0.
10 июля 2026 г., 17:32
Смотрю. Затем — ухожу. Медленно, совсем неспеша, будто всё ещё рассчитываю на что-то. Вижу: один, два, три и четыре. Цифры на запястье стремительно растут, я срываюсь на бег, а они, будто нарочно, крутятся всё быстрее. Добегаю ровно до значения в десять метров. Останавливаюсь. Жду.
Когда я возвращаюсь, картина не меняется: фонарь, лавочка, тело.
За все свои двадцать два года я знал по меньшей мере несколько людей, чьё табло на запястье выдало минусовое значение ещё до встречи с соулмейтом. Одним из них был мой старший брат. Не знаю точно, как он в своё время отреагировал на эти цифры — я на тот момент ещё не родился. Зато хорошо помню, как на всех семейных застольях это было главным и самым любимым поводом для обсуждения. Родители жалели его. Потому, наверное, и сдували пылинки. Вероятно, посреди Парижа я сейчас стою по той же причине. Тут ведь вот в чём дело: цифры на запястьях — это расстояние, которое отделяет нас от родственной души. Значение могло быть любое: всего несколько десятков метров до соседнего подъезда или сотни тысяч километров до другого материка. У детей табло часто отсутствовало вовсе — значило, что соулмейт ещё не был рождён. А самым ужасным значением всегда считалось «минус три». Значило, что родственной души больше не было в живых. Мой брат с таким числом родился. Родители всегда боялись его вечного одиночества, поэтому, когда он изъявил желание поступить заграницу, мы тут же перебрались вслед за ним. А моё табло, явно указывающее на то, что соулмейт остался где-то в Японии, никого толком не интересовало. Вот я теперь думаю: наверное, надо будет поинтересоваться у Поля, как скоро моё запястье выдаст это блядское «минус три» — сразу, как тело под лавкой остынет или мне для начала придётся его прикопать?
Обхожу лавочку. Кручусь вокруг клумбы и на всякий случай поднимаю взгляд на верхушку фонаря. Будто бы жду, что прямо сейчас из неоткуда появится какая-нибудь длинноволосая девушка, чьего присутствия я просто не заметил прежде. Я даже оглядываюсь на соседние кусты. Пусть уж также валяется, лишь бы это была девушка. Хотя уже спустя пару минут мои приоритеты кардинально меняются: к чёрту, пусть будет парень! Лишь бы не в грязи, траве и, кажется, бывшем содержимом его пищеварительной системы.
Борясь с собственными рвотными позывами, я присаживаюсь на корточки перед ним. Хотел бы сказать, что из благих побуждений пульс проверяю, но нет. Тянусь к запястью. Хочу посмотреть на счётчик. Молюсь увидеть что-нибудь, кроме нуля, но... Бинты.
Это пиздец.
Дёргается. Кричит он. Кричу я. Подскакиваю на ноги. Правая прилетает в живот, затем куда-то в предплечье. Это потому что он, извиваясь, прикрывается. А зачем бью — не знаю. Страшно.
– Ты конченый? – третьего удара не происходит. Его хриплый голос заставляет мою ногу застыть в воздухе.
Японская речь добивает окончательно. А лучше бы, наверное, я добил его прежде, чем дошло до диалога. Теперь жалко. Сто лет не слышал родной язык. Ну, вернее сказать, от кого-то, кто не член моей семьи. Уж не знаю, хорошо это или плохо, но сомнений больше не остаётся. Это определённо точно он.
– Вставай, – я бросаю это так холодно, что сам поражаюсь своему тону, а вместе с тем замечаю и акцент. Французский акцент на своём родном языке. Отвратно. – у тебя есть пять минут.
К счастью, это не синдром спасателя. Хотя, наверное, он очень даже в моём стиле. Однако сегодня — никакой благотворительности, исключительно корыстные побуждения. Я притащу его в свой дом, заставлю отмыться, привести себя в порядок, а затем... Просто поговорю. Ничего более. Не будет никакого жаркого секса или ужина при свечах в стиле сопливых мелодрам. Я — не депрессивный подросток, а он — не похож на того, кто вообще этого достоин.
Он не укладывается ни в пять, ни в десять, ни даже в тридцать минут, а я всё это время снова стою, как истукан. То, что прежде я назвал лишь телом, сейчас вдруг отчаянно боролось за жизнь. Блевало, стонало и корчилось. Если раньше он выглядел просто отвратно и я сомневался, что нас возьмёт хоть один таксист, то сейчас сомнений не осталось: его даже похоронное агентство за своего клиента не примет. Тут только к могильщику, видно закопали плохо. Лет тридцать назад.
