рутина

Необычайно странный день для того, чтобы ехать в студию, но работа есть работа, и изрядно измотанный за бурное утро Чан бодрится тем, что сможет заняться любимым делом даже сегодня. Ему совсем немного совестно выходить на люди, ибо до глупого кажется, будто каждый незнакомец или работник их компании сможет разглядеть его мечущиеся в голове мысли, в которых он все еще неприкаянно распаленный, отчаянный и потаенно надеющийся на то, что его ещё раз грязно разложат на ближайшей поверхности. Смогут увидеть под слоями одежды его испещренное любовными следами тело вместе с хвановыми надписями, подгибающиеся от слабости колени и железную пробку внутри его наполненной задницы. Но находиться под сворой искренних взглядов младших мемберов еще совестливее — они то точно в курсе, что их милый лидер уже использовался для удовлетворения потребностей по крайней мере тремя мемберами, и теперь пребывает в нервном ожидании, когда остальные подключатся к банкету. Совестно, конечно, не от стыда, а от того, что он от всего этого в гулком дурмане заводится еще сильнее. У него действительно похотливая семейка, но он в ней однозначно главный демон-искуситель. Даже сейчас, когда он с растянутой до ушей неровной улыбкой, скрытой под маской, шагает по зданию компании рядом с его сладкоголосыми вокалистами, попутно здороваясь с приветливым стаффом и другими артистами, внутри него кипит чертово предвкушение — от заслоняющей легкие духоты, от натянутого струной напряжения, от ноющего чувства под ребрами и случайных невинных касаний макне к его крепкой талии. Движения юрких пальцев плавные, почти расслабляющие, даже не намекающие на что-то серьезное, но легонько дрожащему лидеру этого несравненно достаточно, чтобы густо зардеться и крепко зажмурить глаза на мгновение, сгорая в попытке не дышать непозволительно громко, ибо впереди идущая компания сонбэнимов обращает на сладкую троицу особое внимание. Прежде, чем проходящие мимо мужчины весело здороваются с ними, Чонин непотребно громко шепчет ему на ухо, озвучивая мысли Чана: — Как думаешь, они могут увидеть, как ты горишь изнутри, Крис? — дополняет горячим дыханием и его шепелявым именем, что вкупе вяжет тугими узлами разнузданный мозг лидера еще крепче, но, к счастью, никто в итоге не обращает внимания на то, как ноги их австралийского друга предательски подкашиваются, и все, что помогает ему держать равновесие, это пара рук его мило улыбающихся мемберов, прижатых с двух сторон. Лидеру хочется закричать Чонину в ответ, что любой может увидеть его истинное, неприкаянное, особенно под его уверенными прикосновениями, но все, что он делает, это давится втянутым носом воздухом и терзает болящую губу. — Мы пришли поработать, хён, — тем временем, игриво настроенный Сынмин любовно стискивает пальцы на испещренной коже, практически волоча тихо скулящего от вожделения Чана за собой. Его голос дразнящий, но нежный и ласковый, в отличие от горячного макне, заставляющего своей давно недетской властью колени лидера трепетно дрожать. — