чьё-то сердце

      тёть лена деловито и аккуратно раскладывает по столу блюда с едой под причитания фёдора ивановича о том, что игорь опять похудел и должен лучше питаться и больше сидеть в отделении, а не метаться по улицам — игорь кивает, почти не слушая.       у него на тарелке сгусток перемолотых внутренностей, и тошнота злобно потирает лапки в основании черепа.       это всего лишь томатный суп — но он смотрит и не может заставить себя взять в рот даже одну ложку.       странно.       он нервно дёргает уголком губ в намёке на улыбку, не задумываясь об уместности, и крепко стискивает вымытую до блеска ложку, опуская её в густую жижу, состоящую совершенно точно не из тёртых кишок и селезёнки. просто помидоры, какие-то специи и что-то там ещё, но заботливые руки трут сыр сверху, а он видит, как плюхаются черви и слабо водят головками из стороны в сторону, скрючиваясь и проваливаясь.       кажется, его сейчас вырвет. — ты кушай, игорёк, ленка много наготовила, тебе ещё с собой дадим, дома-то небось мышь повесилась, как обычно.       идея принести это в свою квартиру отдаёт паникой и вероятными кошмарами, и игорь вспоминает, не было ли где по пути бездомной собаки или бомжа, но, как назло, именно сегодня улицы чисты, только хмурые люди спешили куда-то и мчались машины, разбрызгивая лужи.       вчера весь день шёл дождь.       игорь ёжится — вспоминать вчера не хочется совсем, но процесс уже запущен, и на сетчатке вспыхивает пожар чужих волос, расплавленное золото и глубокая синева глаз, и открытое окно с мелкой москитной сеткой алчно тянет его к себе. выкинуться и разбить голову, как раз третий этаж, самое то, чтобы свернуть шею быстро и надёжно.       несмешно.       но смешок вырывается, и он трёт воспалённые от долгого контакта с монитором и недосыпа глаза, растирая лицо — хочется влепить себе затрещину, чтоб пришёл в себя, в здесь и сейчас, и не сболтнул лишнего, не заставил волноваться, но поздно. фёдор иванович подозрительно щурится слегка, разглядывая его ментовским взглядом, и игорь понимает, что разговора не избежать.       блять.       привычное «да нормально всё» не звучит — бесполезно, никто не поверит, игорь уже и сам не верит, что всё нормально, что хоть что-то нормально. жизнь разваливается уже давно, с самой смерти матери, но после встречи с чёртовыми разумовскими всё окончательно полетело в ад прямым рейсом, в один конец,       пристегните ремни и ожидайте скорого прибытия.       игорь чувствует, что вот-вот покажется станция.       поезда игорь не любит, никогда не любил, от них веет тоской и разлукой, потерями и отчего-то предательствами, и ему кажется, что когда-то давно, когда у него ещё рот был наполовину пустой из-за выпавших зубов, когда смерть казалась абстрактным непонятным словом, когда жизнь с родителями в начавшей разваливаться сталинке не была проблемой — тогда кто-то очень важный коснулся его щеки и ступил в вагон, мгновенно проглотивший этого кого-то, будто и не было никогда, и игорь не может вспомнить ни лица, ни имени. он не уверен, что кто-то был, что кто-то действительно уехал, но неприязнь к длиной железной кишке прочно вросла в мышцы, не вырвать и не вытравить. но он и не пытался, зачем, ему некуда и не к кому уезжать, он родился в питере и умрёт в питере.       где родился, там и пригодился, как говорят.       глупость люди говорят.       игорь вспоминает фото взъерошенного мальчишки с подбитым глазом и трещиной на губе, глядящего в объектив настороженно и хмуро, стоящего чуть поодаль от остальных — игорь уверен, что на выцветшем некачественном снимке сияют рыжим волосы даже сейчас.       как и золотистая радужка.       сейчас вылетит птичка.       птичка вылетела и не вернулась обратно, она впилась когтями в плечи до костей и прочно засела на ключицах как на жёрдочке, нашёптывая на ухо неправильные вещи правильным голосом, не оставляя шанса вырваться, и у игоря перед глазами единственное сохранившееся фото с сергеем, а не птицей — переплетённые пальцы, ссутуленная спина и робость, и ему хочется прижать этого ребёнка к груди и рассказать сказку о добре, всегда побеждающем зло. но ребёнок вырос и сказки слушает совсем другие, пропитанные мазутом и пережженной карамелью, и игорю жаль.       наверное, уже слишком поздно.       опаздывает игорь всегда — но это нормально, это реальная жизнь, игорь не герой, спасающий всех.       