Люми-Люмичурл, часть 2

– ...после этого Зео позвала меня и показала на вот это, – Странник ткнул пальцем на черный контур, не касаясь холста, – в честь чего и было решено созвать общий сбор. Конец. Ответом ему стала встревоженная тишина. Только Сакура озадаченно поджала губы. Собравшиеся всей толпой в гостевом домике, отданном Иден и Элли, и потому забившие крохотное пространство, как кильки банку, Бегущине уставились на незавершенную картину. Странник и Зео стояли по бокам мольберта, Фишль и Оза посадили на стул, развернутый от стола лицом в зал, Лайлу сдали с рук на руки Кальпасу, примостившемуся у ножки двуспальной кровати; саму кровать оккупировали Элли, Иден, Сакура и Рин, Адам привалился плечами к стене, скрестив руки на груди, а Лайл примостился на бортике у Кальпаса за спиной. Сощуренные глаза Палача вместо нормальной зелени мерцали огненной краснотой. – Странник, не поверишь, я тоже ничего не вижу, – мрачно хмыкнул мужчина, моргнув и вернувшись к обычному зрению. – То есть вообще никто из нас ничего на Лайле не видит? – уточнил юноша. Народ вразнобой закивал. – Есть два предположения! – пощелкал пальцами Лайл, привлекая внимание. – Слушаю. – Предположение номер раз: Порчу на Лайле, или какую-то производную Порчи, почувствовать могут только люди с дендро Глазом, – парень поднял полусогнутые руки со сжатыми кулаками и отогнул указательный палец на левой, – никто из нас здесь не дендро, поэтому никто почувствовать ничего не может. – Тогда бы Порчу ощутил Косма, – помотал головой Адам, – но, как я понял, до сегодняшнего дня он об этом даже не подозревал? – Мне он ничего не говорил, так что да, – подтвердила Зео. – Именно тут в дело вступает предположение номер два! – пианист отогнул указательный палец на правой руке, – проблему с Лайлой не видим конкретно мы. Посудите сами: никто из здесь присутствующих ничего не ощущает, но стоит Лайлу увидеть стороннему наблюдателю, как он тут же замечает, что что-то не так! Господин Тигнари учуял элеазар, госпожа Арана почувствовала остатки Порчи, но при этом Странник, по идее обладающий куда большей чувствительностью к элементам, чем господин Тигнари, ничего не ощутил. Дело точно не в природной чувствительности. Дело в том, кто смотрит. Счастье мое, в Бездне есть кто-нибудь, накладывающий точечный отвод глаз? – На моем направлении нет предметов по Бездне, Лайл, – пожал плечами Адам, – Сакура? Кальпас? Странник? Вы что-нибудь слышали о подобных существах? Сакура в задумчивости постучала пальцами по локтю. Кальпас неопределенно хмыкнул, опустив взгляд в пол. Сидевшая у него в ногах Лайла с надеждой подняла глаза на инадзумца. Странник чуть сощурился. – Идея имеет место быть, – протянул Палач, неторопливо чеканя каждое слово, – малой, возможно, на верном пути. То, что мы ничего не видим, а вот чужаки видят, всегда может оказаться просто совпадением, а может и действительно закономерностью. – Зео же услышала, – возразила Сакура. – Об этом же думаю, – кивнул мужчина, – но тогда получается... Он вскинул руки в жесте призыва к тишине. Прикрыл глаза. Несколько секунд посидел, не шевелясь, под пристальными взглядами всех остальных. – Так. Эту дрянь не видно в стихийном зрении, но видно любыми другими способами, – резюмировал он, – Тигнари ее унюхал. Зео ее услышала. Причем неосознанно. – Прячется, когда на нее намеренно смотрят, но не успевает среагировать на пассивные восприятия? – подхватила кицуне. – Походу. Странник, что-нибудь вспомнил? Странник медленно покачал головой. – Сходу ничего подобного в памяти не всплывает, – цокнул он языком. – Ты в Бездне просидел больше, чем мы все живем, – раздраженно сощурился Кальпас, – ты же не Подснежник, чтобы ничего вокруг не видеть. Быть не может, что ни разу не напоролся на похожую дрянь. Думай активнее. – Если я попрошу тебя назвать все виды фонтейнских птиц, ты мне их назовешь? – огрызнулся юноша. – Я тебе орнитолог, что ли? – А я тебе бездновед? – Ребята, не при Лайле! – осадила их Элли. Спорщики моментально пристыженно затихли. Посмотрели на девочку. Та расстроенно хмурилась. – Погорячился. Извиняюсь, – прочистил горло Кальпас. Лайла недовольно фыркнула и скуксилась. – Все сегодня ругаются, – буркнула глухо она, – то папа с господином Тигнари, то ты с дядей Странником. – Такие вот мы сегодня. Ругательные, – виновато вздохнул юноша, – прости. Мы так больше не будем. – Честное геройское? – недоверчиво покосилась на него исподлобья малышка. – Честное геройское от меня, – ухмыльнулся над ней Палач. – Честное геройское дать не могу, но вот честное предвестничье – да, – Странник в подтверждение своих слов опустился перед ней на колени и протянул руку с оттопыренным мизинцем. Лайла посмотрела на руку, на электроманта, посветлела и, улыбнувшись, пожала его мизинец своим. – Все. Теперь, если мы с Палачом начнем ругаться, по закону ты имеешь полное право оставить меня на льду, чтобы мне отморозило руку и язык, – торжественно заявил юноша, поднимаясь на ноги и возвращаясь на свой пост у мольберта. – Снежнянские дети и их присказки... – протянула Сакура, – обещают то язык отморозить, то покусать и кирпичом побить... – Не они такие, жизнь такая, – пожал плечами Странник. Старшая кицуне понимающе хмыкнула. – Возвращаясь к теме. Я поддерживаю Кальпаса, – она подтянула одну ногу к себе, согнув в колене и положив на другую, – из всех нас чаще и дольше всего в Бездне бываешь именно ты. Если мы дадим тебе побольше времени подумать, ты попробуешь вспомнить что-нибудь подходящее? Юноша в задумчивости пожевал губу. – Мысль дельная. Результат не обещаю, – вынес вердикт он, – а теперь тишина, господин думать изволит. С этими словами он отошел к стене за мольбертом, опустил голову, сцепил пальцы в замок, подперев указательными и средними подбородок, и закрыл глаза. Думаем, думаем, думаем... За то время, которое он и те редкие несчастные, которых определили в его отряд, провели в Бездне, им встретилось немалое количество тварей всех мастей и степеней разумности. Какое-то существо, способное избегать прямого элементального обнаружения, но не умевшее блокировать пассивные способности вроде лисьего нюха Тигнари или синестезии Зео... нет. Нет, что-то тут было не то. С этим предположением что-то было не то. Разбираем по кусочкам, решил Странник. Пункт первый. Нюх Тигнари. Что могло быть не то с нюхом Тигнари? Тот факт, что полу-кицуне Сакура и Рин ничего не почуяли. Они провели с Лайлой достаточно времени, чтобы сто раз унюхать на ней Порчу – запах у нее был крайне характерный, мерзко-горелый с периодически проскакивавшим приторным гнилым душком, и ее можно было легко ощутить, даже не зная, что именно ты почувствовал. Но ни Сакура, ни Рин ни на какую вонь ни разу не пожаловались. Валука шуна почуял, а кицуне-полукровки – нет. Всегда, конечно, оставался вариант, что их подвела их полукровность, да и жизнь в огромном городе вроде Фонтейна тонкости нюха не способствовала, но все же... Странно. Пункт второй. Синестезия Зео. Ее способность слышать стихии людей. Почему Зео не услышала Порчу в Лайле еще в Натлане? Общий пиро-фон, заглушавший все остальные стихии, отпадал сразу: Пепельное Море, конечно, заслуженно считалось крайне агрессивной зоной пиро-удушья, но к огненному фону спустя буквально несколько дней жизни вырабатывалась какая-никакая, но привычка, да и Зео во все остальные разы, которые гостила у брата и племянницы, всегда преспокойно писала картины на слух. Фоновая стихия ее творчеству не мешалась. Но Зео услышала Порчу только в Сумеру, причем только когда намеренно села рисовать... ...интересно. Очень интересно... В голове чесалась неоформленная мысль, которую Странник никак не мог зацепить. Давай, голова, думай... что-то было общего во всем этом. Что-то сходилось. Какая-то нить тянулась сквозь все нестыковки и непонятные моменты, что-то все это – и различия в восприятии Тигнари и сестер, и «включившийся» слух Зео, и даже его собственная неспособность что-либо разглядеть в стихийном зрении – соединяло. Вот только что? Тигнари учуял, а сестры нет. Тигнари – валука шуна, сестры – полукровки-кицуне. Но сестры более чем в полтора раза его старше и опытнее, а Сакура еще и героиня, и она много полагается на свое чутье во время работы. Тигнари в Сумеру, а сестры нет, и проблемы с Лайлой почувствовали только сумерийцы- Нет. Стоять. Стоять! Есть контакт! Не сумерийцы, а в Сумеру – Зео тоже услышала Порчу, но именно что в Сумеру. Проблема была не в том, кто искал, а в том, где ищущие находились! Что бы ни прицепилось к Лайле, оно, скорее всего, осталось в Натлане, даже, наверно, в Пепельном Море, потому что где еще обитать всякой пакости, если не в зоне пиро-удушья, где ничего не могло выжить. И силы этого чего-то слабели от расстояния, поэтому в Сумеру его начали чуять все кому не лень! ...но тогда оставался открытым вопрос, почему Странник не видел ни следа Порчи на ауре девочки. Если бы приклеившаяся к малышке дрянь действительно теряла силы в зависимости от того, как далеко ее жертва ушла, то электромант бы первее всех почуял неладное – а он, наоборот, упорно оставался последним, не засекшим остатки силы Бездны на своей подопечной. Да что такое... – Странник, прием! Палач вызывает Странника! Юноша вздрогнул и распахнул глаза. – Тут ребенок выдал мысль, – Кальпас убрал с чужого плеча руку и кивнул в сторону Фишль, сидевшей на стуле так прямо, словно с нее парадный портрет собирались рисовать, – Оз, повторишь, что твоя хозяйка сказала? Только по-человечески? Странник на последнее замечание хмыкнул и легонько ткнул носком сандалии Палача в ногу. Палач обернулся и возмущенно сощурился, но в ответ на это инадзумец только невпечатленно вскинул брови, мол, серьезно, Кальпас? Ты только что прилюдно раскритиковал чей-то абсолютно литературный, совершенно лишенный грубых слов и обсценной лексики язык, и еще возмущаешься, что тебя за это – совсем несильно, стоило заметить – ткнули ногой? Серьезно? – Mein Fraulein сказала, что нужно дождаться солнечный луч на северных ветрах, и он расскажет нам правду, – каркнул важно ворон. Наш человек, с ехидным довольством заметил Странник и, поймав взгляд птицы на себе, одобрительно ухмыльнулся. – Оз! – смутилась девушка, – тебя же попросили... – Вы изъясняетесь самым обыкновенным общетейватским языком, Mein Fraulein, – в низком голосе фамильяра послышалась довольная улыбка, – мне не было нужды что-либо переводить. Из компании послышался сдавленный смешок. Кальпас молча поднял руки, сдаваясь, и пристыженно произнес «Прошу прощения»; Фишль быстро кивнула, и мужчина с выдохом облегчения опустил руки. – Солнечный луч в северных ветрах, – задумчиво повторила Сакура, – солнечный... луч... – Когда принцесса- когда я говорю о солнце, – запнулась Фишль и испуганно огляделась, но, не увидев осуждения во взглядах, только любопытство, выдохнула, собралась с мыслями и продолжила, – когда я говорю о солнце, я говорю о Бездне. Мне неведомо, отчего Бездна назвалась солнцем, если нет в ней ни тепла, ни света, если сила ее течет густым мраком, отравляя, искажая и сжигая все, к чему только притронется... но солнце в моих речах – Бездна. А солнечный лучик – должно быть, ее дитя. Но большего мне самой знать не дано. Бегущие озадаченно переглянулись меж собой, явно задавая одним и тем же вопросом – к ним придет чудовище из Бездны? Да еще и мирное? Да еще и способное дать ответ на вопрос, что случилось с малышкой? В какую безумную параллельную вселенную они все угодили, если Бездна начала им помогать? Или на Гандхарву сегодня нападут, и в процессе боя удастся выяснить, какая дрянь прицепилась к Лайле? Или как? Что вообще происходило, во имя Семерых? ...