Money is the reason we exist

      Чайльд обещает заплатить за оказанную услугу приличную сумму. Этот человек вообще падок на разбрасывание деньгами, и всё же в этот раз Скарамучче это было даже на руку. Они знакомы, кажется, всю осознанную жизнь, ненавидят друг друга ровно настолько же, насколько дорожат непрочной связью. Тарталья, впрочем, не ненавидит, он привык улыбаться всем подряд, так что остринки, ругань и желчь Скарамуччи не замечает совершенно. Улыбается.       Когда он предлагает выебать Скарамуччу за деньги, то тоже широко скалится, показывая белоснежные зубы, тысячи раз посещавшие самых дорогих стоматологов. Нейтрально-весёлым голосом предлагает заключить некий контракт, где проигравших сторон не будет. Из-за чего это всё? Тарталью просто напросто не вытерпела очередная напомазанная принцесса, да вот либидо душит. Именно поэтому рыжий решает, что товарищ не будет против отдать себя за деньги. Тело у него такое миниатюрное, хрупкое будто бы, того и гляди — рассыпется под грубой хваткой. Наверное, Тарталье не сложно будет видеть в нём девушку.       Скарамучча правда не против. Ситуация на работе оставляет желать лучшего, ипотека душит обеими руками, а денег всё равно не прибавляется; парень уже и сам задумывается над построением карьеры в совершенно ином русле. Проституция — некрасивое слово. Низкое и обидное, а что самое неприятное, так это клиенты (всевозможных мастей, характеров, телосложений), заказывающие твоё тело, вольные пользоваться тобой, как душе угодно.       Но Тарталью Скарамучча знает, как облупленного, так что ради него можно будет и постонать погромче да пожалобнее, чтобы Чайльд вытрахал из него всю боль и агрессию, сподвигнутую неприспособленностью ко взрослой жизни.       И сейчас рыжий ублюдок упивается отражением в зеркале — обнажённый Скарамучча в белых чулках стискивает зубы, определённо не догоняя, почему Тарталья заставляет его так унижаться. Элемент одежды ему идёт невозможно хорошо, ткань плотно льнёт к стройным, таким тонким ногам, а на конце резинка чуть утягивает бёдра. Тарталья хочет взять его не медля, но получает какой-то неведомый кайф от того, что мучает самого себя ожиданием.       — Тебе нравится то, что ты видишь?       — Из всей картины мне не нравится только твоя наглая улыбчивая рожа, — язвит Скарамучча, распалясь с каждой секундой сильнее.       Чайльд смеётся тихо, позабавленный очередным негативом в свою сторону. Но потом внезапно меняется в лице.       — Ох, малыш, ты не посмеешь отвести взгляд от себя любимого, когда я начну вколачиваться в твоё тело.       У Скарамуччи дрожью сводит ноги. Что-что, а подобные заявления его всегда выбивают из колеи. Грязные разговоры — огромная его слабость, однако брюнет думал, что Тарталья скорее анекдоты травить ему на ушко будет, нежели говорить… такое. Юноша чувствует, как член твердеет сильнее, настолько возбуждённый, что касается головкой живота, мазками пачкает бледную фарфоровую, как у куклы, кожу естественными выделениями. Скарамучче не нравится, что это всё видит Тарталья. Ещё больше не нравится то, что временный любовник, не прикрываясь, упивается зрелищем.       — Ну же, сделай мне приятно. Обслужи.       Чайльд присаживается на край кровати, широко расставляет ноги и ждёт. Он всё ещё в дурацкой деловой одежде, только приехал из офиса. Скарамучча будет последним врунишкой, если скажет, что ни разу не представлял в своих влажных мечтах отсос рыжему придурку. Брюнет даже не против, если его используют, как грязную секс-игрушку.       — Я, что, личная горничная, чтобы снимать одежды с господина? Сам расправляйся со своими тряпками, потом уже приступим.       Тарталья очень недобро пилит взглядом розовеющие щёки Скарамуччи. Одно мгновение — и Скарамучча стоит на коленях, вдавленный в чужой горячий пах, и мычит. Тарталья носом прижимает его к собственному члену, заставляя задыхаться, на периферии сознания улавливать терпкий мускусный запах возбуждённой плоти.       — Не трожь меня, — шипит Скарамучча, недовольный такой грубостью. — Я всё сделаю.       — Конечно сделаешь, мой послушный пёсик.       Давление прекращается, Скарамучча, наконец, может дышать свободно. Неслушающимися пальцами расстёгивает ширинку, и, не без помощи Чайльда, стягивает джинсы, оставляя те болтаться на щиколотках. Член Тартальи пугающе большой, а ведь пока находится лишь в полувставшем состоянии. Скарамучче становится страшно, но вместе с этим в голову бьёт осознание того, что хочется быть им заполненным. Прям чтобы распирало. От таких мыслей низ живота непристанно ноет и крутит.       Скарамучча облизывает сухие губы, чтобы секундой позже припасть к горячей плоти сквозь ткань трусов. Без сомнения, он сейчас выглядит как какое-то похотливое животное в глазах партнёра, но отчего-то становится плевать. Ткань мгновенно впитывает слюну, а Скарамучча тем временем не прекращает лизать и целовать член. Сверху слышен тихий вздох. И тогда Скарамучча загорается желанием довести вечно смеющегося над ним Тарталью до самого яркого оргазма. От минета лучшего друга.       Брюнет приспускает бельё и берёт орган двумя ладошками. Боги, такой тяжёлый.       — Так зачарованно смотришь, — ухмыляется Чайльд, пропуская сквозь пальцы тёмные пряди волос Скарамуччи. — Неужели настолько нравится?       — Отвали.       — Признайся, как же сильно ты хочешь, чтобы я вогнал его в твоё тело по самые яйца, милый.       — И в мыслях такого не было. — «Возьми меня с особой грубостью, идиот».       — Я притворюсь, что поверил.       Скарамучча не может похвастаться блестящими умениями в минете. Но он пообещал себе выложиться на максимум, поэтому уже через минуту заглатывает член практически до основания. Рьяно двигает головой, впадая щеками, давится до слёз, но упорно продолжает начатое. Успешно подстёгивают едва различимые стоны Тартальи, но, господи, он правда стонет. Впервые между ними происходит что-то искреннее, а не напускное. Чайльду хорошо от его рта.       Брюнет старательно вылизывает крупные венки, проводит по ним всем языком. Особое внимание уделяет раскрасневшейся головке, с радостью проглатывая текущий из крохотного отверстия предэякулят. Тарталья уже на пике своего удовольствия, поэтому толкается в тёплые губы самостоятельно, рычит, сводит Скарамуша с ума, хотя тот уверен в том, что окончательно свихнулся, когда согласился на всю эту бешеную авантюру. Но ему правда хочется.       Тарталья невероятно тупой (или отчаянно смелый), раз считает, что излиться Скарамучче глубоко в глотку — хорошая идея. Горячая сперма мгновенно обжигает всё горло, вынуждая брюнета закашляться с непривычки. Никогда. Никто. Не кончал ему в рот.       — Это просто отвратительно, — цедит Скарамучча, когда ему наконец удаётся отстраниться, но вопреки всему тщательно вылизывает остатки семени. Даже вкусно причмокивает.       — Теперь я понимаю, почему у тебя нет постоянного партнёра, — ухмыляется взъерошенный Тарталья, с удивительной нежностью заправляя за ухо выпавшие волосы.       — Ой, а сам-то! Тебя невозможно терпеть.       — Именно поэтому ты сейчас сидишь на коленях, глотающий мою сперму, будто ешь самую восхитительную сладость? Не обманывай себя, пёсик, лучше иди-ка ко мне.       Скарамучча отфыркивается, однако послушно поднимается и льнёт к губам Чайльда. Неосознанно. Брюнет и вовсе не собирался его целовать, просто… Иногда планы имеют свойство меняться.       Тарталья готовит его быстро, смазкой разминая чувствительные стеночки изнутри. В какой-то момент он так увлекается, что практически позволяет Скарамучче кончить от одних лишь пальцев, небрежно трахающих его. Скара боится открыть глаза и увидеть своё кошмарное сейчас отражение — на гнущихся ногах он с жадностью принимает в себя чужие пальцы, скулит и изнывает от недостатка ласк по всему телу. Чайльд и впрямь его не очень-то любует.       — Присаживайся. — настойчиво приказывает рыжий, опустошая нутро.       