игорь не спасает никого — игорь ловит и отправляет под суд преступников, уже отнявших или разрушивших чью-то жизнь, и всё в порядке, он больше не наивный мальчишка, воображающий себя крутым спасателем, защищающим простых граждан и раздающим тумаки плохим парням. теперь он просто гоняется за разной степенью гнилости людьми по городу, и кто-то расплачивается за преступления, а кто-то откупается.       реальность совсем не похожа на сказки, рассказанные матерью на ночь — как и на истории отца, воспитывающего его настоящим мужчиной.       реальность похожа на уличную больную кошку с проплешинами, вытекшим глазом и разодранным ухом, она нависает голодной тенью, морща морду и оголяя зубы, и вот-вот набросится слитым прыжком, проглотив целиком за раз.       игорь застрял в мгновении у разинутой пасти — он глядит в чёрное ничто и видит там дух светлячков.       наверное, сумасшествие заразно.       рубинштейн был бы вне себя от счастья, приди игорь с честным «со мной всё не так» и сдайся в его руки — палата с мелкой решёткой, крохотным окном и долгими сеансами, встречи с разумовскими и жала с лекарствами, разве не прекрасно?       игорь думает, что, может, ему это нужно, может, ему нужно, чтобы из него раскалёнными щипцами вытянули все его проблемы, чтобы вскрыли нутро пилой и залили всё отбеливателем, чтобы в сосудах вместо крови сплошной коктейль из препаратов, чтобы от игоря грома, какой он сейчас, не осталось ничего — может, это правильно, может, так будет лучше.       может, может, может, но игорь никогда не попросит о помощи и никогда не обратится к психиатру, что за блажь и нелепость, он всю жизнь справлялся сам, как и его отец, и то, что вид из окна квартиры притягивает его чаще обычного не значит вовсе ничего. игорь просто стал задумываться над вещами, до которых раньше ему не было дела, просто чувствовать то, что не следует — но неважно, он всё ещё способен выполнять свою работу и выполнять хорошо, остальное не имеет значения, раз процент раскрываемости не упал, значит, он в порядке, значит, можно жить дальше.       но он вспоминает осиный взгляд и кровавый рот и хочет блевать. — ты чего не ешь?       тёть лена обеспокоенно заламывает брови, а фёдор иванович хмурится, опуская ложку в тарелку чересчур агрессивно, и игорь натянуто улыбается, послушно опустошая свою и не ощущая вкуса — что он ест вообще?       интересно, сергей любит томатный суп? — очень вкусно, спасибо. — ну что ты. добавки хочешь? я много сготовила, ещё с собой тебе положу. — добавки не хочу, с собой хочу.       тёть лена расслабляется, мягко улыбаясь и завязывая разговор на отвлечённую тему, а игорь прикидывает, каковы шансы, что его пропустят с едой в лечебницу — это же не обычная больница, вряд ли туда можно таскать обеды в контейнерах, но, с другой стороны, что в этом плохого, даже в тюрьмы можно делать передачки, так с чего бы в психушку нельзя принести что-то вкуснее пресной каши или жидкого супа?       игорь усмехается, представляя ошарашенное лицо сергея, и прикрывает болящие веки.

***

      выражение лица птицы ещё красочнее и забавнее, чем игорь представлял, и он не сдерживает смешка.       рубинштейн сбоку хмыкает и отзывает санитара-тюремщика, больше похожего на телохранителя богачей из тупых комедий, и коротко сжимает его плечо, бессловесно напоминая —       ты у меня в кармане, майор.       игорь сцепляет зубы, удерживая порыв сломать к чертям наглую руку, и рубинштейн уходит — они снова втроём.       дышится легче. — привет. есть будешь?       птица смотрит на него, и золото прячется за чернотой — кажется, он думает, что игорь сошёл с ума. может быть, но какое это имеет значение, здесь и сейчас важно только то, что игорь открывает решётку, проходит внутрь и достаёт из пакета контейнеры с томатным супом и шарлоткой, пластиковые приборы и термос с приличным чаем, одним из тех, которые обожает тёть лена и которые состоят из трав с забавными названиями.       ему странно настолько, что почти страшно.       но какая разница, если птица хрипло смеётся, прикрыв ладонью рот и щурясь, а спустя секунды уже сергей неуверенно улыбается, заламывая пальцы и потерянно оглядываясь, будто бы сомневающийся, что обращаются к нему и он вообще пришёл по адресу.       сергей вызывает смешанные непонятные чувства, и игорь не в состоянии дать название ни одному из них — он просто смотрит, жадно впитывая различия между двумя личностями, делящими одно тело, и поражается.       от слова поражение?       