а Странник понял. В честь чего он со страдальческим стоном шлепнул себя по лицу. – Странник? – настороженно позвала его Иден, – ты понял, о чем Фишль говорила? – Понял, – кивнул он, – а еще я понял, что у меня поехал блок памяти, и Тигнари ошибся – на металлолом нужно сдавать не Косму, на металлолом нужно сдавать меня. Юноша с силой потер лоб и выпрямился, отняв руки от лица. – Я знаю, про кого Фишль говорила, – повторил электромант под всеобщие непонимающие, но заинтересованные взгляды, – я же сам ставил на то, что именно она и откликнется. Сам позвал и сам забыл, просто молодец. Фишль, Оз, спасибо! Отменяем мозговой штурм, господа, где-то в течение этого дня к нам прибудет настоящий эксперт по Бездне, ее и спросим. – Прошу прощения за то, что встреваю, – подала голос второй раз за весь разговор Рин, – но можешь рассказать поподробнее о том, кого мы ждем в гости? Для непосвященной гражданской? – Присоединяемся к непосвященным гражданским! – отозвался Лайл. Адам и остальные Бегущие закивали вразнобой. А полсекунды спустя над головой пианиста, буквально только что поддержавшего просьбу младшей кицуне рассказать поподробнее о незнакомой гостье, как зажглась лампочка; парень вскинулся, коротко ахнув, подался вперед, упершись руками в бортик кровати, во все глаза уставился на Странника и неверяще прошептал: – Подождите, вы же не... вы говорите о ней?! – О ней самой, о ком же еще, – усмехнулся понимающе юноша, – ты знаешь другого мирного безднянина? – Тогда я пошел!!! – в мгновение ока Лайл соскочил с подлокотника на пол; в его бледно-зеленых глазах полыхнула маниакальная смесь смертельного испуга и детской радости, и электромант почти вживую услышал тиканье часов в чужой голове, – я помчался!!! Я полетел!!! Мне нужно успеть кое-что сделать, и под «кое-что» я имею в виду целый список дел! Я был очень рад познакомиться с вами, мадмуазель Фишль, месье Оз! Засим откланиваюсь! Он быстро поцеловал Адама, шлепнулся на одно колено и порывисто обнял потянувшуюся к нему Лайлу, вскочил обратно на ноги, отсалютовал взрослым, за полсекунды оказался в дверном проеме, где затормозил и развернулся лицом к компании; после чего он заложил одну руку за спину, а другую отвел в сторону и, обворожительно улыбнувшись, театрально поклонился – и вымелся прочь. Проводившая своего юного концертмейстера Иден с теплой улыбкой покачала головой. Кальпас только беззлобно цокнул языком. Фишль и Оз ошарашенно по очереди моргнули. – ...господин Странник, – медленно выдавил из себя ворон, – прошу прощения за возможную бестактность, но... куда господин Лайл так спешно направился? Кого мы ожидаем? – Лайл побежал подарки своей родне закупать, – пояснил юноша, – родни у него много, подарков тоже нужно много. Все за один день он явно не купит, но какая-то часть списка к вечеру у него будет. – Если не купит сразу, то договорится о поставке, – мягко улыбнулся, хмыкнув, Адам, – бедные здешние торговцы. Они оглянуться не успеют, как продадут ему весь свой товар по себестоимости. – Господин Лайл так хорошо умеет торговаться? – удивился Оз. – Лайл так хорошо умеет болтать, – гордо ухмыльнулся краем губ парень, – и все производные от этого умения ему тоже даются легко. Забалтывать, отвлекать внимание на себя, торговаться, утешать, доносить до собеседника, насколько тот неправ, писать деловые письма... Ворон, впечатлившись обширностью чужого послужного списка, угукнул. – Еще бы он научился писать обычные письма, – усмехнулся электромант. – Шестой язык любви, – пожал плечами, не возражая, Адам, – говорить с тобой в письменной речи точно так же, как и в устной. То есть с восторженными криками и без единого знака препинания. Странник фыркнул. – Отвечая на вопрос Рин и Оза о том, кого мы ждем... – он неторопливо окинул взглядом затаивший дыхание народ, выжидая драматичную паузу, – о, мы ждем совершенно необыкновенную личность. Она – оживший ночной кошмар, не боящийся ветвей священного серебряного древа и не уходящий с рассветом. Пепел пожара двух миров – и говорят, что тот, кто посмотрит ей в глаза, увидит побоище, из которого она родилась. Роковая Луна. Коса Астарот. – Ты мне ребенка на кой черт напугал, Сказитель, я что Косме про новые кошмары у мелочи сказать должен? – Кальпас недовольно показал рукой на вжавшуюся в него и закрывшуюся его руками, как крестообразным щитом, Лайлу. – Много я читала книг, и оттого знаю я – не назовут хорошего человека чужим оружием, – Фишль зябко поежилась; Оз поднырнул головой ей под подбородок и успокаивающе заурчал, и девушка отрешенно погладила ворона, – так ли нужно пускать ее к Лайле? Не придет ли вместо помощи беда? – Дети при родителях ведут себя хорошо, – якобы невпопад, судя по недоумению в чужих глазах, ответил Странник, – а с нами ее отец. Худшее, что она нам сделает – это морально задавит нас под плинтус фактом своего присутствия. Хотя учитывая, что это умение есть одна из ее визитных карточек... Он диссонирующе-беззаботно пожал плечами. – Ее... отец?.. – ощутимо напрягся Оз, – но ни я, ни Mein Fraulein не почувствовали присутствия в Гандхарве существа из Бездны. Кто вообще может быть родителем подобного... создания? Мог бы и сказать «чудовища», мысленно развеселился Странник, она бы не обиделась. Может быть, даже порадовалась. Хотя, скорее всего, ей было бы глубоко все равно – за четыреста с чем-то лет ее уже столько раз какими только словами ни приласкали... Зато родители в ней души не чаяли. Но действительно, кто мог быть родителем мимика Бездны? – Наш драгоценный Дендро Архонт, Подснежник-Некромант, – просто ответил юноша, наслаждаясь вытянувшимися лицами мондштадтцев, – кто же еще? *** На Гандхарву опускался вечер. Даже, наверно, не то чтобы вечер. Скорее просто сумерки. Странник сидел на краю дороги, свесив ноги в пропасть. В лесу щебетали, откликаясь друг дружке звонкими нежными трелями, вечерние птицы. Шебуршались в траве выползавшие из нор ночные зверьки. Если бы Странник прислушался, он бы, наверно, даже услышал текшую внизу реку. В деревне зажигались огни; мимо сидевшего на краю обрыва юноши несколько раз прошли возвращавшиеся дозорные, но, к счастью, никто не остановился ради того, чтобы участливо спросить, не нужна ли гостю помощь и все ли в порядке. Плюсы того, что все знают о твоем умении летать. Остаток дня, ко всеобщему облегчению, прошел без всяких эксцессов. Бегущие вели себя как хорошие и совершенно не бешеные фонтейнцы, из Гандхарвы не уходили и Тигнари лишних хлопот не доставляли. Иден героически решила, что акклиматизация и то, как ее укачало в дороге, не остановят ее и не испортят ее однодневный отпуск (ей, как и Лайлу с Адамом, как и Кальпасу и Сакурой, уже завтра нужно было возвращаться в Фонтейн – противная вечная занятость, когда ты чуть ли не главная знаменитость нации или ее герой), сцапала жену под локоть и отправилась исследовать Гандхарву, а особенно местную кухню и прилавки. Элли не возражала. Сакура и Рин устроили соревнование «кто залезет на более высокую ветку» – с разрешения Лесного Стража, конечно же; он же показал им на нужную ветку, на которую сам периодически забирался, чтобы осмотреть окрестности или просто со скуки, и сестры, благодарно кивнув и заверив, что нет, они точно не собираются падать, они такие же полузвери и так же прекрасно лазают, а Сакура еще и героиня, то есть тренированный атлет, умчались на верхнюю окраину деревни играть в лисьи догонялки. Кальпаса, к его величайшему неудовольствию, оставили на земле. Кальпас глубоко оскорбился и ушел к Зео, сидеть с Лайлой, Озом и Фишль и наблюдать возобновившийся творческий процесс. Где-то полтора часа спустя после всеобщего сбора вернулся Косма. Странник тогда из интереса – и в качестве медиатора, что уж греха таить; он был уверен, что, оставь он этих двоих без присмотра, валука шуна и вишап точно перегрызутся – прошествовал вместе с ним в хижину главы Дозора. Когда Косма без единого слова вывалил из карманного измерения Тигнари на стол целую гору лотосов, инадзумец не смог сдержать восхищенного смешка при виде того, как брови валука шуны полезли на лоб. – Я, конечно, говорил, что у меня лотосов будет столько, что я ими торговать смогу, – присвистнул дозорный, – но не в буквальном смысле же! Ты мне все поля ободрал? – Половину, – сухо ответил Косма. Сбоку фыркнул Подснежник. Раненый архонт сидел на кровати; уговоры лечь ни к чему не привели, Подснежник намертво уперся, что ему и так хорошо, а кровать пускай занимает Коллеи, ей важнее. К чужой чести, на этот раз его упертость имела смысл. Правда, Снежка все равно клонило в сон от истощения и побочных эффектов полу-насильно влитого в него варева, поэтому архонт нашел компромисс – у того края, у которого он сидел, он наскоро наколдовал простенькую дендро-колонну и прислонился к ней головой. По его заверениям, ему так было удобно. Было бы еще удобнее, если бы его отпустили поспать на какой-нибудь неприметной ветке, но тут уже уперся Тигнари. Лайл бегал по деревне и о чем-то со всеми торговцами, каких мог найти, договаривался. Наверно, о доставках крупных партий всякого разного добра. Или выяснял, где можно было добыть какой-то редкий товар; когда Странник в один момент подошел послушать, о чем пианист так активно расспрашивал седого смуглого караванщика, остановившегося в Гандхарве, он обнаружил себя прямо посреди разговора о редких растительных ядах. Старик-пустынник с удивлением и уважением смотрел на не затыкавшегося иностранного юношу, иногда поддакивая, пока Лайл воодушевленно рассказывал ему о том, как он с одной из своих сестер несколько лет назад извел на эксперименты целый ящик белладонны. Пианист клялся чуть ли не самим собой и всей своей отсутствовавшей родней до седьмого колена, что ни одна живая душа при экспериментах не пострадала. Ну, разве что их с сестренкой души чуть не покинули их бренные тела, когда они увидели, как один из их братьев по неосторожности взял оставленную на столе склянку, поднес к носу и попытался понюхать – пришлось напугать его криками о том, что да кто ж так делает, кто ж так нюхает, не так надо нюхать, чтобы мальчишка, вздрогнув, поставил стекляшку на место и не надышался по неосторожности страшной сестренкиной мешанины. Слава Семерым, обошлось. – Хороша у тебя сестра, – одобрительно ухмыльнулся старик, – такой талант в городских стенах пропадает, ай, зря, зря... ее бы да к нам – любая бригада за такую девчонку всех своих вьючных яков бы отдала. Смотри, сынок, как сделаем: мне твоей сестренке пока что дать нечего, но я иду в Караван-рибат, а там у меня есть друг один, а у того друга еще один друг, и вот этот друг уже по пустынным животным спец. Спрошу у него, не найдет ли он тебе яд священного скорпиона. Только стоит один такой бутылек, как сто бутыльков обычного скорпионьего яда – но тут уж прости, сынок, священный скорпион – это тебе не обычный. На того не каждая бригада охотиться пойдет. – О деньгах не беспокойтесь, месье! – поспешил заверить его Лайл, – мне хватит средств расплатиться. ...на окраине деревни лениво перегавкивались собаки. За спиной тихо зашуршало. – ...