Психую. Достаю телефон. Набираю номер.
Поль — эгоистичный ублюдок, но одно я знаю о нём точно: именно этот эгоистичный ублюдок никогда и ни за что мне не откажет. Правда, прежде проверки на прочность он проходил, забирая меня самого в сомнительных состояниях из сомнительных компаний, поэтому я не знаю, как он отреагирует на появление японского бомжа в своей тачке, но во мне всё ещё есть железобетонная увереность в том, что не откажет. И он действительно не отказывает, просто уточняет:
– Мне нужно сейчас задавать вопросы? – Поль смотрит на нас через зеркальце заднего вида, а я снова не могу отвести взгляд от тела.
– Я... – и замолкаю. Сейчас, когда всё происходящее достигает апогея своей абсурдности, я даже самому себе не могу объяснить это.
Поэтому я снова закатываю свой рукав, смотрю на 0 — вдруг он мог пропасть — и поднимаю запястье вверх, демонстрируя брату. Дальше он понимает без слов. Мне даже кажется, что я вижу в его взгляде толику сочувствия, но она тут же пропадает за усмешкой, пока Поль одной рукой копается в бардачке.
– Желаю удачи. – и с его переднего сиденья мне прилетает пачка влажных салфеток.
Я тоже улыбаюсь. Машина трогается с места, я вытираю руки и смотрю в окно. Парижские улочки мелькают одна за другой, дом за домом, дерево за деревом. Меня пугала и злила неопределённость, потому что я никогда не знал, как должен себя вести или реагировать. Я ничуть не безответственный, как раз-таки наоборот: во мне живёт слишком большая потребность что-то делать. В этом плане я завидую Полю. Он — фаталист и считает, будто единственное, что ему остаётся — это принимать судьбу с юмором. У него в бардачке чей-то шарф лежит, а я знаю, что он с детства отрицает любую тёплую одежду. Вот поэтому улыбаюсь. А не потому что моя собственная судьба на повороте слетает с сиденья на пол машины и блюёт в бумажный пакет, который мы ему заботливо всунули перед поездкой.
***
Я, Поль и Тело — именно такой скромной компанией мы заваливаемся на порог съёмной однушки. Я был чертовски уверен, что брат выкинет нас ещё у подъезда, потому что, в конце концов, Тело всё-таки обблевало салон его тачки. Но, на удивление, он был всего-то слегка разозлён. Я говорю «слегка», потому что мне всего-то около десяти раз за оставшиеся пять минут поездки пожелали смерти, а затем помогли дотащить Тело сначала от машины до подъезда, затем от подъезда до лифта и, наконец, от лифта до квартиры. А это уже дорогого стоит. – Ты знаешь, под чем он? – доносится от Верлена, когда тот даёт Телу мягко приземлиться на мой диван. Тело уже спит. – А ты прям шаришь? – спрашиваю я и на секунду даже начинаю сомневаться. Потому что Поль — не тот, кто стал бы спрашивать из любопытства. По крайней мере, не сейчас. Вот он однажды, года четыре назад, меня с вечеринки забирал, а на мне штанов не оказалось. Об их местонахождении он невзначай спросил только две недели назад. – Да просто если по уму, то к врачу бы его... Не? – А я че, знаю? – фыркаю. – Чтоб ты понимал, я его тоже впервые вижу. И, кажется, он не пьян или типа того. – Только щас понял? – До того, как ты это спросил, надежда оставалась. Поль смеётся, а мне не до смеха. Потому что чувствую мерзкий запашок. Амбре тут, конечно, и до этого стояло не ахти, но сейчас в воздухе заиграли особо мерзкие нотки, которые ни с чем не перепутать. – Блять! По этому блядскому белому и неприлично-дорогому дивану расползается влажное пятно, но Тело этим фактом ничуть не смущено. Скидываю его на пол. Молюсь, чтобы ударился головой о журнальный столик. Действительно бьётся, но не умирает. Грущу. Тащу. Поль копошится рядом, ища в моей ванной что-то, чем он мог бы застирать диван и его тоже ничуть не смущает, что прямо на полу я пытаюсь раздеть Тело. Он пару раз запинается о Тело, ворчит, но обходит стороной. Я могу стащить с Тела грязную ветровку. Оно позволяет даже снять футболку. Но, стоит только мне прикоснуться к джинсам, как сверху — там, где голова — доносится жалобное