А Скарамучче и нечего возразить — так давно этого ждёт. Хочется ещё поёрничать, дабы не растерять оставшиеся крупицы гордости, но хватает сил лишь на то, чтобы сесть спиной на колени Тартальи. Тот разводит свои ноги вместе с дрожащими ногами Скары и наслаждается видом в зеркале. Возбуждённый брюнет определённо является произведением искусства.       — Войди уже, чего пялишься, — голос надламывается в предвкушении.       Тарталья усмехается, но всё-таки осторожно приподнимает Скарамуччу, давая ему возможность самостоятельно ввести в себя орган. И брюнет это делает — заводит руку за спину, обхватывая член, и подставляет к собственному анусу, погружая только лишь головку и уже хныча от букета ощущений. Однако момент рушит Чайльд, неожиданно отпуская напряжённого юношу, и тот, со стоном чистого наслаждения, принимает крепкий член до упора.       — Блять, почему же ты настолько огромный, — то ли жалуется, то ли восхищается Скарамучча, ёрзая на плоти. Чувствует, как свободно член Тартальи шевелится глубоко внутри, и охает, переполненный. От прежней надменности на лице не остаётся ни следа.       — Это был комплимент?       — Захлопнись.       Скара всё-таки переводит мутный взор на их отражение и ужасается своей распущенности. Лишь на секунду, потому что руки Чайльда бессовестно хватают его по бокам, и тот, как и обещал, начинает двигаться подступающими толчками, вынуждая Скарамуччу скакать на органе и стонать его имя. Собственный член дёргается в такт, и это ощущается невероятно стыдно, хочется прикрыться.       Приятно и тошно от зрелища того, как Тарталья трахает его — грубо и бессовестно, вынуждая Скарамуччу зачарованно глядеть на орган то появляющийся, то тут же полностью исчезающий в теле. Скарамуш в беспамятстве трогает свои затвердевшие соски, ласкает бусины, способный лишь тяжело стонать — и ничего более. Тарталья слишком большой для его хрупкого тела, кажется, что брюнет просто не выдержит трения внутри и поломается, потеряет сознание.       — Тебе нравится, пёсик? Нравится быть моей милой покладистой игрушкой? Нравится принимать меня? Ох, ты так хорошо это делаешь, так стараешься лишь для меня одного. За это полагается достойная награда.       Да, да, да, Скарамучча просто прекрасный, чудесный, великолепный.       Тарталья резко выходит и кидает Скарамуччу на белые простыни, чтобы незамедлительно вставить ему вновь. Но теперь и правда было легче — лежать на горизонтальной поверхности и не бояться рухнуть вниз от изнеможения. Рыжий вбивается, не щадя узкий анус. Одну ногу закидывает себе на плечо, меняет угол проникновения, то и дело попадая по сладкой точке внутри; смазка хлюпает от каждого движения.       Скара кричит, в душе надеется, что его не услышит никто из соседей, но, боже, это так хорошо. Через час или два он обязательно пожалуется Тарталье на то, как паршиво он умеет трахаться, но пока что брюнет позволяет выбивать из себя скулящие стоны истинного наслаждения.       Тарталья без предупреждения кончает внутрь, нарочито глубоко толкаясь напоследок, чтобы сперма не вытекла сразу же. От пульсации и мгновенного заполнения теплотой, измученный Скарамучча тоже выплёскивается на плоский молочный живот. Это был самый бурный оргазм на всю жизнь, он уверен.       Любовник нехотя выходит из обмякшего тела, с удовольствием наблюдая, как сгустки спермы текут из дырочки, капая на простыни. Вот уж кто точно доволен своей работой, хитрый лис!       — Какой же ты охуенный, дружище!       Послеоргазменное состояние такое длительное, тянущееся, как арахисовая нуга. Скара никак не может прийти в норму, всё ещё ощущая себя подрагивающим на члене. Тарталья… целует во влажный лоб и накрывает их обоих пледом, взятым с соседнего дивана. Потом брюнет просто проваливается в изнеможенный сон, полностью растраханный и удовлетворённый.

***

      Конвертик и триста тысяч моры в нём очень радуют глаз. Если Тарталья предложит ещё раз заняться сексом за такую сумму — Скарамучча просто не сможет отказать.