Странник? Юноша рывком развернулся. Позади него стоял – только-только телепортированный сюда, даже искорки заклинания еще не успели потухнуть, – приоткрыв рот и осоловело моргая, словно не веря, что ему не привиделось, виновник сегодняшнего налета бешеных фонтейнцев собственной персоной. – Странник приветствует Избавителя! – рассмеялся, оскалившись и раскрыв руки, инадзумец, – а я уж успел подумать, что великий профессор фундаментальной элементалистики и сильнейший человеческий маг истории сочтет ниже своего достоинства посещение сей скромной обители! Кевин прыснул, тепло сощурившись, покачал головой и подошел к другу. От электроманта не укрылось то, каким усталым мужчина выглядел. Далеко не таким изможденным, каким его засняли газетчики сразу после второго нападения Бездны, конечно, без кругов под глазами и слегка расфокусированного взгляда человека, который мыслями был где-то определенно не здесь – нет, сейчас гидромант выглядел на порядок приличнее, чем тогда, но... Но он опустился на край дороги рядом с юношей, расправив подол профессорского плаща с вышитой эмблемой Спантамада, сгорбился, зажмурился на долгую секунду и с тихим выдохом открыл глаза, уставившись в укрытую прозрачными августовскими сумерками низину и темную ленту реки. Еще какое-то короткое время он просто молча посидел, бездумно таращась вперед и глубоко размеренно дыша. – Мы с госпожой Младшей Властительницей проверили печати. Мы обнаружили еще несколько очагов Увядания; пришлось помотаться по всем джунглям, поскольку очаги разбросало кого куда, а два из них и вовсе спрятались в пустыне, но мы очистили их. Никогда не перестану благодарить все на свете за то, что леди Кусанали умеет телепортироваться, как архонты, – он с силой неторопливо потер сгибы плеч и шею, а затем сложил руки на колени и обернулся на Странника, по-птичьи склонив голову на бок, – откуда ты здесь? – Из Натлана, – повторил его жест юноша. Кевин фыркнул. Странник довольно ухмыльнулся и выпрямился. – Фишль, Оз, Коллеи и Подснежник в порядке? Инадзумец многозначительно поджал губы и опустил взгляд. Теплая улыбка на чужом лице растаяла; мужчина встревоженно нахмурился. – Все живы, – поспешил заверить его юноша, – это одна из двух хороших новостей за сегодня. Вторая в том, что у Фишль колоссальный уровень сил для обычного человека, учить ее будет одно удовольствие. Я ее забираю. В остальном все очень сильно оставляет желать лучшего. У Коллеи почти восстановился энергетический баланс в теле, но она все еще без сознания, и, похоже, пролежит так до следующего дня. Фишль гораздо более зашуганная, чем я думал. Ее электромантия, в отличие от ее Глаза Бога – как я понял, своей стихией до нынешнего момента она в бою владела отлично – ей совершенно не подчиняется. Не думал, что скажу это хоть однажды, но у девочки сил для ее нынешнего уровня контроля над ними просто-напросто слишком много, ребенок как будто физически не способен говорить не пророчествами. С ней всегда такое было? Кевин сцепил руки в замок и приложил к подбородку. – Насколько мне известно, нет, – осторожно возразил он, вспоминая, – ...точно нет. В Мондштадте Фишль спокойно общалась со своими друзьями; в моем присутствии она говорила пророчествами только два раза, и между этими разами прошло достаточно времени – несколько недель. Ты уверен, что ты не перепутал предсказания с ее обычной речью? – Еще одно неуважение к моей невероятной интуиции или просто общее сомнение в моей правоте – и я тебя отсюда спихиваю, – пригрозил Странник, сначала ткнув пальцем в грудь профессору, а потом показав на дно расселины; Кевин, наглец, совершенно не устрашился и только невесело улыбнулся краем губ, – я не мог перепутать. Она говорила о том, о чем я не то чтобы знал, но в чем был почти абсолютно уверен, и я также абсолютно, на сотню процентов уверен, что она об этом заранее знать не могла. – Конкретно? – Я позвал Арлекино. Точнее, я позвал Астарот, но Астарот сейчас явно занята, а когда она занята, но дело срочное, она обычно присылает Арлекино. И Фишль в один момент сказала, что нам нужно дождаться солнечный лучик на северных ветрах, а поскольку солнце у нее в предсказаниях означает Бездну, то кого еще она могла иметь в виду? Кевин нечитаемо уставился на электроманта. – А что за ситуация потребовала вмешательства леди Астарот? – медленно произнес мужчина. – У нас Подснежник решил, что он туберкулезник, и начал кашлять Порчей, – обманчиво-беззаботно пожал плечами Странник; от одного воспоминания о захлебывающемся кашле и склизких черных пятнах вперемешку со слюной на чужих ладонях его мелко передернуло, – а потом отказался от лекарства Тигнари, потому что, видите ли, если Увядание вернулось, то скоро у Тигнари пойдет поток больных, и ему нужно экономить ингредиенты и не тратить их на тех, кто способен регенерировать сам. Открою тайну: сейчас сезон цветения лотосов, и для Тигнари их сегодня набрали столько, что он ими торговать может. Его цитата. Чтобы убедить Подснежника не дурить, я пригрозился нажаловаться его жене и совершенно случайно, вот совсем не нарочно активировал Шиваду, которую достал для убедительности. Поэтому Астарот услышала, что ее ненаглядный супруг играет в великомученика, и послала по его душу дочь. Взгляд гидроманта в тот же миг заметно помрачнел. Мужчина шумно выдохнул носом, отвернулся и с силой потер пальцами лоб, зажмурившись. То же самое, молча согласился Странник. – Где он сейчас? – прошептал Кевин, невидяще уставившись куда-то вниз и вдаль, в тянувшуюся на юго-восток низину. – У Тигнари, – ответил инадзумец и тут же добавил, – предполагаю, что спит. Он с самого прихода выглядел очень не очень, а потом, когда, видимо, адреналин схлынул и влитое в него варево подействовало, ему совсем тоскливо стало. Кевин, уже было порывавшийся встать и пойти в хижину валука шуны, опустился обратно. – Тогда не стоит его тревожить, – тихо согласился он, – кашель Порчей... я не сомневался, что последствия рано или поздно проявятся, но чтобы... такие? Почему он не сказал мне, что его легкие так сильно пострадали? Неужели он все это время не чувствовал?.. Кевин замолк, все так же глядя в расселину. Несколько долгих секунд он сидел в полной тишине, а затем глухо рыкнул и вновь потер лоб. – Цветок, если я только узнаю, что ты от нас с леди Кусанали все это время скрывал, что твое состояние так сильно ухудшилось... – рассерженно прошептал гидромант. – Его пятно Порчи на груди расползлось, и я не удивлюсь, если вскоре браслетов ему перестанет хватать и он начнет заматывать запястья лентами, – без зазрения совести сдал бога Странник; мужчина на первых же словах рывком повернул голову на собеседника, и от смеси тревоги, удивления, понимания и стремительно разгоравшейся злости в чужих глазах юношу как обдало холодом, – ага. Ты знаешь, что произошло. Рассказывай. Кевин поглядел на него еще секунды две, а потом отрывисто кивнул, выпрямился и вытянул над пропастью руку; с пальцев соскочили бледно-голубые искорки – инадзумец удивленно вскинул брови; какой раз на его памяти Кевин использовал свою вторую стихию? Едва ли десятый, наверно, а то и того меньше, – и слились в единый комок света, который тут же развернулся в маленькую крио-печать, зависшую в паре дециметров перед чужой ладонью. Вспышка – и точно такая же печать загорелась под ними двумя, а по ее контуру взметнулся ввысь и тускло засиял полупрозрачный белый барьер, переливавшийся потоками энергии, текшими по нему, как пороша по снегу. Миг – и заклинание погасло, словно его никогда не колдовали. – Отвод глаз? – мрачно усмехнулся Странник и огляделся; хотя жизнь в Гандхарве не затихала полностью с заходом солнца, конкретно рядом с ними двумя никто не ходил и подслушивать не собирался. Впрочем, учитывая, что разговор касался Подснежника и того, что с ним на самом деле случилось во время второго нападения Бездны... Предосторожность не была лишней. – Полог тишины, – поправил гидромант. Юноша понимающе хмыкнул. В подобных ситуациях Кевин всегда использовал вторичную стихию вместо основной. Гидро повиновалось ему беспрекословно во всем, но только не в заклинаниях сокрытия – водные их вариации профессору так и не поддались. Но зато в пологи, отводы глаз и прочие заглушки всех мастей легко складывалось его крио, давнее благословение Царицы – заместо Глаза Бога, подарить мужчине который, призванный неисполнимым желанием, она себя заставить не смогла. Неудивительно, что пологи и обманки легче всего сплетались из крио, подумал Странник. Какова хозяйка, таков и дар. Астарот всегда феноменально притворялась тем, кем не была. Кевин огляделся стихийным зрением, удовлетворенно кивнул и моргнул. Потустороннее сапфировое сияние в глазах потухло. Он вновь пристально посмотрел на друга, должно быть, собираясь с мыслями. Выдохнул. В груди кольнуло очень нехорошее предчувствие. – Подснежник погиб во время нападения Бездны. ...его как ударили в солнечное сплетение. – Что?! – прохрипел юноша. Древесная кора больно врезалась в ладони. Подснежник погиб?! – Он исследовал зону вокруг купола Порчи над старым Мондштадтом, когда на него напали со спины, – голос Кевина звучал нечеловечески ровно и безэмоционально, и руки сжали ткань профессорской робы до белых костяшек, – это был Наместник. Гидро-Вестник, усиленный лично Принцем Бездны. Его больше нет. Принцем Бездны?! Это еще что за дрянь была?! – Подробности, – рыкнул Странник, – все. До единой. Кевин кивнул. *** ...когда гидромант наконец закончил пересказ событий, Странник сидел, держась одной рукой за голову и незряче таращась вперед себя; шляпа была на всякий случай убрана в карманное измерение, потому что когда Кевин дошел до того момента, когда он увидел обескрыленного Анемо Архонта, инадзумец слишком резко подался вперед, не поверив своим ушам, и шляпа чуть шлепнулась ему с головы на колени. Казус обстановку, конечно, разрядил, но головной убор все равно тут же был заброшен в пространственный карман, чтобы не мешался, не звенел и не пытался улететь в пропасть. Подснежник был убит, а его гнозис вырван, а потом Некроманта воскресила каким-то чудом временно пришедшая в сознание Блюстительница Небесного Порядка. Анемо Архонту выдрали крылья без возможности восстановления – порченные раны такого масштаба не регенерировались даже божественными силами. Потом Анемо Архонт пожертвовал Небесной Лирой и собственным, во имя всего святого, гнозисом, чтобы очистить Мондштадт от Порчи, выжегшей степи. На месте Древа Веннессы ничего не могло прорасти. Даже напитанные силой Кусанали саженцы загнивали спустя едва ли день. И все это меркло перед раскрытием того, что у Бездны, оказывается, все это время был Принц. Ч т о. Странник медленно-медленно схватился за голову второй рукой и сдавленно застонал. – Во что вы влипли... – прохрипел он, вцепившись пальцами в волосы, – во что вы все влипли... – В преддверие второго Катаклизма, – отрешенно предположил гидромант, – и ты, к твоему несчастью, влип с нами. Юноша сипло хихикнул. – И этот идиот жертвенный еще что-то возражал Тигнари, – он покачал головой, пусто улыбаясь, – Семеро, и этот идиот еще что-то возражал! Он умер! Умер, чтоб его Бездна еще раз проглотила и выплюнула! И он после этого имел наглость заявлять, что его лечить не нужно, экономьте ресурсы на тех, кому это правда надо! Идиот, ой-й, идиот... Электромант слабо рассмеялся и зажмурился. Взбесившееся электро впивалось в кожу иглами, а от анемо в голове царила неприятная расфокусирующая легкость. Подснежник умер. Подснежник. Умер. Весь Мондштадт чуть не умер. Анемо Архонт чуть не умер. У Бездны обнаружился Принц, существо, судя по пересказанным Кевином словам Подснежника, древнее самого Тейвата, и Принц захватил тело брата-близнеца Люмин, той девчонки с Пика Буревестника, спасшей Мондштадт от Ужаса Бури, который оказался зараженным Порчей Драконом Востока, и только у этой девчонки были силы по-настоящему противостоять Бездне, а Принц смог поработить точно такое же, как она, существо почти без вреда для себя, Семеро, что за чертовщина происходила?! Они что, правда наблюдали наступление второго Катаклизма?.. Стоять! Странник с силой выдохнул. Разжал пальцы. Опустил руки. Не паниковать и не изображать материнский пессимизм. Люмин была жива. Принца отбросили –неизвестно, надолго ли, но отбросили. Его носитель тоже еще был в сознании – Страннику очень хотелось надеяться, что за несколько недель, прошедших с нападения, парень не сдался окончательно. Подснежник был жив. Мондштадт был жив. И вообще, похоже, за ними всеми присматривала какая-то неизвестная, но определенно добрая сила, та самая, которая удержала мондштадтцев живыми до прибытия Кусанали. Все было очень плохо, но какая-то надежда все еще оставалась. У Тейвата были силы отбиться. Только Странник никак пока не мог на эти силы повлиять... ...