ворчание. Такое, что на секунду во мне просыпается та самая капля человечности. – Ты сам виноват, – уже тише произношу я, чтобы не слышал брат. – Если бы ты не обмочился на диван, я бы не потащил тебя сюда. И, если ты не заметил, мне это тоже не особо нравится. Поль будет слишком долго угарать, если узнает, как я здесь жалею Это, вместо того чтобы просто сдёрнуть оставшуюся одежду и сбросить его в ванну. – Пожалуйста, – снова жалобно стонет Оно. – нет. – Че? Оно извивается, прогибается в пояснице, вырывая из моих рук джинсы, которые я так старательно всё это время стаскивал. Оно неестественно выгибается, а главное — всё это время стонет и что-то бормочет. И тут я понимаю, что Оно всё ещё не здесь. То есть, физически — здесь, а на деле — нет. И жалость пропадает. Оно ноет, я сдёргиваю брюки, стаскиваю трусы и обещаю себе, что выкину всё на помойку. Его руки в бинтах, та же картина на ногах. Я мог бы оставить всё так, но он грязный. Я не хочу снова тащить в глубь квартиры эту грязь, поэтому хватаю с полки ножницы и срезаю бинты. В этот момент мне даже хочется увидеть на его запястье что-то, кроме нуля. Пусть уж лучше я ошибся, просто так потревожил брата и просто так притащил домой бомжа, но нет — на шрамированном запястье я с трудом всё же высматриваю 0. И мне снова становится жаль. Жаль, потому что я бы сделал также. Идея срезать счётчик — то, о чём я мечтал лет с тринадцати. С того момента, как родители утащили меня во Францию. Почему-то я не могу не думать о том, что эти шрамы на его запястье сейчас — целиком и полностью моя ответственность. Какой же я, блять, спасатель. Он наверняка просто идиот, а я тут скрытый смысл придаю его глупости. Дальше я обнаруживаю татуировки, при чём достаточно много. Что на руках, что на ногах — они вроде как должны перекрывать шрамы, но дело в том, что некоторые шрамы на его теле были сделаны, очевидно, уже после нанесения тату. Жалко только деньги, отгроханные за целые рукава. Оно продолжает ныть, когда я пытаюсь смыть грязь, зато успокаивается, когда на нём оказывается одна из моих футболок и трусы. Штанов не оказывается. Мои штаны ему малы. Поль к тому времени уже отстирал диван, поэтому помог мне снова перетащить на него Тело, которое после всех манипуляций снова отключилось.***
Уже как полчаса я пью кофе и мечтаю выйти в окно, а Поль копошится в отходах. Все наши отношения с братом, кажется, держатся на том, что мы обоюдно не задаём друг другу вопросов. Я не задаю вопросы, нахрена он роется в обоссанных вещах моего соулмейта, а он не задаёт вопросы... В принципе. – Ты закончил? – лениво спрашиваю я, даже не выглядывая из кухни. Зато Поль выглядывает из ванной. С таким выражением лица, что мне становится не по себе. – Ты где его нашёл? – спрашивает он, и я хочу возмутиться, потому что Поль сгребает все шмотки в охапку и тащит их на мою девственно чистую кухню, но его тон не даёт это сделать. Меня всегда пугало, когда брат становился предельно серьёзным. Он снова кидает кучу на пол, прямо возле моих ног и я сползаю со стула на пол вслед за ним. Его руки мечутся по одежде, будто всё ещё что-то выискивая, хотя, казалось бы, за прошедшие полчаса он должен был успеть изучить эту несчастную куртку вдоль и поперёк. – На том же месте, откуда ты его подобрал. – наконец отвечаю я, выйдя из перманентного ступора. – А че? – Ты знаешь, что это такое? – он хватает куртку за треугольный ворот и буквально тычет ей мне в лицо. – Куртка? – отшатываюсь назад. – Прада. – многозначительно объявляет он и достаёт из кармана свой телефон, открывая что-то в пару кликов. Передо мной всё та же тёмно-синяя куртка с девчачьей розовой подкладкой, но теперь смотрит она на меня с официального сайта Прада. Взгляд цепляется за ценник. – Две тысячи семьсот баксов! – озвучивает за меня Поль. – Да ну, – недоверчиво я отстраняюсь назад. – Это же паль. Ну, или секонд. – Или ты притащил не бомжа. – не унимается Поль, и по его взгляду я понимаю, что впереди меня ждут ещё более