Спасибо, что оживил

      Прежде, чем в голове юноши всё встало на свои места, миновал жаркий август.       Это произошло в июле, в самом его конце, если быть дотошно точным. В одночасье, день двадцать седьмого числа перевернул жизнь с ног на голову, а вместе тем, как по иронии, принёс сознательности мечтательному юноше.       Мама Уилла умерла от поздно обнаруженной пневмонии. Вместе с ней погибла и частичка души мальчика. Как будто тонким лезвием прошлись по каждому миллиметру сердца, пока оно не стёрлось в порошок.       Она была очень заботливой и дружелюбной. Слишком сладостной, как сказал бы какой-то важного вида мужчина из клуба «Книжные черви», встречи в котором проходили каждую неделю по четвергам и субботам. Там Эйва могла говорить, в отличие от места постоянного пребывания: дома.       Женщина имела густые угольные волосы, локоны коих закручивались в жёсткие кудри — такие же, как и у Уилла. Глаза у неё были серо-зелёные, в них проглядывались редкие леса, болотистые земли, редеющая трава. Как и у Уилла. Казалось, они и в своей речи и поведении были синхронны — слишком тихи и спокойны, но до ужаса доброжелательны. У матери с сыном была полная синхронизация и в страхах. Они боялись одного и того же мужчину, только для Уилла это был отец, а для Эйвы — супруг.       Мужчина в их доме, да и за его пределами, имел слишком мощное влияние, чтобы противостоять его даже не самым законным действиями. Будучи на должности городского судьи: такого честного, порядочного, а главное снисходительного, он являлся личным преступником для своей, на первый взгляд, счастливой семьи. У всего в этой истории было двойное дно. Кажется, все жизненные нити, вертевшиеся вокруг семи Грэм, вели к потайной стене, секретному ходу, шкатулке в коробке и зубу в десне — чему-то очевидному, но секретному и глубокому, невидимому для чужих глаз.       Когда хлипкие руины семейной жизни обрушились на хрупкие плечи подростка, было пасмурно. Заведомо хмурая погода предвещала какую-то скорбь и невиданную печаль. В тот день мама сильно кашляла, так хрипло и громко. Как бы то ни было, Уилл не удивлялся, даже не обращал должного внимания на шумный источник кашля. Эйва болела около года, но к врачам не обращалась. Не хотелось расстраивать себя тогда, когда вся жизнь, каждый час и день, являются разочарованием, которое женщина с опытом умело скрывает. Она боязливо оглядывалась на сомнения по поводу своего состояния, написанные мелким каллиграфическим почерком в личном дневнике, являвшимся небольшой, но пухлой тетрадкой, обложка которой была сделана из коричневого картона. Эта записная книжка была такой же неприметной, как и Эйва, потому, о её существовании не знал никто, до определённого момента.       Да, кашель матери обострился. Был более неприятным, режущим слух, но, тем не менее, никто не обратил на это особого внимания, к большому сожалению.       После того как мужчина пришел с работы, он удивился отсутствию каких-либо звуков. Неважно, будь то бестолковые диалоги домочадцев, кои он считал тратой времени, или шум от массивного телевизора в гостиной, но они все являлись частью его быта. Сейчас же тишина…       Тишина была гнетущей и неожиданной, на самом деле, ведь сегодня пятница и у других членов семьи не было каких-то особо важных дел.       Джозеф перешагнул порог дома, захлопнув за собой дверь. Вероятно, таким образом, он пытался пробудить всё живое в ближайших помещениях, во избежание загадочной тиши. Реакции не последовало. Мужчина прошел на кухню. Его глазам предстала ужасающая картина, которая толстым осколком навсегда осталась в памяти, вызывая чувство вины.       Дальше Уилл знал о событиях лишь из уст врачей. Когда те приехали в дом на окраине переулка с двухэтажными домами и маленькими дворовыми участками, то около дома уже стоял отец и мальчик, который, как оказалось, во время инцидента был в библиотеке, занятый поиском книг Агаты Кристи.       Доктора установили время смерти Эйвы — 16:30. Её худое невзрачное тело белело на глазах, а темные пятна, больше похожие на синяки, заполонили некогда нежную кожу, словно её били невидимым молотком. Она застыла на полу в неестественной позе, как будто пребывая в агонии. У рта матери была тонкая струйка крови, образовавшая характерные багровые отметины на кухонном ковре.       Уилл видел труп матери и это не вызывало странную истерию, панику или что-то ещё, что-то сумбурное, неожиданное как смерч. Отнюдь, мальчик просто замер. Изнутри у него по ощущениям достали все органы и заполнили полости тела опилками. Не было больно смотреть на тело мамы. Ударом по психике стало простое осознание того, что этой милой женщины больше нет. Вместе с матерью не стало его любимого и единственного друга, не стало советчика, единственного человека, который старался понять подростка. Эта жизнь утеряла единственный смысл и стала пустой коробкой на огромном складе таких же коробок, но не всегда пустых.       Через несколько дней, назначили похороны. С Эйвой пришло попрощаться ни много ни мало: двадцать семь человек, четверть из которых — родственники. Все навзрыд у бордового гроба изрекали свои воспоминания, связанные с этой женщиной. Когда очередь слёзных молитв настигла и Уилла, то тот нехотя встал с церковной лавки и, закусывая губу, обратился лицом к залу, полному краснощёких людей с влажными лицами. Ком в горле не позволил смотреть мальчику на гостей дольше пары секунд, и он перевёл взгляд на маму. В гробу она явно потеряла всю природную красоту и мягкие черты. Её губы были синие, а кожа немного серой.       — Спасибо, что оживила, — мальчишка тяжело вздохнул, его глаза заслезились, а на лице появилась невинная улыбка.       Эта женщина произвела его на свет, научила основным навыкам, стала основоположником характера. Он запомнил с мамой лишь хорошие моменты, отчего сейчас при взгляде на её лицо, пусть даже неживое, улыбка была настоящей. Несмотря на лёгкое чувство от воспоминаний, Уилла ждала реальность, где её теперь нет.       В зале не плакал только отец.