ладно. Если он не мог повлиять на эти самые силы напрямую – он ни малейшего понятия не имел, как помочь Люмин восстановиться, лекарское дело и мозгоправство ему в жизни не давалось, и уж тем более он не смог бы отбить ее брата у поработившего его чудовища, – он должен был делать то, над чем у него оставался контроль. Обучить Фишль. Выяснить, что с Лайлой, и по необходимости это что-то обезвредить. Постучать Подснежнику по голове. Отлично. План был намечен. Живем. ...в голове ни с того ни с сего вспыхнула мысль, что кто-то вознамерился подкрасться к ним со спины. Странник насторожился, но не обернулся; чутье не вопило о приближавшейся опасности, да и движение он ощутил со стороны домов – значит, не чужак. Кто-то свой. А если свой... Юноша прислушался. Кто-то мягко, почти как дикий зверь, ступал по гигантскому стволу; на фоне общей вечерней тишины едва различимо выделялся редкий стук подошвы по древесной коре. Шаг, шаг; замереть. Чуть дальше этих шагов прозвучало еще несколько, а затем послышался и тут же прервался тоненький, тихий-тихий, на грани слышимости шепоток. Странник, все поняв, усилием воли задавил чуть было не сдавшую всю секретную операцию улыбку. Крадись, Мгновение. – ...ты упомянул, что забираешь Фишль. Я верно услышал? – нарушил молчание Кевин. – Забираю, – подтвердил Странник. Гидромант задумчиво хмыкнул. – Вы уже обсуждали это? Я привез Фишль в Сумеру не просто так; мы собирались зачислить ее в Академию, на что она дала свое согласие в Мондштадте. – А в Академии есть неизвестные мне электроманты, чтобы ребенка туда отдавать? – невпечатленно парировал юноша. – Нет, – профессор склонил голову к плечу, не став возражать, – однако решение о том, где ей обучаться, принимать должна сама Фишль. Долгосрочный переезд из Мондштадта сам по себе стал для нее большим стрессом; я не возьмусь предположить, как она отреагирует на столь резкое повторное изменение планов. Мы оба прекрасно понимаем, что передача ее под твое руководство означает, что ее сроки окончания обучения и возвращения домой, и без того бывшие довольно туманными, потеряют последние остатки определенности. По понятным причинам подобное… не является, скажем так, лучшим для Фишль вариантом развития событий. Странник... не мог не признать, что мужчина был прав. Электромант мог бы, конечно, возразить – уход из Сумеру вовсе не являлся обязательным, у него всегда имелся вариант поселиться в Академии на все то время, которое у него уйдет на обучение Фишль и Оза, ему было не впервой жить на одном месте по несколько лет; да и, ко всему прочему, в Сумеру находилась большая часть его друзей – Подснежник, Кевин, Кусанали, Тигнари с Сайно, еще несколько людей... да и за Коллеи нужен будет глаз да глаз, как только ее состояние неминуемо начнет ухудшаться. Но с другой стороны... С другой стороны, сколько Странник мог оставаться в нации мудрости? Если вернулось Увядание, если Орден Бездны в целом решил начать активнее подавать признаки жизни (лучше бы сгнил в своей Бездне, но нет; нет жизни, как говорится, в Пепельном Море), то Астарот в любой момент могла приказать ему возвращаться вместе со всем своим отрядом на сторожевой пост; у него в подчинении не состояло ни одного человека, все слухи о том, что провинившихся фатуйцев в качестве наказания отправляли к нему, нагло врали, Сказитель чисто из принципа не брал к себе смертных, людей включительно, так что как он мог потащить на самую границу Бездны необученную разведчицу Гильдии, да еще и подростка? В место, куда Фатуи назначали сугубо бессмертных существ, чтобы снизить влияние на них сломанного течения времени? Сказитель первым бы свернул шею тому, кто отправил бы Фишль в его лагерь. Электромант раздраженно поджал губы, коротко вздохнув. – Отдавать ее мне насовсем нельзя даже без учета моих тенденций сниматься с места в абсолютно случайный момент и уматывать куда глаза глядят, – с нескрываемым недовольством признал он, – учитывая, в какой заднице Тейват этим летом оказался, Астарот скоро может решить, что хватит с меня отпуска, взять меня метафорически за шкирку и кинуть обратно в Бездну. Фишль и Оза я с собой, ясное дело, не потащу. Меня на посту тоже некому заменить. Причина «у меня ученица-человек, которую во всем Тейвате чему-то толковому научить могу только я один», конечно, благородная, и Астарот меня поймет, но в Бездну все равно кинет. Наставничество наставничеством, а служба по расписанию. А если я сначала возьму Фишль и Оза себе, а потом снова сдам их каким-то непонятным профессорам Академии, у ребенка, учитывая ее отсутствующие способности переносить резкую кардинальную смену обстановки, такой стресс будет... у вас во всем здании приборы слетят из-за ее взбесившегося электро. А потом она снова начнет говорить только предсказаниями, как сейчас, и это явно не поднимет ее боевой дух, и привет, колесо Сансары набирает обороты и закатывает твою самооценку и ощущение контроля над своей жизнью в грязь! Кевин коротко кивнул. – Фишль необходима стабильная обстановка и окружение, чтобы с ней всегда были люди, которым она доверяет. Одного Оза, как показал опыт, недостаточно. Опытность и талант как разведчицы Гильдии не отменяет того, что она все еще подросток, – подтвердил выводы друга профессор, – но ей настолько же необходимо и именно твое наставничество. Как Лунатик и Вафелька не могли научить меня управлять стихией так, как управляют ею гидроманты, так и ни я, ни другой энергомант, ни даже кто-либо с электро Глазом Бога не сможет научить Фишль колдовать так, как колдуют электроманты. На это способен только ты. Странник пожал плечами, ухмыльнувшись краешками губ. Что есть, то есть. Энергоманты были существа настолько же сильные, насколько и уникальные, и правильно обучить электроманта мог только другой электромант. ...шаг. Шаг. Остановиться. Шаг. Шаг. Затаить дыхание. Странник мысленно оскалился. Он почти физически ощутил радость и озорное предвкушение женщины, замершей в паре десятков шагов за их спинами. Не улыбайся, не улыбайся, отвесил он себе ментальный подзатыльник, если ты улыбнешься, ты сорвешь такое шоу! Юноша отчетливо представил – еще немного, и кицуне окажется прямо у гидроманта за спиной, а затем мужчине на глаза моментально, прежде чем он успеет что-либо сообразить, лягут ее ладони; Кевин, конечно, сразу же угадает, кто напал на него со спины – ему ли не узнать кого-то из людей, с которыми он провел чуть ли не всю свою жизнь, – и назовет героиню по позывному, а потом его схватят, перекинут через плечо и утащат в общую кучу-малу; они сюда ради него прилетели из других наций, а он, эдакая занятая зараза, только к вечеру объявился! Его потом не отпустят, пока он от усталости на месте не отключится! ...Кевин, только открывший рот, чтобы что-то сказать, замер. Странник вопросительно сощурился на него. Мужчина помолчал секунд пять, незряче глядя куда-то в пустоту – а потом его губы медленно-медленно растянулись в по-детски светлую зубастую улыбку, а усталость сошла с лица, как никогда и не было; он полуобернулся на электроманта и, увидев, как непонимание в чужом выражении из искреннего сделалось притворным, мол, а я тут ни при чем, а я ничего не знаю, заулыбался еще шире, и морщинки расчертили уголки засиявших глаз. Извини, Мгновение, подумал Странник. Миссия провалилась. Но он тебя правда пытался не сдавать. Кевин, не переставая улыбаться – у электроманта бы от такой улыбки уже скулы заболели, – приподнял правую руку, и в его выражении зажглось ехидное торжество; он шевельнул пальцами в коротком быстром жесте, и на их кончиках засверкали сапфировые искры, сложились в тонкий контур печати; щелк, и – шурх! – Замаял! – зазвенел за спиной женский смех. Кевин в тот же миг вскочил на ноги, парой едва заметных жестов сбросил и полог, и печать-ловушку, полупрозрачным голубым цилиндром накрывшую Сакуру, и бросился к подруге. Женщина его, влетевшего в нее с разбегу, схватила в охапку и прижала к себе со всей своей лисьей силы – Страннику даже почудился хруст чужих сдавленных костей за задушенным смехом и вялой просьбой отпустить его, а то он сломается; просьба была закономерно проигнорирована. Не успел гидромант высвободить зажатые руки, чтобы обнять кицуне в ответ, как со стороны домов послышались, стремительно нарастая в громкости, нестройные шаги нескольких пар ног и отделившийся от них топот, и Кевину только и оставалось времени на то, чтобы обернуться, моментально осознать масштабы надвигавшейся на него катастрофы, одновременно просиять и побледнеть в радости и ужасе и испуганно ойкнуть. Потому что спустя несколько коротких секунд и его, и Сакуру схапал и поднял в воздух примчавшийся Кальпас. – Пощады! Пощады! – хрипло рассмеялся профессор, сдавливаемый теперь в четыре руки. – Никакой пощады в мою вахту! – весело рявкнул в ответ мужчина. – Если ты меня задушишь, то вся ваша операция по ловле меня пойдет коту под хвост! – попытался сторговаться гидромант. Палач пристально-пристально сощурился на него, словно всерьез оценивал риски и раздумывал, отпускать ему своего пленника на волю – Мгновение, в отличие от Избавителя, чувствовала себя как рыба в воде, за много лет привыкшая к медвежьим объятиям мужа – или не отпускать; Кевин умоляюще уставился на друга. Кальпас вопросительно взглянул на Сакуру. Сакура посмотрела на Кевина. Кевин посмотрел на нее со все той же мольбой в глазах и в притворно-испуганной улыбке. Сакура вновь посмотрела на Кальпаса... ...и отрицательно хмыкнула. Странник захихикал вслух от того, как преданно и оскорбленно Кевин втянул носом воздух. – Совет принял решение, Избавитель! – торжественно объявил Палач, после чего спустил на землю только жену, а гидроманта покрепче прижал к себе и стиснул обеими руками для верности, – твой запрос на отпущение отклонен! За то, что тебя не было на месте, когда мы прилетели, ты приговариваешься к тасканию на руках в течение всего вечера! – Протестую! – возмутился сквозь смех Кевин, – я был занят очень важным делом! Госпожа Младшая Властительница Кусанали может поручиться за меня! Кальпас подозрительно сощурился. – ...ладно, аргумент, – нехотя согласился он. И Кевин только успел облегченно выдохнуть... – ...тогда смягчаю твое наказание до одного часа. – Палач! – ПРОФЕССОР!!! От этого крика даже сидевший в сторонке Странник чуть не оглох. К троице подлетел, едва успев затормозить и не впечататься ни в кого лбом, запыхавшийся Лайл; парень сделал несколько глубоких шумных выдохов и вдохов, восстанавливая дыхание – совсем за день забегался, бедолага, примчался, поди, от какого-нибудь торговца с другого конца дерева, заметив новоприбывшего, – выпрямился по струнке и распахнул руки, лучисто лыбясь. Кальпас, невнятно и крайне недовольно пробухтев что-то о том, что ему не дают заставить преступника предстать перед справедливым судом и что как же сильно прогнила система правосудия в этой нации, вынужденно объявил Избавителю амнистию и поставил его на ноги – и крайне ехидно оскалился, когда в тот же миг мужчина оказался сцапан Лайлом. Пианист, правда, любимого профессора быстро отпустил и даже смущенно кашлянул, пристыженно отведя глаза, на что Кевин тепло фыркнул и приобнял аж засветившегося юношу в ответ. Остальные не заставили себя долго ждать. Не успел мужчина отпустить будущего зятя, как на него с радостным визгом налетела Элли, чуть не сбив его с ног (в который раз за вечер, бедный его вестибулярный аппарат), а следом за ней подошла, посмеиваясь в кулак, Иден. Пару секунд спустя после этого к быстро собиравшейся толпе прибежала вперед отца Лайла и обняла «дядю Кевина» – ну, как смогла обняла, то есть облепила его ногу, как котенок, вцепившийся в штанину, после чего была взята на ручки. Девочка выглядела бодрой и более чем довольной жизнью. Вот что с людьми часовой сон на природе животворящий делает. За дочерью подошел Косма; Лайла с дядиных рук на отцовские перекочевывать отказалась, поэтому обнимать виновника набега бешеных фонтейнцев пришлось поаккуратнее, чтобы не раздавить ребенка. Вишап в знак радости от встречи обнял гидроманта и руками, и крыльями, не распахивая их полностью для экономии пространства – остальным Бегущим, правда, все равно пришлось временно отступить на шаг. А затем подошел Адам. Был бы Кевин кристальной бабочкой – он бы физически засиял, но и того тепла, что засветилось в его взгляде, было достаточно, что Странник бесшумно выдохнул, мягко улыбнувшись открывшейся ему сцене. Гидромант ласково шепнул Лайле – я спущу тебя сейчас на пять секунд, поздороваюсь с братом, а потом снова тебя возьму на руки, согласна? Девочка оценивающе взглянула на Кевина, потом на Адама и кивнула. И когда малышка была опущена на землю, Кевин выпрямился, посмотрел на брата долгую секунду, улыбаясь счастливо и почти болезненно, и раскрыл руки. За что был моментально сгребен в объятия. – Здравствуй, mon petit génie, – выдохнул он тихо, расслабленно прикрыв глаза и сложив ладони на чужой спине, – полагаю, матушкины переживания тобою были перенесены успешно? Адам, уткнувшийся лицом старшему брату в плечо, только недовольно фыркнул. – Сначала ты чуть не умер, а потом ты оставил меня с ней наедине, из-за чего чуть не умер уже я, – принялся сердито жаловаться он, на что мужчина негромко хихикнул – смех, впрочем, оборвался коротким ойканьем и легким глухим стуком кулака по лопатке, – я за него столько выстрадал, а он смеется! Мне за мои мучения даже не платят, а он смеется! – За семейные мучения никому не платят, такова безрадостная реальность жизни, – успокаивающе похлопал его ладонью по спине гидромант. Адам нарочито рассерженно вздохнул. Постоял пару секунд в полном молчании. – ...