увлекательные цифры. – Баленсиага, – он вынимает нефорскую футболку и переключает вкладку в браузере, демонстрируя на экране уже её. – Тысяча баксов. – Поль, я не хочу смотреть дальше. – шепчу я и чувствую, как здесь становится нечем дышать. И не потому что Тело снова испражнилось на диван. А потому что начинаю осознавать, соучастником чего мы оба стали. – Пять тысяч баксов! – доносится до меня отрывками, и я уже совсем не смотрю на Поля. Всё, что Поль говорит, сливается в один сплошной гул. Это у меня в ушах так звенит. И в глазах темнеет. Получается, какого-то богача похитили на территории Японии и незаконно перевезли через границу. Счётчик последние дни сходил с ума. Перевозили несколько раз. В разные направления, в разные страны. Работорговля? Сексуальное рабство? Продажа органов? Были ли на его теле другие шрамы? Свежий шрам на животе, например? Это могли бы быть следы пыток или что-то типа того. А может быть, и то, и другое. Он не был наркоманом или пьяницей. Он не был бездомным. Всё это время ему нужна была помощь. – Нам нужно звонить в полицию. – Чуя, нет! – Блять, что?! – я хочу вскочить на ноги, но вместо этого тупо пялюсь на Поля. Жду от него объяснений. А объяснения не звучат. Выдыхаю, снова судорожно копаюсь в вещах. – Документы? Деньги? Телефон? Хоть что-то у него есть? – Нихрена у него нет, – швырнув брюки в угол, Верлен психует и поднимается на ноги первым. – Нихрена, Чуя! Ты спиздил его с места преступления! – А мне откуда было знать, что это место преступления? – процеживаю и поднимаюсь вслед за ним. На наши крики Тело снова начинает извиваться и обливаться потом на диване. – Я тебя прошу, давай звонить в полицию. – Ага, и че говорить им будешь? – издевательски прыснул Поль и отвернулся от меня, скрестив руки на груди. Я вижу, как нервно он барабанит ногой по полу. Я пиздецки далёк от юриспруденции и знания законов. Уж тем более, законов Франции. И я втянул в это родного брата, который ни разу в жизни не отказал мне ни в одной сомнительной затее. – Ну, я не знаю. – теряюсь и отступаю на шаг назад. – Что обычно говорят? «Здравствуйте, мы нашли Тело и, кажется, его ограбили и чем-то накачали» – «...А потом мы забрали Тело с места преступления и уничтожили все улики!» – заканчивает за меня брат, нервно мерит шагами комнату и молчит. Мы оба молчим. Он молчит, потому что думает. Я молчу, потому что вижу, как Поль думает. Не молчит только Тело. Телу, кажется, снова становится хреново, а мне от этого не лучше. Самые тревожные моменты в моей жизни наступают ровно тогда, когда брат о чём-то думает. Это я осознал вотпрямщас. Однажды, когда мне было около пятнадцати, брат целую неделю ходил по квартире с невероятно задумчивым видом. Он тогда уже был в моих глазах серьёзным взрослым, несмотря на то, что был всего на три года старше, чем я сейчас. А к концу недели, ровно в три часа ночи, раздался звонок. В тот день я впервые на трясущихся ногах выносил что-то под кодовым названием «Пакет из нижнего ящика стола» для человека с кодовым именем «Подъедет чёрная машина, скажешь, что от брата. Он тебя узнает». И вот сейчас брат думал ровно с тем же выражением лица. Я снова не задаю вопросы, когда он набирает какой-то номер и скрывается в спальне, прикрывая за собой дверь. Он долго ругается на французском, а я прикрываю глаза и радуюсь тому, что знаю сразу два языка. Когда знаешь два языка на уровне носителя — обладаешь удивительным навыком по щелчку пальцев переставать понимать оба из них в моменты стресса. Но Верлен заставляет снова прийти в себя. – Я позвонил одному... Знакомому. – уклончиво говорит он, убирая телефон обратно в карман. А я уже совсем не хочу знать, что это за знакомый и чем он привык заниматься по вторникам. Я снова скрываюсь на кухне, чтобы заварить кофе себе, брату и своему новому загадочному Знакомому.***
