднял руку и стал показательно загибать пальцы, – это была и есть только твоя проблема, что тебя отчислили – два. – Твой выбор профессии – тоже только твоя проблема. Тигнари упер кулак в бок. Косма невинно улыбнулся, ехидно вскинув брови. Арана, все еще парившая в воздухе, забавно вертела головой, явно не понимая, почему разговор внезапно унесло во враждебное русло. Странник громко шлепнул себя ладонью по лбу. – Я обменяю ваши органы у степняков на травы, – прошипел он, глядя на спорщиков сквозь пальцы, – вы перестанете кусаться, а мне будет, из чего Лайле и Кевину лекарства варить. Со всех сторон прекрасное и общественно одобряемое решение, как по мне. – Сдай его крылья в металлолом. – Сделай из его хвоста подушку. – А можно не делать из папы металлолом, а из господина Тигнари – подушку… – испуганно протянула малышка, прижавшись к отцу и обняв его за пояс, сколько хватило ручонок. – Мы шутим, Лайла, – Косма тут же успокаивающе погладил расстроенную девочку по плечу, – мы просто шутим. – У вас злые шутки, – пробубнила она, – нельзя так. – Дядя Кальпас точно так же шутит, и ты знаешь, что он никому не желает зла, – Странник с глухим восхищением слушал, как из голоса вишапа моментально пропал весь яд, едва он заговорил с дочерью. Это точно был какой-то родительский прием, юноша был уверен, – просто у взрослых иногда юмор такой… своеобразный. Но мы с господином Тигнари действительно не всерьез, поверь мне. Все хорошо. Не бойся за меня. Никто меня на металлолом не сдаст, и Тигнари хвост тоже не оторвут. Все будут целы и невредимы. Лайла задрала голову и пристально-пристально поглядела отцу в лицо, поджав губы. – ...ладно, – вынесла она вердикт и отклеилась от мужчины. – А если они попытаются устроить членовредительство, оба окажутся в клетках, – и Странник предупреждающе пошевелил пальцами, вокруг которых обвился змейкой и тут же рассыпался крохотный поток электро. Косма, явно вспомнив свой опыт попытки уснуть на сотканной из электро подстилке, зябко передернул плечами. Крылья, крепившиеся к нему через воздушную подушку то ли на магнитах, то ли на телекинезе, то ли на печатях хемии, то ли еще на какой проклятой силе, при этом не сдвинулись ни на микрон. Загадочное зрелище, подумал электромант. Тигнари, судя по до сих пор пушившемуся хвосту, придерживался того же мнения. Правда, едва вишап и валука шуна переглянулись, Странник понял, что все его попытки урегулирования конфликтов посыпались прахом, потому что химера взглядом обвинял дозорного во всех смертных грехах, а дозорный над химерой молча ехидничал, и юноша почти вживую слышал его голосом – ты сам виноват в том, что ты оказался отчислен, а твое досье – на столе генерала Махаматры. Нечего было играть с законами природы и шестью заповедями. Юноша тихонько цокнул языком. Встретились как-то раз два ученика Дендро Архонта… Был бы анекдот, если бы не было так стыдно. Взрослые же нелюди, ну! – ...мы отвлеклись, – вздохнул Косма и вернулся вниманием к Аране, до сих пор парившей над полом и все это время вертевшей головой чуть ли не активнее, чем лопастями на шляпке, – Арана, вы попросили меня рассказать о том, как я стал химерой человека, геовишапа и дракона руин в обмен на ваши истории. Я согласен. Я расскажу… в общих чертах, как все произошло, как я пришел к этому и что я из своего превращения получил, а вы взамен расскажете все, что Лайла попросит – в пределах разумного, конечно. Вы можете не рассказывать что-то, если это секрет. В конце концов, я тоже детали всех проводимых мною махинаций рассказывать не намерен. Но я попрошу вас начать первой. Мне необходимо… привести мысли в порядок, чтобы выстроить свое повествование. – Арана согласна, – аранара уселась обратно на край кровати, и лепестки-лопасти остановились, – маленькая нара