я переживал за тебя, – на тон тише признался он. – Я знаю. – Естественно, ты знаешь, кого еще я в письме «редкостной скотиной» назвал, – цокнул языком парень, – но правда. Я переживал за тебя. Не влезай больше в подобные передряги. – Не могу обещать, – улыбка мужчины сделалась виноватой, – когда ты сильнейший человеческий маг... – Да-да, титул сильнейшего мага Тейвата обязывает тебя быть в каждой бочке затычкой, защитником человечества от потусторонних тварей или что там еще, – Адам выпрямился и чуть отстранился, но брата не отпустил, только переложил руки со спины на плечи для удобства и сжал их, – но хотя бы... будь осторожнее. Ты сильнейший человеческий маг, но все еще человеческий. Ты не архонт. Архонтской живучестью ты не обладаешь. Давай договоримся, что когда я в следующий раз прочитаю о тебе в газетах, новость будет не о том, что ты опять заработался до магического истощения в своем порыве спасти всех и вся? – Не могу ничего обещать, – повторил Кевин. Адам громко вздохнул носом. – Какая же ты пакость противная иногда, – покачал он головой; профессор на это только обреченно пожал плечами, не возражая, – Лайл, если я в такого же человека вырасту, стукни меня тетрадью. – Не вырастешь, – поспешил заверить его мужчина. – И слава Семерым. – Ты уже такая же, как я, пакость противная. Только поменьше и с другой специализацией. ...Адам очень громко вздохнул. А в следующий миг Кевин айкнул и согнулся от тычка в правый бок. Взрослые же люди и нелюди, ей-богу, беззлобно подумал Странник, поднимаясь на ноги и направляясь к сдавленно – нельзя же, неправильно же так, над другом ведь смеются! – хихикавшей группе. Кевин, оправившись от предательского нападения брата, тоже коротко рассмеялся, поддавшись всеобщему настрою; Лайла, не слишком хорошо понимая, почему взрослые сначала наворчали друг на друга и чуть ли не подрались, а теперь смеются, как ни в чем не бывало, вопросительно завертела головой, а потом вздохнула, сдавшись, легонько ткнула отца в ногу, привлекая внимание, и требовательно протянула руки. Оказавшись на уровне глаз остальных участников разговора, девочка довольно положила папе голову на плечо. – А я уж успел подумать, что у меня неучтенный караван вьючных яков через деревню прошел! – раздался со стороны дома Лесного Стража притворно-недовольный возглас, – кто так голосит в лесу на ночь глядя? – Мы голосим! – с готовностью отозвался Кальпас, – мы наконец-то встретились с Кевином, разрешите прям совсем чуть-чуть побуянить, господин Лесной Страж! – Прям совсем чуть-чуть? – Даже без нанесения ущерба общественной и частной собственности! Клянусь своей лицензией Героя! – Если клянетесь аж на лицензии Героя, тогда предположим, что я вам поверил, – одобрительно хмыкнул, принимая клятву, подошедший к толпе Тигнари, – привет, Кевин. – Приветствую, – кивнул, мягко улыбнувшись, гидромант, – как состояние Коллеи и Подснежника? Валука шуна вместо ответа тяжело вздохнул. Странник невовремя подумал, что они с Адамом могли бы устраивать соревнования по тяжести их вздохов. – Коллеи восстановилась настолько, насколько возможно, но она все еще без сознания, и, как предположил Подснежник, проснется только завтра где-то в первой половине дня, – передал чужие слова дозорный, – что до самого Подснежника... Он приложил ладонь к лицу и устало потер виски. – Ему стало хуже, – признался парень, и, заметив отразившуюся на лицах собеседников вспышку тревоги, поспешил пояснить, – не конкретно сейчас, а в общем и целом. Ранение во время второго нападения Бездны не пошло ему на пользу. Я предложил ему попробовать вымыть накопившиеся излишки, но мы все знаем Подснежника и мы можем легко догадаться, что он отказался. Не люблю упертых пациентов... Ранение, да... Странник промолчал. Это должно было остаться только между Кевином и ним. Остальным хватит и того, что Подснежник был просто ранен. – ...стоило предположить, что никто в Мондштадте не ушел с поля боя целым, – напряженно нахмурилась Сакура, скрестив руки на груди и легонько хлопнув себя хвостом по ноге, – насколько сильно он ранен? Мы можем чем-то помочь? Среди нас ни одного целителя, но если нужно за чем-нибудь быстро сбегать – это нам под силу. – Подснежнику с его нелюбовью лечиться только Семеро в помощь, – невесело фыркнул Тигнари, – я благодарен вам, но нет. Косма уже принес столько ингредиентов, что мне на год хватит, а большего мы сделать не можем. Обычно в таких ситуациях Порчу нужно, как я уже говорил, вымывать, но в таких количествах, в каких ее накапливает в себе Подснежник... Парень помолчал, хмурясь. – Не хочу признавать, но в его отказе было рациональное зерно. Пытаться энергетически промыть его для каждого из нас окончится в лучшем случае потерей сознания из-за перегрузки, если к нему полезет кто-то с дендро, а в худшем – ударом элементальными реакциями, если у несчастного окажется другая стихия. И учитывая, что у Подснежника сила элементов зашкаливающая... Он развел руками. – А если к нему пойдет кто-то с Порчей? – якобы невинно предложил Странник. Тигнари нечитаемо посмотрел на него. Странник улыбнулся ему в ответ, почти вживую видя, как в голове фенека усиленно вращались шестеренки. Он ощутил на себе взгляд Кевина и полуобернулся; мужчина посмотрел на него, потом на Лайлу, потом снова на него, и электромант, задавив вспыхнувший было приступ раздражения – да почему опять кто-то почувствовал неладное раньше него?! Хотя Кевин был таким же энергомантом и этот факт хоть как-то смягчал удар по гордости, юноша все еще негодовал, – незаметно кивнул. А потом Тигнари медленно-медленно расплылся в ухмылке, которую можно было описать только как заговорщицкую и крайне кровожадную. – С Порчей можно, – протянул он крайне довольно, понимая, что его друг имел в виду. *** Над лесом светили звезды. Странник лениво поморгал. Не спалось. Над головой тихонько шуршала под прохладным ночным ветром крона громадного дерева. Юноша забрался на самую высокую ветку, ту самую, на которую днем забирались на скорость сестры, и засел там, как часовой; остальные давным-давно разошлись по домам – Лайле, несмотря на сбитый в край режим, все еще нужно было ложиться (хотя бы попробовать ложиться) в девять-десять вечера, более старший народ уполз спать где-то за полночь (бедный Кевин, усмехнулся сам себе Странник, его за эти несколько часов так успели заболтать, что у гидроманта голос чуть не сел от рассказов о его великих похождениях в Мондштадте), а те, кто не спал, оккупировали жилище Тигнари под беззлобное ворчание последнего. Сам же Странник, как уже говорилось, вскарабкался на самую верхушку дерева и засел там караулить никак не желавшую приходить гостью. По ощущениям, времени было уже часа два ночи, если не вовсе полтретьего. Арлекино все никак не спешила почтить своим присутствием их скромную лесную обитель. Где-то час назад Странник решил, что ай, ладно, ему на деревьях спать не впервой, подремлет немного, ничего не случится; его сестра по предвестничьему несчастью, конечно, была созданием Бездны и все такое, но созданием Бездны она была поразительно мирным, да и при отце вести себя неприлично – нападать на безоружных тейватцев, грызть палку-копалку, морально унижать людей одним своим нахождением в их поле зрения, забираться повыше и пялить на всех из тени своими красными глазищами – она бы не стала, так что жители и гости Гандхарвы, Странник включительно, были в полной безопасности. Поэтому юноша решил подремать. Ничего не вышло. Сон просто не шел. Странник на свой организм за подобный демарш смертельно обиделся, но за неимением других полезных занятий продолжил валяться на ветке, подложив руки под голову. Впереди, то бишь на западе, тянулись освещенные серебристой луной холмы. Холмы, холмы, холмы, башенки аранар со смешными остроконечными крышами, воткнутые между ними, спрятавшаяся в расселине речка... где-то там, совсем далеко за этими самыми холмами, вздымалась стена Самиэль. Странник лениво повернул голову и уставился на царственно возвышавшееся на севере Священное Древо. Не Ирминсул, конечно, но тоже вполне себе сойдет. Гигантское дерево, многократно большее того, что обросло домиками Гандхарвы, держало на себе всю столицу нации мудрости – и Академию, и Большой Базар, и Гильдию, и все-все-все дома, и казармы Бригады Тридцати, верных стражей города; даже из деревни виделось тусклое-тусклое размытое свечение городских огней. И в столь поздний час Сумеру не засыпал полностью... Как и Заполярный Град. Только столица Снежной горела стократ ярче – хотя и не так ярко, как Кур-де-Фонтейн. Но с трехуровневым мегаполисом в Тейвате вообще ничего сравниться по бурности ночной жизни не могло. ... ...что-то изменилось. Странник не сразу понял, что. То ли краем глаза он ухватил чье-то движение, то ли воздух, полный лесных ароматов и запаха воды, на мгновение дохнул пыльной сухостью, то ли чутье кольнуло в груди, приказывая проснуться, но что-то изменилось, и юноша рывком сел, быстро окинул взглядом окрестности, обернулся за спину, бегло осмотрел деревню, ничего подозрительного не углядел, снова обернулся на запад – ...