рутина

      Знаменательный день нового месяца.       С первых секунд пробуждения Чан чувствует, как влажные поцелуи обрамляют его ровную спину и тянутся вдоль позвоночника, заботливо огибая фиолетовые болезненные отметины на крестце, а нежные пальцы массируют стройную талию, разминают напряженные мышцы и позволяют ему довольной кошкой выгнуться навстречу, не открывая сонных глаз, но осознавая, что его обмякшее тело оккупируют ненасытные руки, к которым льнуть безвольно хочется, что он и делает с упоением, уткнувшись щекой в подушку. Нависающее над ним тяжелое тело в одно мгновение жмется ближе, крепкой грудью к его обнаженной спине и возбужденной плотью к прикрытой боксерами заднице, заставляя лидера в полной мере ощущать чужое нетерпеливое желание, и, самое главное, свою бесконечную желанность.       — Доброе утро, малыш, — родной шепот льётся неясной песней, маревом мурашек рисует по затылку, заставляя Чана хрипло застонать в ответ и ещё больше расслабиться перед чужим истым натиском, увлекающим его сознание в состояние безвольности и покорности, тотальной готовности, что бы дальше из чужих уст не прозвучало. — Сегодня у тебя тяжелый день, нужно просыпаться.       — Ммм, разбуди меня, Бинни, — нескладно лепечет лидер и с небольшим усилием приподнимает прижатую к члену задницу, бесстыдно крутит вокруг него бедрами, ощущая длину и вес упирающейся плоти сквозь просвет боксеров, и ловит томный вздох Чанбина приоткрытыми губами, почти целуя душный воздух между ними. — Пожалуйста…       — Только пришёл в сознание и уже хочешь меня, хён? — намеренно дразня Со вдавливает Чана в кровать еще сильнее, как он пламенно жаждет, но не позволяет ему припасть своевольно в поцелуе, лишь языком мокро ведет вдоль нижней губы, цепляет её зубами, болезненно оттягивая, и отстраняется с искренним смехом, глядя на трепет сухих ресниц и приглашающе открывшийся ротик. Он обслужил бы его с большой страстью, если бы не их негласное правило — целует всегда последний.       Чан и сам сдается с идеей нарушить порядки, но не сдается в попытке сломить самообладание младшего, поэтому протискивает уверенно руку между их соединенными телами и крепко сжимает в ладони венозную крупную плоть, наконец медленно открывая заспанные глаза и встречаясь с быстро разгорающимся пожаром в любимом взгляде.        — Я… я всегда хочу тебя, — медленно произносит он глаза в глаза и голодно облизывается с абсолютно невинной улыбкой, зная, что может сломать своего парня одним лишь взглядом и громким словом. — Подготовь меня, папочка.       И реагирующий рыком Чанбин беспрекословно слушается.       Изгибы красивого тела под его исполнительными прикосновениями пылают, отзываются дрожью по молочной коже, пока большие ладони уверенно очерчивают ягодицы, оттягивают ненужную ткань в сторону, оголяя больше гладкой кожи, чтобы он мог оставить на ней терпкий животный укус, бодрящий расслабленного Чана — зубами Чанбин впивается больно, дико, до истерзанных губ и раскосых бровей, но тут же залечивает алый след широким мазком языка, к которому округлая задница льнет с особым рвением, и тихий скулеж разносится по залитой солнцем комнате после серии звонких шлепков, которые ровными отпечатками ложатся на горящую кожу.       — Как думаешь, они узнают мой почерк на тебе, малыш? — любовно спрашивает Со, тяжело дыша, и подушечками пальцев обводит свои хаотично расставленные метки, пока Чан мелко дрожит и изнывает под прикосновениями, кивая безудержно головой и что-то неясно бормоча в явном ответе.       — Узнают… они, они будут ревновать… так много тебя, Бинни…       Из-за милых звуков, рвущихся из чанова горла, слышится шорох простыней на соседней кровати, и взволнованный лидер в смущении прячет порозовевшее лицо в глубину подушек, притираясь всем телом, налитым свинцом и возбуждением, к смятым простыням, в мнимой надежде, что он не выглядит слишком растленным и умоляющим. В самом деле, он выглядит безмерно развратным, даже когда бездействует, на что Чанбин радушно хихикает, вновь припадая к родному телу.       — Не бойся, Чани, — его низкий голос ласкает чувствительные уши, уверяет и побуждает довериться, ослабляя в лидере напряжение и остатки сопротивления, пока Со юркими пальцами движется дальше наравне с шершавым языком на лопатках, раздвигая бесцеремонно исполосованные половинки и открывая вид на неразработанное колечко мышц. — Ты будешь настолько бесподобен для своих мемберов, что они забудут про ревность.       Уязвимого Чана на простынях подбрасывает, когда Чанбин без предупреждения плюет на его дырку, с силой удерживая сжимающуюся по инерции задницу раскрытой, и холодящая вязкая слюна мерно стекает до мошонки и капает на стираные простыни. Пальцем Со бережно растирает остатки пенистой слюны возле входа и тут же осторожно проникает внутрь, встречаясь с узкими стенками, пока скулящего лидера выворачивает наизнанку от жгучего давления.       — Ну-ну, такой тугой… я настолько давно тебя не трахал, Чани? — недоумевает Чанбин, и, не вытаскивая движущейся фаланги, резко приподнимает за бедра обмякшего лидера, чтобы поставить его на колени и позволить раскачивающейся заднице высоко зависнуть в воздухе близко с его лицом. Со дивится секунду, как вообще можно такое податливое совершенство не трахать ежедневно до изнеможения и подгибающихся ног. — Блять, мне нужна твоя помощь, милый.       Окончательно проснувшийся Чан грудью падает на простыни, вновь утыкаясь алой щекой в подушку, послушно разводит ноги шире прежнего, и дрожащими руками тянется к ягодицам, чтобы призывно раздвинуть их в стороны для своего парня, разрабатывающего его нуждающуюся дырочку уже двумя толстыми пальцами. Внутри него настолько хорошо и мокро, что налитый кровью член Чанбина предательски дергается в приспущенных штанах и заставляет его зарычать во вспотевшую кожу от разрывающих внутренности ощущений. И черт, он немного жалеет, что выбрал такую сдержанную роль для их манящего лидера.       — Умница, малышка. Ты легко справишься сегодня, если продолжишь в том же духе, — в легкой похвале Чанбин расцеловывает прогибающуюся поясницу, со вкусом трахая разгоряченное нутро, а после языком ныряет в солоноватую от пота ложбинку, очерчивает слюнявым следом движущиеся на автоматизме пальцы и оставляет хлюпкий поцелуй возле растянутого входа, позволяя Чану привыкнуть к новым ощущениям. Возбужденный от естественных вкуса и запаха он вынимает из смазанной промежности один из пальцев и заменяет его своим языком, вытаскивая из лидера как можно больше похабных ругательств и искренних стонов, ласкающих слегка замыленный слух.       — Хах… блять, твой язык… боже, я не выдержу, — плаксиво жалуется Чан, но, тем не менее, не теряет возможности насадиться на лицо Чанбина самостоятельно, ощущая как кончик носа упирается в покрасневшую кожу, а напористый язык все глубже проникает в его растраханную дырочку.       Сосредоточенный Чанбин же жадно вылизывает милую задницу, в искреннем желании оставить после себя на сто процентов подготовленного лидера, и от мысли, что позже кто-то с легкостью войдет в это обслюнявленное нутро и выебет из него остатки здравого смысла, наполняют его животной страстью и приземистой ревностью. Но то, как молебно Чан извивается под его влиянием, как трепетно выстанывает его имя, руками пытаясь дотянуться до растрепанных волос Со, чтобы направить его голову или благоговейно поблагодарить, запустив узловатые пальцы в беспорядок, все это наполняет Чанбина до самых краев и осушает одновременно. Без возможности полноценно заняться любовью, он жаждет хотя бы довести ноющего Чана до заслуженной утренной разрядки, поэтому сжимает заботливо его выпирающее возбуждение и мелко-мелко трет большим пальцем налитую головку наравне с чувствительной простатой, вынуждая тем самым её владельца оголтело содрогаться от стремительного приближающегося оргазма.       — Бин… папочка, кончу, сейчас кончу… — бормочет лидер, стискивая в ладонях простыни и кусая до онемения губы, когда Чанбин не отстраняется ожидаемо, а расцеловывает сокращающееся вокруг пальца колечко мышц и спускается до измазанной влагой ткани, обхватывая твердую выпирающую плоть губами, чтобы точно довести Чана до края. После того, как последний в немом крике кончает, довольный Со нехотя отстраняется, придерживая ослабшего Чана под живот, чтобы тот не закрылся и не спрятался под одеялом от накатывающего смущения, и немедля возвращается с большим предметом в руках, красиво блестящим в разливистых лучах солнца.       Лидер заинтересованно разглядывает игрушку через плечо и почти со стоном закатывает глаза, когда Чанбин щедро смачивает её основание своей слюной и смазкой из заканчивающегося тюбика, не отрывая от него любовного взгляда.       — Будет немного холодно, когда я вставлю пробку, потерпи, малыш, — предупреждает он на ухо и, после того, как Чан слабо кивает в согласии, без сопротивления вставляет в его растянутую дырочку железную толстую пробку в форме сердечка, успокаивающе поглаживая дрожащую поясницу. Выглядит это, конечно, очаровательно, особенно в сопровождении настойчиво милого хныканья. — Хорошо, так хорошо принял её, умница.       Удовлетворенный Со оставляет легкий поцелуй на обнаженном плече, тепло хваля Чана за терпение, но к своему удивлению слышит в ответ не слова благодарности, а рваный недовольный выдох.       — И почему это не твой член, Бин, — слегка надутый лидер покачивает уже прикрытой задницей, чувствуя сильное давление внутри от железа, и нахмуренно смотрит на своего растрепанного парня, который к своему члену практически ни разу не прикоснулся. Чан от такого заплакать готов, потому что даже в день его наказания всё почему-то делается для него, а не для других. Чанбиново удовольствие для него в обычных случаях неизменный приоритет, но тут он вынужден подчиняться дурацким правилам и не чувствовать сполна его привычной страсти, обволакивающей их обоих с ног до головы. — Я хотел, чтобы ты кончил в меня самым первым.       Это бесстыдное заявление и то, как Чан обиженно скрещивает руки и ноги, вынуждает Чанбина мелко захихикать и напасть на него с бесконечной мириадой поцелуев по всему телу, кроме мягких губ, до тех пор, пока лидер окончательно не выходит из образа обиженки и не обвивается руками вокруг крепкого тела, словно разнеженная коала.       — Приходи ко мне ночью, если не устанешь, — еле слышно предлагает Чанбин, уткнувшись в ключицу, чтобы только Чан мог это расслышать. — Трахну тебя так, как ты любишь.       — Но ты можешь взять меня сейчас и в любое время, Бин, — лидер дразняще поглаживает его живот, опасно близко с паховой областью, но держится в рамках дозволенного в понимании, что не все его желания могут быть исполнены сиюминутно. Медленно обводя чанбиновы изгибы ладонями, он останавливается на его пояснице и вынужденно надавливает на нее, чтобы Со вновь прижался к нему целиком, и почувствовал, что первого оргазма ему было абсолютно мало. — Особенно сегодня, используй как тебе захочется и где захочется, и я не скажу ни слова.       Чанбин сдержанно кивает, прикрывая глаза на это безобразие, и мягко треплет чановы волосы, не в силах особо перечить человеку, которого всегда тяжело переспорить, особенно в постели.       — Я знаю, но лучше предложи это младшеньким. Им это нужно после такого нагруженного промоушена.       — Хорошо-хорошо, ты прав… — соглашается Чан, мельком поглядывая на мерно сопящую фигуру на соседней кровати, которая на его удивление так и не очнулась после всего, что происходило в их душной комнате. Наверное, не даром у некоторых мемберов безумно крепкий и здоровый сон — не до конца привыкшему к спонтанному сексу лидеру не приходится в лишний раз краснеть перед ними. — Боже… но если кто-то из них предложит тебе присоединиться, ты не откажешься, хорошо?       — Хорошо, мой волчонок.