Спасибо, что оживил

      Взгляд отца всё утро, впрочем, как и всегда, был тяжёл, но абсолютно безразличен ко всему происходящему вокруг. Ему безразличен даже тот факт, что с сыном он увидится совсем не скоро.       После смерти Эйвы прошло около месяца, а, следовательно, неотвратимо наступала осень: для кого-то тёплая, со своими лучами игристого осеннего солнца; приятная, из-за запаха тыквы и корицы в каждом углу; пёстрая, из-за алой листвы, скапливающейся по мере прошедшего времени под каждым деревом. И, наконец, родная, из-за близких людей рядом. Но у Уилла отныне не было близких людей, посему и все остальные пункты превосходства осени над другими временами года истратили свою актуальность.       Этот период должен был превратиться для Грэма в сущий ад: со школой, где было тяжело адаптироваться и существовать более пяти часов, с извечными проливными дождями и хмурой погодой. Так и было бы, но новость, которая разразила его, оставила слепой отпечаток, вызывая чувство тревоги.       В один из вечеров, когда солнце, ещё июльское, засело за горизонт, улицу жёлтым светом озаряли фонарные столбы, а дом погрузился в мрачную, привычную, за последние пару недель, тишину, кухонный телефон, с крутящимся диском и цифрами вместо обычных кнопок, зазвонил привычной мелодией. После смерти Эйвы, в дом Грэмов подозрительно часто звонили дальние родственники со своими соболезнованиями.       Отец, шаркая клетчатыми тапочками, спешно добрался до кухни и затеял с неизвестным звонившим диалог, где не раз прозвучало имя мальчика. Уилл мысленно напрягся, не подавая виду снаружи. Сердце безжалостно колотилось, и больше всего на свете он не хотел сейчас узнать о том, что отцу рассказали обо всех выходных сына, о коих сам Уилл и не догадывался толком. Им правил страх. Мальчик, словно окаменелость, застыл на месте, непоколебимо ожидая продолжения.       Отец редко общался с кем-то о сыне, да и с самим сыном особо не желал контактировать. Холодная отстранённость являлась даже не частью личности мужчины, а большей её составляющей, наравне с жестокостью.       — Уилл! — голос на кухне отозвался эхом от пустых стен коридора, отчего спина мальчишки сиюминутно взмокла и покрылась мелкими мурашками. Тот поёжился, но, как его учила ныне усопшая мать, повиновался и через десяток секунд уже стоял перед отцом. Джозеф, по обыкновению, метнул смирительный взгляд на сына. Его суровый голос донесся до ушей Уилла с более близкого и опасного расстояния:       — Уилл. Я не смогу воспитывать тебя без твоей матери, — эти слова были очевидны для всех и неясно, зачем Джозеф говорил это собственному сыну, который уже познал всю силу отцовского кулака и армейского ремня. — На днях я отвезу тебя в место, где о тебе позаботятся, — его речь была на удивление спокойна и без намёка на агрессию, что в большей мере настораживало мальчика, чем успокаивало.       — Собери все свои вещи сегодня же, чтобы ты ничего не забыл, — вымолвил мужчина, покинув кухню и оставив сына в раздумьях.       В голове мальчика происходило невесть что. Странные мысли жгли сердце, но вместе с тем где-то в глубине души поселилась четкая уверенность: «Всё, что делается, делается к лучшему».       Уже вытягивая из-под скрипучей кровати маленький чемоданчик, Уилл, не задумываясь, впервые за прошедшее время, заплакал. Совсем тихо. Слезы одна за другой катились по щекам, обжигая, оставляя за собой влажные дорожки и румянец. На губах чувствовался солёный привкус, из-за нескончаемого потока слез глаза будто намылили пеной до такой степени, что было сложно увидеть даже очертания предметов. Это был первый раз, когда Уилл плакал после смерти мамы. Он ненавидел это место, ненавидел мужчину в этом доме, ненавидел людей в школе и соседей, но памятные моменты заглушали всю ненависть более едким чувством: тоской. Мальчик знал, что будет тосковать по маковым полям за городом. Знал, что будет скучать по фотографиям на стенах, по навязчивым соседям и чуждым ему одноклассникам. Скучать не по жизни здесь, а по образу и воспоминаниям. Готов ли он поменять неизвестность, на суровую, но, тем не менее, близкую и родную реальность?       