она стояла на вершине одного из ближайших к нему холмов. Черное, как провал в пространстве, существо, отдаленно напоминавшее гигантскую – его рост в холке и три от носа до кончика хвоста – то ли лисицу, то ли борзую, то ли еще какую гончую собаку, застыло статуей, выпрямившись, навострив длинные уши и расслабленно опустив тонкий длинный хвост к земле; только крохотные алые крестики глаз горели на фоне ее непроглядного мрака. Странник поднялся на ноги в молчаливом приветствии и уставился на союзницу-чудовище в ответ. Он даже не успел толком разглядеть, когда она согнулась, готовясь к прыжку, и оттолкнулась от земли. В один миг она просто вдруг собралась в комок тьмы, затем воздух беззвучно разрезал тончайший черный росчерк, и в следующий миг мимик уже вновь стояла на четырех лапах, только теперь прямо подле Сказителя. Чудовище вновь собралось в исходивший дымом клубок мрака, и этот клубок вытянулся в высоту человеческого роста, выпустил два недлинных жгута на уровне плеч, сжался, уплотняясь, а затем с едва слышным шуршанием стек на пол – и на месте черной гончей встала высокая женщина в строгом серо-красном пиджаке с багровой подкладкой, их фирменной фатуйской четырехлучевой снежинкой-крестом, пристегнутой на одежду меж ключиц, и черных брюках. Остатки дыма беззвучно втянулись в подошву ботинок на острых позолоченных шпильках. От ее истинного облика – да и такого уж истинного ли? был ли у мимиков вовсе этот пресловутый «истинный» облик, да и какой? бесформенная тень? их любимое лицо, которое они себе придумали? лицо кого-нибудь из тех, из кого они перегнили, или все их лица разом? электромант не знал, – остались лишь жегшиеся затухающими угольками зрачки. Вся она была память давно отгоревшего погребального костра, до сих пор не разлетевшаяся по ветру, и у Странника каждую встречу с ней непроизвольно першило в горле и горчило дымом на языке. Серая одежда, золотые полоски кольцами на пальцах цвета обугленной головешки, рубиновые застежки на темном жилете с металлическими полами и белом болеро; бледное, едва походившего на человеческий цвета лицо и алые зрачки крест-накрест в матово-черных глазах, горизонт за лесным пожаром. Пепельно-белые волосы сверху и угольно-черные пряди под ними, догоравшие красным в низком хвосте. Черно-белая, как мать. Бело-черная, как отец. Серо-красная сама по себе. Сказитель и Слуга молча обменялись взглядами. Молча синхронно кивнули друг другу. Юноша, не утруждаясь человеческим спуском сначала по ветке на обзорную площадку, потом по вертикальной лестнице с площадки на дерево и потом снова пешком по дереву, просто плавно слетел на дорогу. Арлекино метнулась дымным росчерком и в следующее мгновение уже стояла на месте, не спуская пристального взора с Шестого Предвестника, и не будь Сказитель старше нее, буквально божьей куклой и кем-то вроде очень странного, но друга семьи, он бы, наверно, занервничал. Но вместо этого он спокойно опустился в дорогу, стукнув сандалиями по дереву, повернулся к упорно молчавшей женщине спиной и зашагал вниз, к дому Лесного Стража, из окон которого лился мягкий глухой свет зажженной внутри настольной лампы, смешивавшийся с отголосками голубовато-белого сияния крио. Кевин, должно быть, что-то колдовал. Он говорил, что хотел попробовать прочистить Подснежника – вот, походу, этим и занимался. Когда они подошли к крыльцу, Странник молча вскинул руку, прося подождать, и взошел по лестнице один. Постучал костяшками по стене у лиственной завесы. Ради приличия подождал секунду. Затем отодвинул сшитые друг с другом листья. – Народ, просыпаемся, – негромко позвал он забившую маленькое и явно не предназначенное для такой толпы помещение группу, – гости пришли. Справедливости ради, никто и не спал. Тигнари сгорбился за своим столом и, судя по лежавшим перед ним листам, открытой чернильнице и занесенной над ней рукой с крышкой, до возвращения Странника заполнял какие-то важные документы – или не документы, а список покупок, потому что юноша разглядел за чужим локтем что-то похожее на название знакомых ему ингредиентов и приборов; да, действительно, глава Дозора именно что составлял список покупок, чтобы отправиться с ним в город и закупиться снаряжением – все, что в Гандхарве имелось для борьбы с Увяданием и его последствиями, было как минимум десятилетней давности и явно требовало в лучшем случае ремонта, а в наиболее вероятном – полноценной замены. Хвост у дозорного, однако, сердито-испуганно пушился, а уши как приклеились к голове. То ли со списком что-то не ладилось, то ли почуял Бездну и рефлекторно приготовился к бою, то ли все сразу. А может, фенеку просто на инстинктивном уровне не нравился усевшийся в метре от него вишап. Подснежник и Кевин расположились на полу у дальней от двери стены, почти вплотную к шкафу, и за спиной архонта мерно переливалась холодной белизной крио-печать, и такие же белые узоры покрывали его руки от пальцев до предплечий и наверняка ползли по груди и спине, только за тканью туники их не было видно; его ладони были сложены в молитвенном жесте, подушечка пальца к подушечке, замыкая очищающий круг. На кровати, у самой стеночки, там же, где ее и положили еще днем, спала Коллеи; Странник быстро глянул на нее стихийным зрением и, не обнаружив никаких новых энергетических аномалий, но зато увидев, что страшные дыры от корней гнилых цветов уже полностью затянулись, едва улыбнулся. Косма и Лайла оккупировали край койки. Малютка, доселе мирно спавшая, положив отцу голову на колени, сонно жмурилась на забравшийся под веки рассеянный свет и на разбудивший ее внезапный звук чужого голоса, а вот ее отец, до этого читавший книгу, разворот которой он прижал большим пальцем, немигающе уставился на Странника, как змея на добычу – или не на него, подумал юноша, а на существо за его спиной, скрытое лиственной завесой. – ...ах ты предатель, – прошептал, побледнев, Подснежник. Странник ехидно оскалился. – Потому что заслужил. Давай, заходи. Он вошел в дом первым и придержал штору, дожидаясь гостью. Когда послышалось тихое сухое цоканье обуви по деревянным доскам – вот это вежливость, мысленно хмыкнул Странник, чтобы аж звуком о себе сообщать? Заботливое у нее настроение, однако, на ночь глядя проснулось – и второй раз прошуршала отодвигаемая завеса, все находившиеся в доме люди приветственно встали; даже полусонная и явно не совсем понимавшая, что происходило, Лайла сползла с кровати и наскоро пригладила ладошками растрепавшуюся после сна косу. Подснежник поднялся тоже и вышел чуть вперед, в центр дома. Арлекино вошла в помещение под аккомпанемент мертвой тишины и собственных шагов, кивнула приветственно всем присутствующим – Косма не шелохнулся, Кевин и Тигнари кивнули в ответ (последний напряженно хмурился, практически не скрывая настороженности – его предупреждали, конечно же, и он сам дал добро, но фенечья часть его личности очень хотела забиться в норку от обилия хищников в его же доме или всех перекусать), а Лайла все еще сонно, но уже заинтересованно поморгала, повернулась к папе, подергала его за штанину, но не дождалась ответа и снова повернулась к гостье, – и остановилась. Зафиксировала взгляд на архонте. – Лорд Буэр. Тот дернул уголком рта, скривившись как от особенно кислого лимона. – Арлекино, Четвертая Предвестница Фатуи, – ответил он ей в тон. – Ее Величество передает Вам послание. Она выражает крайнее недовольство Вашим пренебрежительным отношением к своему здоровью, – ровно произнесла женщина, – она также просит Вас помнить о том, что Тейват переживает сложные времена, и никакая нация не может сейчас позволить себе потерять своего архонта. Несмотря на наличие госпожи Младшей Властительницы Кусанали и профессора Кевина Касланы, Сумеру окажется в крайне уязвимом положении перед Бездной в случае Вашей смерти, а остальные шесть наций, включая Снежную, потеряют могущественного союзника в борьбе с Орденом Бездны в Вашем лице. Ее Величество не желает такого исхода и настоятельно рекомендует Вам не жертвовать собой понапрасну. Арлекино, закончив, замолчала и выжидательно уставилась на бога. Подснежник коротко выдохнул через нос. – Послание принято, – отчеканил он – а затем приопустил голову и гораздо мягче прошептал, – ну за какие грехи прямо при всем честном народе, родная моя? Да еще и с таким именем? Я понял, что провинился, но, пожалуйста, хотя бы просто Подснежником зови, а не лордом! – Такова была воля Ее Величества, лорд Буэр, – все тем же мало что выражавшим тоном ответила Арлекино, на что Подснежник крайне тоскливо поджал губы, – теперь, если позволите, я займусь другими двумя делами, ради которых я прибыла сюда. Профессор Каслана, мне понадобится забрать лорда Буэра – ненадолго, самое большее на час. Я вижу, вы уже приступили к промыванию раны. Я благодарна вам за вашу инициативность. Дальнейшее удаление излишков Порчи я беру на себя. – Благодарю за помощь, – согласился профессор, – передаю его вам. – Собственная семья меня игнорирует, дожили, – пробурчал архонт. – Раз мы договорились насчет моего первого дела, я могу перейти к обсуждению второго, – нагло проигнорировав отца во второй раз, Арлекино перевела внимание на все это время не спускавшего с нее немигающего взгляда Косму, – господин?.. – Косма. – Господин Косма, я прошу разрешения осмотреть вашу дочь. Лайла испуганно прижалась к папиной ноге. В желтых глазах химеры явственно читалась происходившая внутри борьба. Человеческая сторона была всеми руками и ногами за; его дочери угрожала неясная опасность, которую никто бы так и не заметил, если бы не их вылазка в Сумеру, а Странник так и не чуял ее до сих пор. Косме прямо в руки положили решение проблемы – согласись на помощь Предвестницы, знавшей Бездну лучше всех твоих друзей вместе взятых, и она расскажет тебе, что с Лайлой случилось; даже если Слуга не сможет моментально избавить малышку от проклятия – прицепившегося к ней чудовища Бездны? налета фонового излучения поломанных артерий земли? – она хотя бы расскажет, что происходит, а знание проблемы есть полпути к ее решению. Конечно, даже человеческой части было боязно принимать помощь Предвестницы Фатуи, но с другой стороны – точно такой же Предвестник нянчился с Лайлой уже Селестия знает сколько времени и ничуть ей не навредил. Можно было возразить, что Странник изначально был не чужой человек – друг Подснежника и Кевина, все-таки, – но и сама Арлекино, дочь Некроманта, тоже не была полностью чужой. Не Дотторе же, не к ночи – как бы иронично это в контексте ни звучало – будь помянут. Но вот вишапья часть доводы рассудка слушать явно напрочь отказывалась. Вишап чуял создание Бездны и реагировал на него, как до этого фенек на вишапа – то есть хотел схватить детеныша и спрятать в самом дальнем уголке пещеры, а самому пойти и перегрызть чужеродной твари глотку. Поскольку часть, принадлежавшая дракону руин, молчала по причине полного отсутствия мозгов, человеческая и вишапья трети уравновешивали друг друга и прийти к консенсусу никак не могли. Косма продолжал немигающе пялить на Арлекино. Арлекино точно также глядела на него. Встретились как-то вишап и мимик Бездны... – Госпожа Четвертая Предвестница? – вдруг тихонько подала голос Лайла. Косма и Арлекино одновременно повернули на нее головы. – А если вы меня будете осматривать, мне не нужно будет смотреть вам в глаза? – девочка от такого внимания к себе стушевалась еще сильнее, но сглотнула, пересиливая себя, и продолжила, – а то дядя Странник сказал, что если посмотреть вам в глаза, то можно увидеть бой. Мне страшно. – В ближайшем будущем тебе понадобится вся смелость, какая у тебя есть, – спокойно, но непреклонно ответила Арлекино, и Лайла испуганно сжалась; отцовская рука тут же успокаивающе легла ей на голову, и Странник уже ожидал, что сейчас услышит глухое рокочущее рычание, но нет – химера удержался, благоразумно решив, что глава Дозора и Четвертая Предвестница были противниками все-таки немножко разного калибра, и того из них, что стоял сейчас перед ним, он бы не потянул, – ты можешь бояться, но страху нельзя давать стать отговоркой от действия. Делай то, что должна, даже испуганной. Однако, – с нажимом произнесла последнее слово женщина, заметив направленные на нее настороженные и неодобрительные взгляды – ауру «ты перегибаешь», исходившую от Подснежника, Странник ощутил почти физическим давлением на спину, – чтобы не поддаваться страху, помни, что ты не одна. Держи отца и родных за руку на пути, который тебе предстоит. Там, где не справишься в одиночку, справится семья. Она опустилась перед Лайлой на колени. Девочка невольно попятилась, прячась за папой. – К тому же, – в голосе Предвестницы послышались призрачные отголоски теплоты, а вечно холодно-нейтральное выражение лица чуть смягчилось, и малышка неуверенно выглянула из-за укрытия, – Сказитель приукрашивает. В моих глазах давным-давно не отражается ни бой, ни погребальный курган – только пустошь и луна, оставшиеся на их месте. Никаких чудовищ там уже несколько столетий нет. Все чудовища сгнили в единой куче, а из их костей, гноя, потрохов и мышц родилась она. Но Странник промолчал. – Господин Косма, я могу осмотреть вашу дочь? – повторила вопрос, не поднимаясь на ноги, Арлекино. В первые две секунды Косма не ответил, глядя на Предвестницу так, словно все еще раздумывал, оторвать ей голову или отгрызть. Предвестница, образец невозмутимости, какую чувствовали лишь высшие хищники на собственной территории, даже не шелохнулась. – Можете, – согласился наконец он, когда человеческая логика задавила вишапьи инстинкты куда подальше и прижала собой дверь, – как долго это продлится? Что вы собираетесь делать? Чего стоит ожидать от процедуры Лайле и к чему готовиться мне? – Я займу совсем немного времени, несколько минут, – взгляд химеры на этих словах самую-самую малость помягчел, – Лайле будет необходимо удобно устроиться, желательно сесть. Во время процедуры она будет в трансе и не сможет двигаться; вы можете сидеть с ней, но она не почувствует вашего присутствия. Разговор будет только между нами двумя. Отец с дочерью переглянулись. Девочка, сжав кулачки, кивнула. Она сама забралась обратно на кровать и уселась на край, свесив ноги. Косма сел рядышком, по правую сторону от нее, и тут же оказался схвачен за руку; мужчина успокаивающе погладил малышку большим пальцем по кисти. Она выдохнула. Расправила плечи. – Я готова! Сидевшая перед ней на коленях Арлекино кивнула. – Тогда смотри мне ровно в глаза, – негромко скомандовала женщина. *** Она очутилась посередине каменного круга, широкого-широкого, тянувшегося до самого горизонта, и черного-черного, как горы у них дома. И небо над головой было похоже на небо над папиной лабораторией в пепельную бурю, когда на улицу не разрешали выходить без очков и платка и только если с кем-то из старших драконят или с дядей – такое же красное, только не пыльное, а чистое-чистое, и из-за горизонта выплывала огромная алая луна. И ничего тут страшного не было. Дядя Странник и правда приукрасил. Камень как камень, небо как небо, луна как луна, только очень большая и яркая. Почти что как дома. В нескольких шагах перед ней стояла Предвестница, только выглядела она совсем не так, как в настоящем мире. Ее одежда стала темнее и краснее, и из головы слева рос то ли одинокий рог, то ли такое странное черно-красноватое перо, а еще у нее раньше точно не было шести темно-темно-красных (тетя Зео называла такой цвет «багровым», Лайла запомнила!) со светящимися линиями длинных (больше папиного роста, наверно, а папа у Лайлы был высокий!) паучьих лап на спине. И глаза у нее светились как-то по-особенному красно и ярко. Она вся стала совсем красная. И черная. Но все еще немного серая. Совсем непохожая на Подснежника, хотя дядя Странник и сказал, что она его дочь. Подснежник был черно-белый и немного зелено-коричневый, как земля и лес, а Предвестница напоминала Лайле пепел. И огонь. И семечки граната, которые папа приносил с каждого вылета к людям, такие же темно-красные. В руках у Предвестницы, – тоже, кстати, изменившихся! они раньше просто черные были, а теперь кончики покраснели, как и узоры на коже! – сложенных лодочкой, лежал клубочек дыма. – Подойди, – приказала Предвестница. Лайла пошла к ней. Камень, гладкий-гладкий, без единой отколовшейся от него крошки, глухо шлепал под босыми ногами. Папа про такой вид камня никогда не рассказывал, озадаченно подумала девочка. Он рассказывал про гранит, прочный и древний, про базальт, в который застывала лава после извержений вулканов и в который превратились копья Властелина Камня за много-много лет. Папа еще рассказывал, что из базальта в Ли Юэ состояли целые скалы, и что на побережье, у которого Лайла забыла название, можно было увидеть каменные стены из шестигранных базальтовых столбов. Но камень под ее ногами не был похож ни на гранит, ни на базальт. Ни даже на черный агат или морион, хотя по ним Лайла никогда не пробовала ходить. Они не такие прочные были, чтобы из них делать пол. Если бы Лайла или тем более папа на них встали, эти камни бы раскололись. А этот не раскалывался. Он был матово-черный и плоский и совсем ничего не отражал. Лайла как будто шла по ночному небу в пасмурную погоду. Красиво... Она подошла к Предвестнице и встала перед ней, задрав голову, чтобы посмотреть в глаза. Клубок дыма в чужих руках, едва девочка приблизилась, переполошился, завозился, дернулся, попытавшись спрыгнуть и улететь, но тут же был накрыт ладонью и вынужденно притих. – Посмотри, – приказала Предвестница, приоткрыв клетку рук, но так, чтобы запертый внутри пленник не смог вылететь, – это та, кто живет с тобой с самого июля. – Это… это она не дает мне спать? – догадалась Лайла. – Нет. Она та, благодаря кому ты и вовсе спишь. Девочка удивленно распахнула глаза. В сердце ни с того ни с сего затеплилась гордость, но она не ощущалась ее гордостью – как будто Лайла внезапно научилась чувствовать чужие эмоции. А может, так оно и было? Может, это клубок передал ей свое чувство, потому что не умел говорить? Как архонты общались мыслями, если не могли вслух! К гордости прибавилось согласие. – Спасибо тебе! – улыбнулась Лайла комку дыма в чужих руках, а потом подняла глаза на Предвестницу, – а кто это такое? – Еще никто, – ответила женщина. – Никто? – малышка, не поняв, склонила голову к плечу, – это как? – Она еще не родилась, – на этих словах девочка вопросительно уставилась на клубок, – хотя у нее имеются зачатки самосознания и способности чувствовать эмоции, она не является полноценной личностью или даже индивидуумом. Она не осознает себя как конкретное отдельное существо, ее процесс формирования далек от завершения, она не обладает характером и каким-либо моральным кодексом. Сейчас она больше похожа на эхо, отголоски характеров и памяти формирующих ее личностей, и действует так, как действовало бы большинство из них, а не она лично. Поскольку ее формирование еще не завершено, ее потенциал так же далек от раскрытия. Когда она родится, она станет значительно сильнее и сможет по-настоящему защитить тебя от влияния поломки артерий земли. – И мне нужно помочь ей родиться? – Нет, – качнула головой Предвестница, – твоя задача будет состоять в том, чтобы познать ее суть и принять ее; научиться любить ее не вслепую, но с полным пониманием того, кто она есть. Когда она родится, ты должна будешь встретить ее рождение с открытыми глазами. Ты должна узнать ее суть и принять ее. Принять ее саму. То, кем она является, должно стать для тебя всего лишь фактом жизни, одним из многих, не плохим и не хорошим. Если ты полюбишь ее, ты должна полюбить ее не вопреки тому, кто она есть, и не благодаря этому – иначе рано или поздно она возненавидит или мир, или себя. – А если... – девочка испуганно замялась, – а если я не смогу? Сердце кольнуло чужим страхом. – Тогда я заберу ее к себе, – просто ответила женщина, – она станет одной из моих дочерей. Я знаю, что задача, которую я возлагаю на тебя, на первый взгляд невыполнима для шестилетнего ребенка. И я буду откровенна с тобой – возможно, так и есть; не всякий взрослый справится с ней. Но твоя юность может сыграть тебе на руку. Твое сердце открыто новому и полно любви ко всему на свете, ты растешь в заботе и ласке и не знаешь зла. Тебе отдано так много любви – тебе есть, чем поделиться с ней. Тебе предстоит нелегкий путь, но у тебя есть все, чтобы справиться с ним; не страшись ошибки или провала, но и не стремись к ним намеренно. Делай, что должна, и будь, что будет. Делай то, что должна, и будь, что будет... Лайла тихонько выдохнула носом. Посмотрела на сжавшийся комок дыма. – Я все сделаю, – решительно заявила она, и рядом с собственной уверенностью вспыхнула чужая радость, – я готова! – Тогда я покажу тебе путь. Предвестница раскрыла руки, и клубок тут же вылетел из них на свободу, метнулся к девочке прямиком в протянутые ладони, проскользнул по ним и прижался к груди – Лайлу окутала нежность, такая же, как когда папа обнимал ее, и она решила, что комок тоже так пытался ее обнять; поэтому она осторожно-осторожно положила на него ладошки и погладила подушечками пальца. На ощупь он оказался мягкий-мягкий, почти как пух; малышка не могла придумать, на что это ощущение было похоже, но комок – ее новая подруга, которая защищала ее и которую ей теперь предстояло «узнать», хоть Лайла и не совсем представляла, как – под пальцами чувствовался именно так, как чувствовался бы, если бы его можно было потрогать, густой-густой дым. Мелькнула чернота – и Предвестница очутилась высоко-высоко в небе, вскочив на тончайшие блестящие красные нити и став совсем маленькой, прямо как домашний паучок; мелькнула краснота – и точно такие же нити взметнулись ввысь из камня прямо перед девочкой и принялись разрастаться, переплетаться друг с другом, тянуться вверх и вверх, складываться в формы... Пока наконец не превратились в гигантскую дверь с четырехлучевой звездой посередине и неизвестным цветком, росшим у порога. Лайла, ахнув, взбежала по ступенькам, с нежным звоном вспыхивавшим искорками под ее ногами, и врата, тяжелые, высившиеся до самых небес, медленно и торжественно распахнулись перед ней, разделяя звезду пополам, – и сразу за ними побежала, зовя за собой, дорожка. Лайла перескочила через порог и поспешила по ней вперед, вперед и вверх; дорожка складывалась прямо под девочкиными шагами и то сужалась, протискиваясь по дну расселин, то расширялась, лентой огибая причудливые горы с плоскими верхушками – папа называл такие «плоскогорьями» и говорил, что далеко на востоке, в Мондштадте, таких много, и они все зеленые-зеленые, – по их отвесным склонам, пока наконец не вывела Лайлу на мост – тонкую-тонкую каменную перемычку, тянувшуюся поперек каньона. Девочка на мгновение затормозила, испуганно вдохнув, когда случайно глянула вниз и увидела под собой только черноту, но собственную вспышку страха перекрыл чужой восторг, и малышка коротко выдохнула, кивнула сама себе и побежала вперед. И едва она перебралась на другую сторону, как перед ней открылся остров, в центре которого росло, касаясь неба кроной из пузырей и облаков, волшебное дерево. Его корни высокими арками закрывали текший вокруг него ручей, и от воды к стволу тянулись мерцавшие потоки, и само дерево переливалось ими. Лайла бы так и стояла, разинув рот и таращась на это чудо света, если бы комок в ее руках не дернулся вперед, мол, ну давай, побежали дальше! Там еще что-то есть! Лайла послушалась. Она добежала до речки и пересекла ее под легкий звон шагов на воде, прошла под аркой-корнем, а потом не удержалась и залезла на него, балансируя одной рукой – во второй все еще лежал клубок! – затем просто спрыгнула на слегка спружинившую, как плотная-плотная паутина, речную гладь, перешла на другой берег, втиснулась во внутренность полого ствола между разошедшимися пластами коры – – и вышла на берег озера с устеленным цветами островком посередке. Везде, куда ни глянь, возвышались поросшие деревьями холмы, закрывая это место от чужих глаз, и Лайла даже сквозь прозрачную красноту нитей, из которых все было соткано, представила, каким волшебно-зеленым все вокруг было на самом деле и какой глубоко-голубой была вода, какой белой была пена у подножий водопадов на другом краю озера и каким теплым здесь было солнце, как весело перекликались птицы, сейчас застывшие в полете; девочка безбоязненно ступила на звенящую воду, зная, что не уйдет ко дну, и зашагала к острову, на дальнем краю которого росло то ли тонкое дерево, то ли огромный цветок. Но только-только добравшись до его берега, она замерла. Потому что у подножия дерева-цветка спала, сложив руки на животе, незнакомая девушка. Лайла, не зная, что ей еще сделать, послушалась ткнувшийся ей в ладонь клубок и подошла поближе. Цветы всех мастей, незнакомые