игорь садится в кресло, сергей дублирует, устраиваясь напротив и нервно сжимая сведённые вместе колени — ему неловко и неуютно, это новое помещение с мягкими креслами, столиком и нормальным окном вызывает у него почти тревогу, и игорь боится представить, что будет, если сейчас позволить сергею выйти на улицу. паническая атака как минимум, как максимум — смерть от остановки сердца.       стресс убьёт любого, а он и прежде не слыл любителем прогулок под солнцем.       подтолкнув еду ближе к сергею, игорь застывает, наблюдая, как сергей неловко оглядывается, всё ещё неуверенный, что всё реально, и осторожно открывает крышку, вдыхая аромат тёплого супа — веки смыкаются от удовольствия, и он задаётся вопросом, когда последний раз перед ним было что-то получше конвейерной еды, напоминающей вырезки из картонных книжек для детей.       судя по всему, давно.       и чья же это вина, а?       игорь морщится от зацепившегося за височную костью крючка, понимая, что ночь предстоит не самая приятная — чувство вины уже проснулось, открыло глаз и лениво потягивается, готовясь встать и бродить вокруг него кругами до самого будильника, оповещающего о необходимости начать собираться на работу, на которую с каждым днём будто всё труднее идти.       и вот это реальная проблема — что игорь будет делать без работы? кто он, если не полицейский? никто, абсолютно, ни хобби, ни семьи, ни планов, ни мечты, ничего, и липкий гадкий страх, что костёр рабочей страсти угаснет окончательно, ухудшает и запутывает ещё больше, и понятно только то, что ничего не понятно.       сергей ест — с наслаждением, слишком быстро, едва жуя, и вряд ли дело в голоде. хотя, может, и в нём, какой-то он излишне худой, острый, поломанный, игорю не нравится.       раньше было лучше.       и кто спорить будет, до истории с чумным доктором всем лучше было, разве что кроме рубинштейна, он один, пожалуй, доволен получившимся раскладом, потому что единственный что-то от него получил, пока все остальные потеряли — и сергей больше всех, потому что потерял самого себя. и потерял так, что вряд ли сумеет найти, ни он, ни кто другой.       так быть не должно, но в мире вообще ничего не идёт так, как должно — потому что никто никому ничего не должен, и мир человеку особенно. — нравится? — угу. спасибо.       игорь пожимает плечами, мол, сущий пустяк, но по сергею видно, что не пустяк, что важно, что он искренне благодарен, и от этого внутренности шипяще разъедаются. какого чёрта, он не хотел, чтобы сергея довели до такого состояния, что он будет счастлив от нормальной еды. игорь не хотел, чтобы сергей вообще был ему благодарен — когда суд огласил вердикт, он думал, что всё будет хорошо. глупое убеждение, конечно, но отчего-то казалось, что психиатр и покой в отдалении от толпы — то, что нужно, то, что поможет, то, что исправит, но что по итогу?       меловая кожа, сухие волосы, перегоревшие глаза-лампочки, едва мигающие из последних сил сине-золотым, отсутствие перспектив и желейная аура — не выбраться, всё неизменно, всё статично, актёры-декорации-мотор, без остановок, режиссёра в кресле и сценария под рукой.       послать бы всех, драматично всплеснуть руками и уйти без прощаний, но не выйдет — такого не предусмотрено, увы, начав нельзя закончить, разве что умереть, и игорь разглядывает жующего сергея, прикидывая, как долго тот сможет выносить психиатрическую чушь, дурманящие лекарства и одиночество.       по его подсчётам выходит, что не очень.       мысль о смерти сергея застревает костью в глотке — мешающе, неправильно, лишне, неуместно и болезненно, потенциально смертельно для него самого, и кашель как-то сам нарушает тишину.       игорь не хочет, чтобы сергей умирал — но тут желание игоря не играет даже персонажа из толпы. как и везде, как и тогда, и нарисованные много лет назад картинки в тетрадке всплывают в голове противно-чётко, напоминая, что выбор-то был, но чисто формально, потому что чумной доктор пересёк черту с зильченко, потому что не сдать сергея означало бы предать самого себя, отца, дядь федю, все убеждения и всю жизнь, положенную на службу в полиции, но после подведения итогов всё равно получилось, что он выбрал неправильно, что предал себя — сергей благодарно сверкает ясными глазами, облизывает губы и улыбается, подрагивающими руками обхватывая стакан с горячим чаем.       поступив как положено, как по закону, как по собственным принципам, игорь проиграл, сокрушительно, непоправимо, предал себя, не предавая себя, и это так глупо и нелогично, но так реально, что в горле встаёт ком, а глаза почему-то начинает жечь.