Лайла, спрашивай. Арана знает много. Про лес. Про аранар. Про Царя Лесов, про Царя Цветов, про царевну Араньяни. Про валуку. Лес помнит все, и у Араны тоже воспоминаний много, поэтому у Араны сильное араракалари. Лайла глубоко задумалась. Она нахмурила бровки. Помотала ногами. Скрестила ручки на груди, потом расплела их и уперлась ладонями в колени. Переложила подрастрепавшиеся после дремы косы на грудь, а затем обратно на спину. Хмыкнула. И, просияв, выпрямилась. – Придумала! Арана, расскажи про того, кто вернул вас к людям! Косма тут же посмотрел на дочку, выжидающе приподняв брови. Лайла сперва непонимающе моргнула. – ...пожалуйста! – вспомнила она. Ее отец удовлетворенно кивнул и погрузился обратно в размышления. В негромком вздохе Араны при этой просьбе послышалась нежная теплая тоска. – Тогда слушай внимательно, нара Лайла, – приготовилась она; даже Странник навострил уши, хоть сам и прекрасно знал историю – буквально из первых уст, – много-много весен и лет назад... ...жил-был на свете один нара. Он родился в краю, где трава голубая, как вода, и розовая, как закат, где ракушки помнят песни моря, из которого пришли, а песок мягкий, как мох на древесной коре. С самого детства он любил слушать и придумывать сказки: об отважных нарах, спасающих свой дом, о хитрых зверях, дурачащих прохожих, о добре, которое всегда побеждает зло. Он рос без забот, а когда подрос, пошел путешествовать по свету, чтобы собрать еще больше сказок; маленькая нара, запомни, это очень правильно — ходить в путешествие, чтобы собирать и рассказывать сказки. Аранары так становятся сильнее, а нары умнее. И однажды нара услышал, что в Сумеру есть большое-большое дерево, в котором живет много-много нар, и они там узнают много-много о мире вокруг них, и решил отправиться туда, чтобы научиться еще лучше рассказывать сказки. Так он покинул свой родной остров. Он оказался в Сумеру и с многими другими нарами поселился в большом-большом дереве, и там он стал учиться. Там же он познакомился с апнарой, ставшим его лучшим другом на всю жизнь – как Арана и Нарана! Маленькая нара, запомни, это очень важно – иметь друзей на всю жизнь. Друзья будут помнить тебя, а для аранар нет ничего важнее воспоминаний. Для того, чтобы наши друзья нас не забывали, мы дарим им цветы и венки; у каждого из аранар есть свой цветок, и мы всегда узнаем своих друзей по цветам, которые мы им дали – а если у нары есть венок, то это очень-очень хороший нара, и он друг всех аранар. Такой венок был у нары Варуны, пока он не… ...нет. Это уже совсем другая сказка, грустная. Сегодня Арана не будет ее рассказывать. Чем меньше мир помнит о зле, тем его в мире меньше. Так вот. Аранары дарят венки. Но у нар венков нет. Поэтому нара подарил своему другу веер, чтобы тот его никогда-никогда не забывал. Когда они доучились, их дороги разошлись: апнара вернулся домой, в край воды, а нара остался в Сумеру. Он услышал сказки об аранарах и решил во что бы то ни стало разыскать их. Он верил, что аранары есть, и хотел встретиться с ними вживую. Долго-долго он ходил, много раз солнце вставало и садилось, вся вана была исхожена им вдоль и поперек; не осталось ни камешка, ни тропинки, ни пня, под которые бы он не заглянул, ища аранар. Но однажды он пришел в деревню, где жили маленькие нары, друзья Нараны, а друзья Нараны – это друзья Араны. Арана играла с ними в лесу и охраняла их от зверей. Маленькие нары рассказали наре, как найти аранар. Они привели его к Аране, и он рассказал о том, что хочет узнать сказки аранар и подарить им свои сказки, и тогда Арана научила его своей песне, которая откроет путь в настоящую Ванарану. Маленькая нара, запомни, это очень важно – делиться сказками и воспоминаниями. Те, кто делятся, заводят друзей, и им можно в Ванарану, дом