чьё-то сердце

      игорь не знает, какого дьявола творит.       в голове пусто-ватно, ни единой мысли, и думать не получается, образы вероятного будущего размытые, нечёткие, покорёженные, не уловить и кадра, точно старая плёнка, провалявшаяся в глубине шкафа пару десятилетий.       игорь не знает, что делать.       кончики пальцев онемели, будто превратились в чистый лёд, а сердце бухает грузно, тяжело, уставшее от самого себя.       игорь не знает, что говорить.       во рту сухо, как после школьной попойки, за которую обычно спокойный фёдор иванович отодрал его ремнём и глядел разочарованно, а горло стянуто колючей проволокой то ли запертых в груди слёз, то ли подступающей ангиной из-за попадания под ливень.       наверняка ангина.       точно.       рубинштейн поправляет оправу очков, разглядывая его изучающе-снисходительно, игорю кажется, что ему очень хочется оставить в этой клинике и его, поселить в палату по соседству и иногда устраивать совместные сеансы, всегда заканчивающиеся дракой и уколом транквилизатора. — вы не думали о консультации? после произошедшего вам не помешает помощь профессионала.       ну конечно.       натянуть улыбку не получается, даже намёка, даже если тянуть грузоподъёмным краном, сразу двумя. рубинштейн понимающе кивает, но по взгляду ясно, что к разговору они ещё вернутся, что надо быть осторожным, иначе на стол прокопенко ляжет запрос о прохождении медицинского освидетельствования в добровольно-принудительном порядке. ложиться в психушку игорь не хочет — знает, что не выйдет.       мелкая решётка перед стальными дверями навевает панику хлеще, чем должны толстые прутья тюремных камер, и тело дёргает короткой судорогой.       рубинштейн хмыкает, пропуская его вперёд, в мелкий коридор с массивной дверью и кодовой панелью.       игорю не нравится.       чутьё шепчет, что надо уходить, завывает загнанной в угол собакой, но игорь твёрдо идёт, ждёт, пока узловатые сухие пальцы введут пятизначную комбинацию и заходит, ожидая ещё один коридор, узкий и бетонный, с кучей дверей и неприятным светом.       его встречает просторный зал, отделанный деревом, пасмурное небо из большого окна и кучка пациентов, играющих в монополию за столом. — рад, что сумел вас удивить — я предпочитаю уходить от стандартов как можно дальше.       игорь задаётся вопросом, как далеко он уходит от стандартов медицины, установленных учёными и закреплёнными в документах.       наверняка настолько, насколько возможно.       его изящным жестом приглашают в левый проход, к пустому помещению, огороженному металлической сеткой, и одинокой сгорбленной фигуре, одетой в белое.       от яркости чужих волос болят глаза. — здравствуйте, сергей, как вы сегодня? настроены на беседу?       молчание достаточно красноречивый ответ, и игорь нервно облизывает губы, пялясь на выпирающие сквозь тонкую ткань позвонки. сколько килограмм он потерял за эти два месяца? — нет? что ж, очень жаль.       никакого сожаления нет, и от понимая низости манипуляции игоря тошнит. — к вам пришёл майор гром, такой путь проделал, но, видимо, зря. очень жаль, очень жаль.       сергей вздрагивает, распрямляя острые плечи, и изумлённо оборачивается.       его глаза такие тёмно-синие, как и тогда, только теперь блестят больной лихорадкой.       кто-то изнутри скребёт рёбра грязными когтями.       игорь трёт солнечное сплетение, делая неуверенный шаг, и сергей размыкает потрескавшиеся губы, будто хочет что-то сказать, но не произносит ни звука — на бледно-розовой коже набухают красные капли. — что ж, майор, сами видите, сергей сейчас не настроен на беседу, так что…       сергей прячет лицо за неровными прядями, сжимаясь, уменьшаясь до невозможного, и в игоре просыпается неуместная потребность накормить его чем-то, не покупной химией или перекусом, а нормальной едой, вроде борща или плова. некстати вспоминается, что тёть лена пригласила его завтра на ужин — томатный суп, оливье и шарлотка.       есть не хочется совсем.       перемена неуловима, но абсолютна — сергей глядит на них золотистыми глазами, щурясь, и рубинштейн довольно крякает, кивая санитару и оставляя игоря наедине с сергеем.       и с кем-то ещё. — ты кто? — он зовёт меня птица.       птица странный, непохожий на сергея совсем, он словно из острых углов и битого стекла сделан, поднимается резко, откидывая взмахом пряди с лица, глядя открыто и прямо, без смущения, с настороженностью и превосходством, и между чистой чернотой и переливчатым золотом игорь замечает ненависть.       неудивительно, ведь именно он помешал изменить город, именно он вычислил, поймал и отдал под суд, лишив всего, заработанного честным, долгим и тяжёлым трудом, именно из-за него он здесь.       дурнота расцветает в животе склизкими извивающимися бутонами.       наверняка адонисы. — разумовского верни.       