рутина

      Непривычно оставлять дверь в ванную открытой — Чан мог бы запереться и не беспокоиться ни о чем, но сейчас время позднего утра, и кто-то с минуты на минуты рискует войти к нему, чтобы умыться или сделать то, к чему его заботливо подготавливал Чанбин с утра пораньше, и он не вправе ничему из этого препятствовать из-за своего же осознанно сделанного выбора.       Поэтому, когда спустя недолгое время в комнату все-таки заходит один из мемберов, вытаскивая его из процесса монотонной чистки зубов и разглядывания своих синяков под глазами, Чан радушно улыбается и незаметно тяжело сглатывает.       У него немного странное ощущение от того, что полусонный Джисон, удивленно рассматривая его отражение и попутно умываясь прохладной водой, хитро-хитро щурится и не произносит ни слова с момента их встречи. Возможно, Чану даже немного страшно, потому что боится налажать, или до одурения волнительно, потому что он не знает абсолютно, чего ожидать от непредсказуемого Хана.       Он мнется перед зеркалом с раскрасневшимися щеками и щеткой в зубах, ощущая, как младший бесстыдно пожирает его тело взглядом в ясном понимании, что задница его красивого хёна прямо сейчас наполнена холодным железом и наверняка слюной или спермой его законного парня. И параллельно с тем, как Джисон немедля выбирает из стаканчика черную щетку и добротно выдавливает на нее мятную пасту, он укладывает свободную руку на поясницу Чана и слабо ее сжимает, не сводя жадных глаз от стремительно алеющих ушей.        — Разрешишь мне почистить зубы прежде, чем мы начнем? — скорее риторически спрашивает Хан, потому что лидер ослушаться не посмеет, только кивнет и нервно захихикает, прикрывая свои измазанные в пасте губы чистой ладонью. Пальцы младшего щекотно выводят на его гусиной коже неведомые слова, возможно намеки, до которых туманному разуму Чана быстро не подобраться, пока их владелец отправляет в рот щетку и широко улыбается.       Не то, чтобы Чан был слишком странным и уж тем более конченным извращенцем, но то, как Джисон в течение двух минут похотливо пялится на него через зеркало и резво ведет вдоль дальнего ряда зубов с обеих сторон щеткой, позволяя её головке раз за разом упираться во внутреннюю часть щеки, а уголкам губ пачкаться от переизбытка пасты, заставляет лидера внутренне выть от желания побывать у него во рту. И вообще-то, это до жути неправильное желание, учитывая, что именно Чан обязан удовлетворить Джисона так, как он того захочет.       И если Джисон захочет выебать его рот на полу ванной, то он не сможет даже подумать об отказе.       — Я хочу помочь тебе, — в одночасье с мыслью вырывается у лидера, чувствующего, как пелена возбуждения потихоньку застилает его сознание и вынуждает совершать довольно необдуманные поступки. Спокойно реагирующий Хан же понимающе останавливает свое неоднозначное движение и сплевывает накопившееся в раковину, тут же протягивая зубную щетку старшему.       — Давай, я как раз хотел почистить язык, — Джисон уверенно разворачивается к Чану, гипнотизирующе смотрит в его широко раскрытые глаза и начинает игриво покачиваться из стороны в стороны на пятках. Мелко хлопая ресницами, он высовывает шершавый язык наружу и приподнимает подбородок, кивая с разрешением к действию.       И прежде, чем лидер приступает к своему делу, Хан преждевременно притягивает его к себе за крепкие бедра, прижимаясь вплотную, как Чан прижимался к Чанбину с утра — абсолютно развратно и призывно, без возможности сбежать. Сильные руки на его заднице теперь терзают упругие ягодицы через два слоя ткани, пока лидер в тщетных попытках игнорирования кладет мокрую щетку на ханов язык и невольным образом представляет вместо нее свой член.       Боже.       Лицо Хана, отражающее искреннее удовольствие, выглядит чересчур невинно, когда изнывающий Чан ведет вверх-вниз по поверхности его розового языка, замыленным взглядом вперяется в размеренно движущийся предмет между пальцев, скрывающийся во влажном рту, и забывается окончательно, выпуская из собственных легких пораженный вздох. Ему тяжело что-либо делать, когда твердый член Джисона трется о его бедро, а легкие шлепки по заднице притирают его еще ближе к разгоряченному телу.       В какой-то момент процесса, Чан теряется в мыслях настолько, что заставляет Хана неизбежно подавиться от глубоко загнанной щетки, достающей практически до самых гланд, и тот предупреждающе царапает спину лидера, чтобы он немедленно отстранился и в потрясении пришел в себя.       — Блять… Сони, прости меня, — Чан дышит рвано, пытаясь осознать свои действия, и как-то исправить ситуацию, но Хан кротко шикает, опасно приближаясь к его шокированному лицу. Веселые бесята во взгляде резко сменяются недовольством и не скрытым разочарованием, отчего внутри лидера все бесконтрольно ломается и затягивается узлом низменного и унизительного исступления.       