аранар. Такие нары добрые. Нара пришел в Ванарану и спел песню Араны, и его пустили в Ванарану. Там его встретил Арама, другой аранара; сначала аранары побаивались пришедшего нару, но когда он рассказал им про то, что он собирает и пишет сказки, они приняли его. Нара пробыл в Ванаране совсем недолго, но очень быстро подружился со всеми аранарами! И когда он узнал, что мы были созданы Царем Лесов и знаем, как бороться с Мараной, он попросил нас вернуться к нарам и помочь им: Марана уже много-много лет забирает нар, портит и крадет их воспоминания, а зачастую и жизни, и никто не знает, как его победить. Сперва аранары отказались, ведь мы так давно не показывались взрослым нарам, потому что гнев и горе царевны Араньяни сделали воду горькой, а землю сухой, и мы боялись ее – но нара сказал, что царевна давным-давно не злится на юного Царя Трав, что она больше не горюет о том, что вернулся он, а не Царь Лесов, и теперь вода как прежде сладкая, а земля плодородная. И тогда Арама согласился пойти с ним, как Арана ходит теперь с Нараной. Арама был храбрым аранарой. Маленькая нара, запомни, это очень важно – быть храброй. Стать сильнее и помнить больше можно только тогда, когда ты ходишь везде-везде и дружишь со всеми вокруг. Когда нара уходил, аранары собрали все свои цветы, сплели из них венок и подарили их наре, чтобы он никогда не забывал о своих друзьях. Нара и Арама много-много ходили по ване и даже забирались в валуку. Нары, маленькие и большие, с удивлением и радостью встречали Араму, и Сумеру начало вспоминать аранар. Арана тоже помогала: многих аранар вывела к нарам именно она, доверившись Араме и наре-сказочнику; Арана была очень рада вновь показаться Наране, и когда Нарана вспомнила Арану, она крепко-крепко ее обняла и пообещала больше не забывать. Нары стали вспоминать сказки аранар и узнавать новые, и аранары тоже стали узнавать сказки нар; и нара с Арамой, как нара и обещал, записали все-все-все сказки, какие аранары им рассказали. Нара помнил столько же, сколько сама вана. Но однажды… ...однажды с острова пришли новости о том, что мама нары сильно заболела. Он попрощался с Арамой и вернулся домой, и долгое время Арама и аранары его не видели. Потом нара вернулся, но больше он не рассказывал сказки и едва слушал сказки аранар. Он сказал, что его мама вернулась в Сарву. Нары не такие, как аранары. Для аранар нет ничего важнее воспоминаний, они наша сила и жизнь; и раз в Сарве живут все-все-все воспоминания на свете, аранары знают, что, как только мы вернемся в Сарву, мы все встретимся вновь. Наши воспоминания станут едиными. Но у нар по-другому. Жизнь нар гораздо сложнее, и они не умеют передавать друг другу воспоминания, как мы, и они не знают, что ждет их, когда они вернутся в Сарву. Поэтому возвращение для них – это прощание навсегда. Нара стал очень грустный. Он тосковал по маме, по апнаре, который так ни разу и не возвращался в вану, поссорившись с Царем Трав, и даже Арама не мог его утешить. Аранары тосковали вместе со своим другом, и как назло к тому времени Марана вновь начал разрастаться по ване и валуке, и по земле снова стало больно ходить. И однажды нара ушел один. Солнце взошло и село раз, два, три, а он никак не возвращался; в Сумеру вернулся апнара, и Арама, боясь за своего друга, разыскал апнару и попросил помочь: апнара был очень сильным нарой, вода слушалась его, как свое дитя, и Арама знал, что вдвоем они смогут противостоять даже разросшемуся везде и всюду Маране. Они отправились в путь. ...