Я мало знаю об отношениях, но, кажется, это был флирт. Хотя хрен их знает. Я слишком занят тем, что держу голову своего соулмейта повёрнутой на бок и даю ему возможность проблеваться в тазик, пока Поль по телефон щебечет со Знакомым на французском. На пороге появляется он — Знакомый. С длинными чёрными волосами, в дорогом в пальто и с шарфом. С тем самым шарфом из бардачка брата. Я вижу, как Поль мнётся и будто нарочно старается держаться поодаль. Усмехаюсь. А я всегда знал, что он педик. Мы проходим на кухню, садимся за круглый стол и берём по чашке кофе. – Артюр Рембо, – представляется Знакомый. – Чуя, ты, наверное, не помнишь меня, но... – «Чёрная машина»? – догадываюсь я, а эти двое одновременно усмехаются. – А че тогда шарф у моего брата в бардачке валялся? Вы из своего до сих пор чёрный пакет не вынесли? – Кхм, – Поль откашливается в кулак, а у Артюра блестят глаза, когда тот смотрит на него. Но они лба продолжают делать вид, будто не считают меня пубертатной язвой. – Чуя, Артюр — юрист и... Он ещё не слышал всю историю целиком, но мне кажется, что он должен помочь.***
Когда по мере продвижения истории этот Знакомый-юрист-Артюр начинает оглядываться через плечо на диван и Тело, я начинаю понимать, как откровенно мне спиздел брат, когда говорил, что этот человек должен нам помочь. Потому что, кажется, Поль просто хотел, чтобы в случае чего за решётку он сел не только с надоедливым младшим братом, а чтобы к нашей дружной компании присоединился ещё и его хахаль. Я жду, когда тот спросит, почему мы решили, будто он — отличная кандидатура для соучастия нашему парному преступлению, но он тоже не задаёт вопросы. Кто бы мог подумать, что в хахали мой брат выберет себе человека, смело поддерживающего нашу культуру обоюдного неспрашивания. – По-хорошему, – со вздохом начинает он – Вы не должны были ничего трогать. Не должны были перетаскивать, а уж тем более приносить в квартиру, раздевать и... Э-э-э... Зачем ты его мыл, напомни? – Он обоссался... – шепчу я, отводу взгляд, но всё ещё продолжаю слушать, сцепив руки в замок. –...И мыть. – заканчивает Артюр, спокойно приняв мой глупый альтруистичный порыв. – Я это к тому, что вы уничтожили улики, и это хреново. Я не знаю, о чём, а главное чем вы думали, но сейчас я настоятельно советую вам обоим вызвать скорую. Потому что, если этот человек умрёт в этой квартире, объяснять всё это следствию будет в десятки раз сложнее. – Хорошо, – Поль снова откашливается и неосознанно придвигается чуть ближе к Артюру. Я это вижу. И поражаюсь тому, насколько он спокоен при этом Знакомом. – А что, если этот человек... Кем бы он ни был, решит, что в его ограблении, похищение или хрен-знает-что-там-было виноваты именно мы? Как доказать, что мы хотели, как лучше? – А вы хотели, как лучше? – Артюр тоже придвигается чуть ближе, заглядывая Полю в глаза. А я думаю о том, что сейчас между ними произойдёт жаркий секс. – Понимаешь... Об этом думать уже явно не вам. Вы не выглядите, как преступники. Просто идиоты. Я не могу гарантировать, что всё будет хорошо, но минимизировать риски я могу. И для этого вам нужно просто вызвать скорую и отрепетировать, кто и что должен сказать. Согласны? Молчим. Ждём. Но первым всё же отзывается Поль: – Согласны. А мне больше ничего не остаётся, кроме как допить свой кофе, кивнуть и встать из-за стола.***
Лампа слепит. Верёвки натирают. Спина затекла. Я привязан к стулу. Вокруг темно. – Накахара Чуя, – слышу, но не вижу лица. Он находится прямо за лампой. – Неизвестный был найден в Вашей квартире и доставлен в больницу в тяжёлом состоянии. Вы можете рассказать, что произошло? – Я... – запинаюсь. Сглатываю. Отвожу взгляд, но не от следователя. От лампы. – Да, я могу. Я был на улице, шёл и... Он просто... Лежал? – Во сколько это было? Где именно вы его нашли? – Ровно в четыре, в сквере. Под лавкой. – Что Вы делали до этого? – Я должен был встретиться с девушкой, но она отменила встречу в последний момент и... Вот. Я просто хотел пройтись. – У неизвестного были видимые травмы? В каком состоянии он находился? Приходил в себя? – Нет, не приходил. – и, чёрт, я