После получасовой безмолвной истерии глаза перестали быть влажными, руки больше не тряслись, а в голове было целое ничего. Пустота, пожирающая изнутри. Без задней мысли о завтрашнем дне, поездке в неизвестное направление, мальчик заполнял чемодан своим скромным набором вещей: три хлопковых рубашки в синих и болотных оттенках, две пары изрядно потрепанных черных джинсов, брюки и пиджак, в которых Уилл ходил на важные мероприятия и иногда в школу. Затем, чемоданчик с пылью на крышке и металлической застежкой, пополнился вязаной жилеткой и кардиганом, связанные Грэму матерью. После в чемодан уложилось три пары обуви (на разные сезоны и погодные условия), два полотенца, бельё и зубная щётка.       После, вещи попросту закончились. Полки в тумбочке опустели, да и маленький кожаный чемоданчик был заполнен, но было будто одно свободное место и чего-то в этом месте не хватало. В голову пришло озарение. Мальчишка поднялся с пола, подбежал к изголовью своей неудобной кровати и поднял твёрдую подушку с накрахмаленной хлопковой наволочкой. Под ней покоилась пожелтевшая фотография. На ней было всего два человека: Уилл и Эйва, которая крепко обнимала своего сына. Её глаза смотрели прямо в объектив камеры, потому её присутствие казалось реальным. Уилл же на фотографии хихикал, отводя взгляд к потолку.       Идиллия в его жизни была лишь однажды. С полным осознанием этого, мальчик уже ехал в междугороднем автобусе с отцом.       Мимо пролетали сосны, бесконечная дорога и поля. Это путешествие в неизвестность казалось бесконечным, первый дождь в последний день лета лишь усугублял печаль. В какой-то момент беспросветные лесные пейзажи сменялись редкими заправками, а позже и магазинами, уже не редкими. После еще получаса езды вновь лес.       Лесов в этой местности было так много, что, казалось, отец везёт мальчика на кормление волкам. Автобус пустел, и по приезде на нужную остановку людей в салоне не было.       Остановка не являлась особым местом в беспросветной лесной глуши без сотовых вышек, островком цивилизации среди леса, отнюдь. Это был выступ от дороги с одинокой деревянной лавкой и дорожным знаком обозначения автобуса.       Уилл в недоумении оглянулся.       — Теперь нам нужно пройти пешком, — мужчина тяжело хлопнул сына по плечу, после чего размашистым шагом пересек неопределённое расстояние.       Уилл послушно последовал за отцом. В последние дни тот был спокоен.       Спустя непродолжительные пять минут, отец и сын, наконец, увидели заветный забор. Почувствовав очевидное опасение, мальчик подсуетился и в срочном порядке, продолжая идти за отцом и игнорируя реальность, решил сложить свои домыслы воедино. До того момента, как Уилл перебрал все варианты, один из них успел подтвердиться с помощью таблички на здании огромнейших размеров.       Только тогда пазл в голове сложился, пришло колкое понимание, ощущение жизни и подлинности всего происходящего.       «Школа-пансион» — первые два наименования на металлической табличке, покрытой золотой краской. Уилл все понял.       — Сын, директор заведения выделит тебе комнату и все покажет. Позже сам осмотришься. Пока, — отец гордо поднял голову и, крепко сжав кулаки, направился прочь с территории участка. Он был слишком холоден и странен, чтобы остаться проводить сына или сказать банальные напутственные слова.       Уилл крутил носком ботинка по бежевому гранитному крыльцу, осматривая здание, в котором он будет жить и учиться ближайшие несколько месяцев точно. Высокие стены из красного и желтого кирпича, белые резные окна, по которым можно было сделать вывод, что этажа всего три. Внимание привлекло не столько здание, сколько сам участок с большим садом, который виднелся, если зайти за угол от официального входа, яркая детская площадка…       Мальчик бы и дальше продолжал оглядывать местность, пытаясь как можно больше запомнить окружающую его среду, но скрип входной широкой двери из твердого дуба прервали его занятие.       — Уилл, — приветливая женщина сорока лет широко улыбнулась. Её очки имели чудаковатую широкую оправу, юбка была слишком длинной и пёстрой, а рубашка, к удивлению, совершенно обычной, белой.       — Пойдем, я покажу тебе комнату и здание. Ты у нас впервые, да? — она устроила свою маленькую ладонь с длинными ногтями на спине юноши и, подтолкнув того вперед, впустила в здание.       С этого начинался новый этап в его жизни, так?