они нашли нару. Марана забрал его. У нары не было Глаза Бога и он не умел колдовать, как апнара. Он был обычным нарой, и, как и многих нар до него, Марана пожрал его красными цветами на бурых стеблях. Царь Трав, пришедший за Арамой и апнарой, вернул воспоминания нары, чтобы он смог попрощаться со своими друзьями, и после этого нара ушел в Сарву насовсем. Тогда апнара взял венок нары и попросил помощи Арамы, и вдвоем они пошли искать по всей ване цветы Мараны. Апнара и Арама без устали сражались с Мараной каждый раз, как находили места, где он пророс, но Марана разрастался все больше и больше – даже Ашваттха, древнее дерево Васара, пала под его натиском. Тогда Арама собрал воспоминания Ашваттхи и стал самым сильным аранарой, и вместе с апнарой они пошли в свой последний путь вдвоем; они добрались до старой Ванараны, той, где мы жили до того, как Марана поглотил все вокруг, и спустились глубоко-глубоко вниз. Там они победили Марану. После этого апнара заколдовал всю вану, чтобы Марана больше не смог ей навредить, а Арама стал семечком, и из него выросла новая Ашваттха. С тех пор и нары, и аранары помнят нару из грозового края и апнару, потому что они вернули аранар к нарам и защитили наш дом. ...Арана замолчала. Лайла сидела, прижавшись к папиной руке и стеклянными глазами уставившись в деревянный пол. Косма отрешенно погладил дочь по голове. Тигнари, весь рассказ неотрывно смотревший на аранару, отвел взгляд. Странник только грустно улыбнулся. – Не грусти, маленькая нара, – Арана осторожно тронула лапкой замершую девочку, – для вас уход в Сарву – это прощание, но лес будет помнить все, а если забудет лес, то запомнит земля, а если забудет земля – то Сарва точно ничего не забудет. Лес помнит нару. Земля помнит нару. Сарва тоже помнит нару. И все нары в Сумеру помнят его. Его никогда не забудут, потому что он вернул аранар и нар друг другу, и его сказки будут делать тех аранар, что появятся в будущем, сильнее, а нар – умнее. – Ты сказала, что Марана вернулся, – прошептала, потерев нос, Лайла, – значит, нара и Арама погибли зря? – Ничего не было зря, – возразила аранара, – миру не вспоминать о смерти десять лет гораздо хуже, чем забыть навсегда, но и гораздо лучше, чем эти же десять лет помнить о ней. Лесу легче дышать, если он не помнит о Маране. И всем, кто в нем живет, тоже. – То, насколько жизнь Лесного Дозора стала легче в эти десять лет, не выразить словами, – подтвердил Тигнари, – из-за того, что Увядание, судя по всему, окончательно уничтожить не вышло, кажется, что все было впустую, но это не так. Десять лет передышки – это огромный срок. Это десять лет спокойных путешествий по лесу. Десять лет безбоязненных исследований флоры и фауны. Десять лет без постоянных случаев схождения ученых и студентов Академии с ума из-за Порчи в артериях земли. А для больных элеазаром десять лет – это дополнительные годы жизни, от четверти до трети предрекаемого им среднего срока; многие больные элеазаром дети смогли вырасти в подростков и даже взрослых без болей, вечных походов к лекарям и постоянных приемов лекарств. Это были десять лет обычной, как у здоровых людей, юности. Арама и Кевин совершили подвиг, достойный архонтов, а благодаря- Тигнари оборвался на полуслове и застыл, подняв руки в немой просьбе тишины. Все замерли. Странник моментально напрягся. Лесной Страж застыл статуей, смотрел невидящим взглядом в пустоту перед собой и так резко замолк, даже задержал дыхание – он вслушивался, догадался электромант. Но уши не двигались. Звук шел не с улицы и не из дома, но парень кого-то точно слушал. Кто-то вызвал его по телепатии? Дело было дрянь, если да. Телепатией владели только архонты, боги и иже с ними, и если до Тигнари зачем-то понадобилось так экстренно докричаться кому-то подобному, а скорее всего – Подснежнику или Кусанали, то… Тигнари дергано вдохнул. Одними губами что-то прошептал – «понял», если Странник верно увидел. Выдохнул. Медленно опустил руки. – Увядание вернулось, – сдавленно прошептал он, – они нашли Коллеи в эпицентре Зоны.