Он точно знает, что будет.       — Ты настолько похотливое животное, хён, что не в силах просто почистить мне чертов язык, не представляя свой грязный член у меня во рту? — рычит Джисон ему в искусанные губы и допустимо грубо хватается за волосы, оттягивая голову в сторону зеркала. Конечно, Хан и сам в курсе, что безбожно спровоцировал его сломаться, но теперь эту начавшуюся игру, которая видимо безумно нравится его хёну, прерывать нельзя. — Посмотри на свое развратное лицо, Бан Чан, это просто невероятно.       Лидер послушно смотрит, выслушивая поток грубостей от Хана, теряющийся возле его горла, а после нещадно дрожит и закатывает глаза, когда младший в качестве наказания впивается зубами во вспотевшую шею и вновь болезненно тянет за волосы, чтобы освободить себе больше пространства, точно гребанного полотна. Ослабленный Чан неминуемо выпускает щетку из дрожащих пальцев и хватается за Джисона, как за спасательный круг, громко стоная и безмозгло умоляя трахнуть его за непослушание.       — Часто ты так Чанбину помогаешь с утренней рутиной? — искренне интересуется Джисон, сплевывая остатки слишком сладкой слюны в раковину, и нескладно спускает со стонущего Чана домашние штаны с боксерами, полностью разворачивая его тело к зеркалу и сухо прижимаясь сзади. — Или он не дает тебе, и поэтому ты ведешь себя как шлюха?       — Это… ах… боже…       У Чана не находится сил, чтобы возразить, даже если это неправда, потому что Джисон спешно давит в центр милого сердечка, выглядывающего из его подготовленной дырочки, крутит основанием игрушки непозволительно быстро, растягивая свободные стенки еще сильнее, и побуждает тем самым лидера безвольно опереться руками о холодный кафель и раздвинуть ноги шире прежнего. В зеркале, правда, видно лишь его подгибающиеся колени и плотно прижатый к животу сочащийся член, который остается без внимания младшего, продолжающего дразнить выдержку Чана и что-то горячо шептать в его исцарапанную спину.       — Хаха, знаешь, я могу вытрахать из тебя все мысли о Бине, — смеется Хан, без усилий вытаскивая влажную пробку, которую он кладет на поясницу согнувшемуся практически пополам лидеру, как напоминание о том, с кем он в безусловную шутку сейчас соревнуется. — Чтобы каждый раз, когда он будет загонять свой член, твой безнадежный мозг вспоминал только обо мне…       Проводя головкой между мягких ягодиц, явно помеченных вторым хёном, Джисон жадно цокает и еле-еле сдерживается от еще большей деградации, ибо хоть и желает подразнить чужого мальчика, все равно не может так отвратительно ломать уязвленный мозг и подвергать его сомнениям. И в самом деле, он просто хочет, чтобы скромный лидер еще немного поумолял выебать его, словно бездушную куклу. Поэтому, сбавив обороты, он трепетно ведет лесенкой поцелуев по позвоночнику, чтобы немного успокоить оробелого хёна и подготовить его окончательно.       — Я правда очень хочу войти в тебя и как следует выебать. Что скажешь, а, малыш? — слабо внимающий Чан улавливает излюбленное прозвище и поднимает голову на улыбающегося за спиной Хана — его неясное хаотичное мычание, похожее на правильную мольбу, для младшего равняется зеленому флагу, который позволяет наконец безнаказанно войти в нуждающееся тело и почувствовать его жар сполна. — Боже, внутри тебя так хорошо, хён…       Джисон разрешает привыкнуть к своим размерам, прежде чем начать двигаться — толчки ожидаемо рваные, врезающиеся до приятного жжения в копчике и заставляющие живот Чана до неровных следов упираться в край раковины, а мозг Джисона забвенно плавиться от охуенного трения между сжимающихся мягких стенок. Их точно в притяжении соединяет вместе, и громкие шлепки вперемешку со стонами разряжаются в воздухе, отнимая у обоих здравое понимание происходящего, и остается только желеобразное нечто вместо мозгов с каждым хлюпающим ударом яиц об вспотевшую кожу. Младший с упоением скользит носом по точеной шее, смутно разглядывая размазанное лицо шатающегося лидера в зеркале, и хнычет в довольстве от того, как с разомкнутых чановых уст любовно срывается его имя.       — Хороший мальчик, да, детка… — нежно бормочет он на ухо, ловя тёплую руку Чана, чтобы небрежно переплести её со своей, и безвозвратно набирает темп, в неистовости вколачивается глубже, выбивая из красивого горла больше одурелых и искренних звуков, питающих хлипкие стены.       Когда Джисона настигает осознание скорого оргазма, он бодро обводит мокрой от слюны ладонью член старшего, желая приблизить их обоих до желанной разрядки, и в последний момент не успевает излиться в горячее лоно, ибо ощущает, как некогда податливый лидер под его ладонями в один момент начинает сопротивляться и брыкаться, буквально сползая с венозного члена и царапая его сжатую ладонь до болезненного шипения.       — Сони… Джи… подожди, подожди прошу, — вцепившегося в бортик раковины Чана небывало потряхивает, но растерянный Джисон не выходит из него, только останавливает движения бедрами и непонимающе прижимается со спины, инстинктивно обвивая руками талию и тяжело дыша. — Больно, боже, очень больно…       — Что? Что такое? — он напуган тем, что мог навредить Чану, поэтому виновато поддерживает его под локоть в искреннем намерении узнать, что с ним происходит. — Я сделал тебе больно? Слишком грубо? Скажи мне, хён.       Лидер в ответ что-то стыдливо бормочет, не проясняя ситуации, но сводит острые колени вместе и начинает потерянно плакать, беспокойно пряча пунцовое лицо в ладонях. Его сердце бьется как оголтелое, точно барабанной партией отражаясь по всему телу, и Джисон ощущает это буйство внутри даже не стараясь.       — Солнце, прошу, скажи мне, что ты чувствуешь, — упрашивает он, ладонями плавно огибая рёбра и рельефный пресс Чана, и осторожно поглаживает его открытый низ живота, слегка выпячивающий и горячий, но тот только болезненно дрожит и плачется еще ярче от этой незапланированной ласки. Это дело не сильно меняет, но у младшего появляются некоторые смутные предположения. — Так, у тебя болит живот? Внизу?       — Я не могу… как же стыдно… я не выдержу, Хан… — Чан мотает головой то ли в согласии, то ли в отрицании, и быстро соображающий Джисон молниеносно обводит взглядом зажатого лидера в зеркале и замечает, как его налитый член мелко подрагивает, и из уретры медленно вытекает совсем не похожая на сперму жидкость.       Пиздец.       — Детка… — от яркого осознания ведет голову, и Хан с трудом что-то соображает, но не суетится зря, боясь спугнуть или сделать хуже, только помогает Чану сдвинуться с места и в три шага перебраться к душевой за неимением туалета в ванной комнате. Останавливаясь вместе напротив сливного отверстия, Джисон вновь инерционно ведет по животу загибающегося от нетерпения лидера, бережно подначивая его к действию. — Можешь больше не сдерживаться, хён, все в порядке.       И когда старшего, точно по щелчку, отпускает, внутри Джисона все суматошно переворачивается от происходящего — от того, как Чан наконец плаксиво мочится перед ним все еще с твердой плотью в заднице, вымаливая его не смотреть, как выдыхает тяжело, облегченно и смущенно одновременно, боясь открыть зажмуренные глаза, и как все его тело исписывает алой краской от тотальной уязвимости и осознания, что он, точно маленький глупый щенок, не смог сдержаться и помочился во время секса.       Наблюдающему Хану в искреннем животном порыве хочется двинуть бедрами, ибо настолько открытого и беспомощного лидера он в жизни не видел, и, возможно, именно он тут настоящий извращенец, потому что в какой-то степени ему охуеть как нравится, что Чан позволяет себе быть беспредельно слабым и униженным.       — Блять, прости меня, но это жесть как горячо, — бестактно шепчет Джисон, в очередной раз притираясь к напряженной заднице и поглаживая крепкие бедра старшего, который скулит от стыда и наслаждения, когда толстый член внутри него болезненно пульсирует и намеревается сдвинуться по простате. — Я кончу, просто думая об этом, малыш…       Хану льстит безумно, что Чан в итоге доверяет ему и не сбегает в страхе, позволяет его мозолистой ладони обернуться вокруг его мокрой головки, сам насаживается в облегчении и забытии на изливающуюся плоть и откидывает тяжелую голову на костлявое плечо, прижимаясь всем телом непозволительно близко. Позволяет, в конце концов, до самого конца быть грязным и умоляющим, как никогда раньше, доводя их обоих до пика.       — Грязно… так грязно, Сони, — дрожит и взмаливается он, когда чувствует, как горячая сперма Джисона в два толчка заполняет его нутро и как его собственный оргазм необузданно накрывает с головой, вынуждая ватные ноги подкоситься от бурного завершения.       — Ты просто невероятный, детка, — опустошенный Хан немедля заменяет свой обмякший член на плотную чанбинову пробку, чтобы ничего случайно не вытекло, как они и договаривались изначально, и успокаивающе тычется губами во влажную шею старшего, поддерживая его от непроизвольного падения и шепча всякие нежности. — Все хорошо, ты большой молодец.       Чан ожидал чего угодно от этого дня, но то, что его встречают нескрываемой лаской и пониманием с самого начала наказания, заставляет его бурлящее волнение в груди незримо исчезнуть. Возможно, он действительно слишком много думает и сомневается, особенно в собственной значимости. Он и правда благодарен Джисону, что не стал смеяться над ним и не дал упасть в отчаяние, хоть ему все еще немного стыдно.       — Только никому не говори об этом, Джисон. Пожалуйста…       — Не бойся, это только наш милый секретик, — уверяет довольный Хан и помогает льнущему в его объятия Чану залезть в душевую полностью, чтобы включить льющуюся теплом воду. — Давай лучше помоем тебя, волчонок.