знаю, что в этот момент мой голос слишком искусственно. Слишком роботизировано. Он слышал, что я вру. – Он был без сознания, но у него был пульс. Я... Проверял. Я не проверял. Совсем не проверял. Я, блять, несколько раз пнул его в живот. – Что Вы делали дальше? – Я сразу же позвонил брату, потому что... Растерялся. – это мы уже репетировали. Артюр говорил, что мне нужно разбавлять ответы глаголами по типу «растерялся» или «испугался», чтобы в мои благие благие намерения верили. «В мои благие намерения» — я наорал и просто смотрел, как он продолжает блевать. – Что Вы сказали брату? – Ничего. Он... Не спрашивал. Я попросил забрать меня. Я не говорил, что нас двое. – Почему Вы не вызвали скорую на месте? – Говорю же, я растерялся. – настаиваю и впервые с момента разговора поднимаю взгляд. Мне приходится жмуриться от света лампы, но напора не сбавляю. – Телефон был при Вас? – Был. – Связь была? – Была. – Что Вам помешало позвонить? – Растерялся. Лампа снова перемещается и на этот раз оказывается буквально в паре сантиметров от моего носа. Свет оказывается настолько болезненным, что я снова жмурюсь, а затем сбавляю обороты. Они наблюдают за реакцией — так говорил Артюр. – Он был в сознании по дороге? – Нет. – У нас другие сведения. – Я не знаю, что сказал мой брат, но я говорю то, что видел сам. Хороший я, наверное, младший. Любимый братец перед родителями меня не подставил ни разу, а я при малейшей угрозе готов сдать его ментам. Ну, в прочем, как и положено младшим братьям. – Почему потерпевший не в своей одежде? – Он был грязный. – Одежду куда дели? – На пол бросил. Говорю же, она вся тоже была грязная... – Вы трогали её после? – Мы только... Мы документы искали. – Вы что-то забрали себе? – Нет! – я хмурюсь и резко дёргаю руку вверх. Пытаюсь вырваться, но верёвки не поддаются. За моей спиной нарисовывается ещё один силуэт. Я пытаюсь обернуться на него, но мне не дают это сделать, снова тыча настольной лампой прямо в глаза. – Вы осознаёте, что именно сделали? – Блять, всё, харэ, я просто хотел помочь! – Потерпевший скончался в машине скорой помощи в результате внутреннего кровотечения, – цедит он сквозь зубы, а во мне что-то моментально ёкает. – Вам предъявлены обвинения в убийстве. Что делать будем? Я дёргаю за верёвки с новой силой. – Нам пизда. – тяжело вздыхает Поль у меня за спиной, а Артюр наконец тушит лампу. – Чуя, на допросе меньше эмоций. – просит Рембо, сидя напротив. Мы потратили на репетиции неприлично много времени. Если каждая моя попытка пройти допрос у Артюра заканчивалась вспышками агрессии, то один-единственный допрос моего брата больше смахивал на ролевую игру. – Всё, тянуть уже некуда. – цокает Поль, который когда-то был ужасно против вызова полиции, а теперь... – Чуя, звони в скорую. – А хули я? – хмурюсь, но не вырываюсь, потому что, поднявшись с места, Артюр подходит ближе, чтобы отвязать мои руки. – А хули я? – встречной спрашивает Поль, но этим не ограничивается. Он поднимает вверх руку и жестом указывает на запястье. Там, как и всегда, минус три. Он барабанит пальцем по счётчику. – Напоминаю, соулмейты не мой. У меня такого нет. – Так ты же... – я фвркаю и, как только чувствую свободу, многозначительно гляжу на Артюра. Но сказать не решаюсь. Выдыхаю. На кухне что-то разбивается. Оглядывается Поль. Оглядываясь я. Артюр не оглядывается. Он сматывает в моток верёвку, которой я был связан, и только после лениво выглядывает из спальни. А я резко подрываюсь с места. Выбегаю в коридор. Стою. Тело стоит и чешет яйца посреди моей кухни. Не стонет, не выгибается и даже не умирает от внутреннего кровотечения. Стоит. – Ты... Как себя чувствуешь? – я слышу, как за моей спиной из комнаты вываливаются Поль и Артюр, но отозваться первым догадываюсь я. На японском. – Ты что-то помнишь? Как тебя зовут? – Тих-тих, полегче, а то бошка болит. – Тело вскидывает брови вверх и отшатывается на шаг назад. Он поднимает руки в сдающемся жесте. – Дазай я. А мы вообще где?