девочке, окружали спящую, как колыбель – наверно, подумала Лайла, кто-то высадил их здесь для нее. Вот дядя Странник колдует ей лодочки из ветра, чтобы она спала лучше, а для этой девушки посадили цветы. Она была сама как цветок, очень-очень красивая, даже красивее, чем тетя Иден, красивее любой принцессы из сказок, которые дядя рассказывал! Тетя Элли была на нее чем-то похожа. Узорчатые украшения блестели на шее, плечах, руках и лбу, голову покрывала полупрозрачная вуаль, расшитая по краям, а на груди лежали две длинные толстые косы, в которые были вплетены цветы и драгоценности. Украшениями были увешаны даже загибавшиеся волной рожки – надо их было обязательно с папой познакомить, решила Лайла, у папы тоже есть рога! Она нежно улыбалась во сне. Значит, ей снилось что-то очень хорошее. Лайла мысленно пожелала ей добрых снов и осторожно-осторожно, чтобы не разбудить ее, обошла островок по краю, ступила на воду, намереваясь дойти до водопадов, и ухнула вниз. Секунда полета – и девочка с глухим стуком приземлилась на ноги на мягко спружинившую паутину. Сначала она даже не поняла, куда ее перенесло, но, приглядевшись, различила стулья, столы, перила, лестницу на следующий этаж, вывески, картины, цветочные лозы на стенах, люстры и свечи, небольшое углубление, ведшее к выходной двери – или это просто Лайла сама стояла на возвышении? – и догадалась, что это было за место. Таверна! Как в сказках! И словно в застывшей картинке из сказки за каждым столом сидели люди, ели, разговаривали, смеялись – Лайла ничего из этого не слышала, ведь никто, сотканный из красной паутинки, не двигался и не говорил, но представить веселый шум этого зала в реальности было так легко! За столом, около которого очутилась девочка, тоже сидели люди, трое мужчин – двое взрослых, даже старше папы и дяди Кальпаса, и один совсем молодой, как Странник. На вид, то есть. Странник сам по себе был гораздо старше всех вокруг, но выглядел очень молодо. Вот и этот парень тоже выглядел молодым. Они все были одеты в одинаковую форму, но у одного из мужчин на глазу была круглая стекляшка в оправе – Лайла слышала, как такая штука называлась правильно, но забыла слово! – а у другого не было. Вот этот без стекляшки что-то очень увлеченно рассказывал, а младший из троицы слушал, разинув рот. Рядом со столом, опираясь на край столешницы руками, стоял четвертый мужчина, тоже взрослый, и у него на лице – поперек носа, над левой бровью и на левой же щеке – было несколько шрамов. А еще у него глаза были добрые-добрые. Лайле почудилось, что еще и немножко грустные. У взрослых так бывало иногда. Лайла спустилась с возвышения и вышла через входную дверь. ...она сидела на кровати. Папа мягко держал ее за руку. – Теперь ты знаешь, что делать? – спросила у нее Предвестница. Найти ту дверь, найти то дерево, найти тот островок и ту таверну. И тогда Лайла все поймет про свою новую защитницу и точно полюбит ее. И все будет хорошо. – Знаю! – с готовностью ответила девочка. Женщина коротко кивнула. – Тогда я рассчитываю на тебя. *** ...судьба зовется судьбой, потому что ее нельзя ни изменить, ни повернуть вспять – ее можно только принять. Женщина зябко поежилась, поплотнее запахнула края красного платка и придержала чуть было не сдутый ветром капюшон плаща. Метель улеглась едва ли полчаса назад. Снег плавно летел с глухого темно-бирюзового неба на выцветшую землю, на тонкие темные сосны, на мрачную гладь ледяной воды; редкие порывы ветра бросали его забредшей в проклятый край чужачке в лицо и гнали по сугробам порошу. Откуда-то издалека изредка доносился клич хищной птицы. У подножия стального дерева в такт дыханию умертвия качали звездно-хрустальными головками на тонких синих стеблях цветы. Женщина кончиками пальцев, закрытых в толстые варежки, приветственно дотронулась до рукояти древнего меча. Оружие, тысячелетия назад намертво вбитое в вымерзшую землю, промолчало в ответ на прикосновение, но на краю сознания вспыхнуло и тут же погасло ощущение узнавания – древний страж на мгновение приоткрыл полуслепые глаза, заслышав чужаков, но затем различил знакомый силуэт и вновь задремал. Гостья только поджала губы в горькой полуулыбке и большим пальцем погладила тусклое навершие с еще различимой – чудом, не иначе – четырехлучевой звездой. Ему оставалось совсем недолго. Удивительно, что он вообще прожил так долго под натиском вечных метелей без всякого ухода. Немой хранитель могилы, в которой покоился даже не его хозяин... Женщина отпустила меч. Она подошла к дереву и замерла в полушаге от него в нерешительности. Серо-стальной ствол отливал синевой и дышал особенным морозом, не коловшим оголенную кожу лица, но обволакивавший ее; от этого мороза сам воздух густел и с трудом проталкивался в легкие. Недлинная, но глубокая и широкая голубая прожилка прорезала ствол посередине, мерно светясь заледеневшими внутри соками; ветви, согнув дерево почти параллельно земле, тянулись на запад, туда, где на другой стороне горы в пещере тлели проклятые останки немертвого тепла. Женщина приподняла руки. Протяни их лишь чуть-чуть, и ладони лягут на обледеневшую кору, и между кожей и тысячелетним холодом останутся только старые добротные варежки с вышитым гербом давно покинутого дома; протяни руки лишь чуть-чуть... Она не могла. В памяти всплыло морщинистое лицо ее старой подруги. Вот она склонилась над расписной фарфоровой чашкой, убрала выбившуюся из мудреной высокой прически высеребренную прядь за ухо, повела рукой над водой, лукаво улыбаясь сухими бесцветными губами, так, как только старые женщины умели улыбаться; вот все остальные замерли, затаив дыхание в ожидании вердикта, и сама виновница гадания в предвкушении сцепила руки в замок и прижала к груди... Вот старая провидица сперва нахмурилась, снова сделала пасс руками над чашкой, а затем вскинула брови, выдохнула испуганно и печально, подняла глаза на напрягшуюся подругу и молча кивнула – подойди, полюбуйся сама. ...женщина, прикрыв глаза, бесшумно выдохнула. Белое облачко пара растворилось в ледяном воздухе. Судьба звалась судьбой, говорила ей подруга, накинув ей свою тяжелую шаль на плечи, потому что ее нельзя было ни изменить, ни повернуть вспять – ее можно было только принять. Судьба – это лишь те события, которые боги способны просчитать, в отчаянии возражала женщина, до белых костяшек сдавив в пальцах края накидки; их мир не был закрыт для гостей, и из далеких краев всегда мог прийти кто-нибудь, неподвластный звездам и невидимый небесам, да зачем было ждать помощи извне – разве они сами не были чужачками, разве над их головами светились проклятые созвездия, разве они сами не могли дотянуться до небес и перерисовать звездную карту по своему желанию? Неужели им не хватило бы сил? Подруги глядели на нее, от отчаяния в один миг как сошедшую с ума, по-разному. Кто-то с горечью. Кто-то с пониманием. Кто-то с мрачным согласием. Когда пришло время, ее никто не остановил. Два раза она колдовала, и спроси у нее кто, сколько сил она потратила на свои заклятия, она не смогла бы сосчитать. В первый раз ею двигала злость. Ритуал за ритуалом, книга за книгой, свиток за свитком, чтобы боги обломали зубы, чтобы судьба поддалась и прогнулась, переписала себя, чтобы предначертанное не сбылось. Никто из ее подруг не решился помочь ей, кроме одной – и та взялась за помощь с упорством всех семерых; им есть, что терять, у них дети и мужья, скалилась она зло, чертя ритуальные печати, а мне уже ничего не страшно, я уже трижды проклятая, и лишний раз плюнуть богам в лицо, так еще и по поводу, это уже дело чести. И ведь у них вышло. Что-то ведь у них вышло. ...на второй раз ею двигали страх и горе. Что-то вышло, и в этом была вся беда. Когда идешь против богов, иди до конца, чтобы боги не выжили, потому что если выживут – то и тебя, и всех, кто рядом с тобой стоял, сотрут в порошок. А ей, им двоим – нет, им троим – сил дойти до конца не хватило. Ей только и осталось, что убегать, прятать и прятаться самой – и надеяться, что ее недоплетенное колдовство никому не аукнется. Судьба зовется судьбой, потому что ее нельзя ни изменить, ни повернуть вспять – ее можно только принять. Сколько сил ни прикладывай, как ее течение ни изменяй, рано или поздно предсказанное сбудется; и судьба, как выяснилось, жестоко карала за попытки свернуть ее с пути. Ладони легли на ледяную кору. Женщина плавно опустилась на колени и склонила голову. Два раза она просила белое древо о помощи. Два раза оно откликнулось. ...так почему оно не откликалось сейчас? – Ждет кого-то. Женщина, вскинувшись, обернулась. Руки остались лежать на коре. – Ждет? – шепотом переспросила она. Стоявшая за ее спиной подруга отрывисто кивнула. – Ты не знаешь, кого? Та пожала плечами, нечитаемо глядя на мертвое древо. – Кого-то ждет. Не ждал бы – давным-давно бы пророс сам. Место ему первым же делом расчистили, – хмыкнула невесело она. Затем она подошла к стволу, остановилась по левую руку от сидевшей на коленях подруги, стянула перчатку и легонько постучала костяшками по стальной коре. – Просыпайся, Ирминсул, – будничным тоном, словно давала задание ассистенту в лаборатории, а не пыталась добиться помощи от священного древа, позвала ведьма, – тут случился апокалипсис, и всему Тейвату нужна твоя помощь. Прекращай упрямиться. ...древо не шелохнулось. Ни единой новой веточки, ни единого хрупкого листочка не проросло там, где коры коснулись оголенные пальцы. Женщина цокнула языком. – Упертый баран. Как маленький ребенок, во имя всего, – ее голос, вопреки словам, звучал без малейшей толики раздражения – она лишь констатировала ожидаемый результат эксперимента, не удивленная его полному провалу, – ладно, попробуем зайти с другого угла. Она положила раскрытую ладонь на ствол, даже не поморщившись от обледеняющего мороза, наверняка впившегося в кожу, и прикрыла глаза, сосредотачиваясь; вдох – и ее вместе с деревцем объяло кислотно-голубое свечение. Ее подруга, моментально все поняв, стянула варежки, бросила их себе на колени и тоже положила руки на кору. В первый миг их обожгло холодом – а затем разум нырнул во тьму. И из этой тьмы начал проступать заволоченный белой дымкой силуэт. Женщина различила край обрыва – а может быть, видение просто скрыло от нее окружающее пространство – и нескольких людей на нем: она увидела белокурую девушку в расписной маске и серо-лазурном плаще с зубчатыми полами, сидевшую на воздухе, и маленькую феечку с черными звездами в волосах и признала в них одну из двух звездочек, спустившихся в Тейват в его самую темную ночь, и ее подругу – только вот еще одна из их троицы куда-то запропастилась; она увидела смуглого молодого мужчину в щегольском наряде и накидке на левом плече и печально улыбнулась ему, принцу убитой страны; она увидела девушку, легкую и тонкую, как растущий по берегам топей тростник, как облюбовавший горные дороги бамбук, и узнала на ней гильдейскую форму; она увидела светловолосого мужчину в темной броне с сапфировой звездой на груди – здравствуй, с тоской и сочувствием подумала она, король без короны. Она увидела мужчину в плаще с рыцарским гербом меж лопаток, и руки обволокло тепло такого знакомого, такого родного огня, и женщина в ужасе отшатнулась. Видение рассыпалось, выбросив ее в реальность. Голубое сияние погасло. Ее подруга опустила руки и повернулась к ней с кривой невеселой ухмылкой. – Некоронованный король, король без короны, принц мертвой страны, богиня исчезнувшего пантеона и почетный хиличурл в одном лице, единственное в своем роде существо и какая-то случайная искательница приключений, чтобы это не было так сильно похоже на детскую сказку, – невпечатленно хмыкнула ведьма и легонько стукнула костяшками по коре, – Ирминсул, а поподробнее рассказать не желаешь? Нет? А у нее заполошно колотилось сердце. Почему он? Почему он?! Почему в жернова судьбы опять бросили его?!