птица каркающее смеётся, надменно блестит такими же, как у сергея, больными глазами, и игорю его жаль — он после смерти отца принимал слабые антидепрессанты и помнит, как плохо было, как колебался аппетит, как усталость сдавливала кости, а громкие звуки раздражали.       это тело накачивают веществами сильнее и страшнее, и игорю действительно жаль.       но птица заслужил — башкой надо было думать, а не эго и слепой жаждой справедливости, отдающей юношеским максимализмом на максималках.       какая-то всё это глупость.       на язык не ложится ни одна из прокрученных заранее фраз, хотя сказать нужно и хочется многое — но получается только молчать и смотреть в чужие чуждые глаза, глядящие в ответ обидчиво-зло.       сергея не вернут. — ладно, тогда давай поговорю с тобой.       птица недоверчиво щурится, подбираясь и застывая, и игорю думается, что будь у него оперение — распушился бы весь, стараясь казаться больше и страшнее. но перьев нет, только сухая прозрачная кожа и отвратительно белая одежда, превращающая его в замученного призрака.       игорь вспоминает убийцу по кличке жених, его одиннадцать малолетних невест и сжимает кулак.       нехорошо. — полагаю, ты уже в курсе, что весь твой план накрылся, наш участок вот-вот восстановят, армия не пришла, твои фанаты разбежались по углам и тюрьмам.       ответом ему служит презрительный фырк и взгляд в сторону.       игорь думает, что птице стыдно. — я прощаю разумовского за его враньё — и тебя, кретина-пироманьяка, тоже.       и снова меняется всё и не меняется ничего — птица не поворачивается к нему, всё также таращась в крошечное окошко, но линия плеч становится напряжённой, а узкие ладони комкают ткань штанов. птица поджимает окровавленные губы, размазывая кровь как помаду, и на мгновение золото его глаз застилает океанская синева.       недалеко сергей спрятался. — нам не нужно твоё прощение, игорь. нам нужно, чтобы ты оставил нас в покое. — кому это нам — тебе или ему?       игорь не понимает, почему птица спроваживает его, почему отгораживается и ёрничает, жёг же он сволочей из благих побуждений, так отчего теперь не принимает прощение? не бессердечный же он маньяк, значит, и ему нужно знать, что хотя бы кто-то не мечтает пустить ему по пуле в колени и промеж глаз. но птица нос воротит, смотря остро, едко, будто не верит — и не хочет верить, и тем более позволять поверить сергею.       интересно. — по-моему, сергею-то как раз оно и нужно, да и тебе не помешает. — заткнись, ты ничего о нас не знаешь.       птица шипит не хуже дворовой кошки, загнанной в тупиковый переулок хулиганами с рогатками и битами, и игорь делает то, что делает всегда, видя перепуганное животное, которое однажды ранил человек — он делает шаг, опускаясь на корточки и протягивая раскрытую ладонь.       он открывает металлическую сетку с едва уловимым скрипом и заходит, под изумлённым взглядом протягивая руку — как тогда в казино.       птица — или уже сергей? — выглядит так, словно сейчас расплачется.       игорю жаль.       в этот раз его ладонь не принимают, птица насмешливо хмыкает и демонстративно скрещивает руки на груди, источая отвращение и торжество, но игорь слишком долго работает ментом, чтобы не заметить росчерка румянца, дрожащего сомнения во взгляде и бесшумно подбирающейся паники — она вот-вот набросится, выскочит из-за спины и вопьётся в шею, сомкнув клыкастые челюсти так, что не разомкнуть и домкратом.       игорь не делает первые шаги, игорь не тянется к людям — людям он не нужен, почему они должны быть нужны ему? но в исхудавшей, истощённой фигуре бывшего врага и бывшего возможного союзника зияет чересчур очевидно трещина, огромная, ширящаяся, гноящаяся и застарелая, берущая начало далеко из детства, может, ещё из материнской утробы, и кончики пальцев жжёт огоньком зажигалки —       д о т р о н ь с я.       фантомный шёпот у уха интимно холодит кожу, пуская мурашки по позвоночнику, и игорь вздрагивает, едва не оборачиваясь — там, разумеется, никого нет и быть не может, просто иллюзорная фантазия, просто навязчивый образ, просто игра излишне развитого воображения, не больше.       игорь оборачивается через плечо и не видит ничего.       птица косится подозрительно, недоверчиво, будто подвоха ждёт, ножа в живот или иглы в шею, и игорь устало садится, сгибая ногу в колене и опираясь.       он устал — они оба.       птица молчит.       сергей, глядящий на него из глубины зрачка, тоже.       думай, думай, думай.       думать не получается совсем — мысли тяжёлые, вязкие, липкие, склеивающиеся между собой, пропитанные вонючим бензином и жжёным сахаром, и игорь хочет чиркнуть спичкой и испепелить всё начисто, пока не останется только пустота в обрамлении сажи.       птице бы наверняка понравилось.       смешок в мертвенной тишине пустой комнаты звучит раскатом грома.       забавно.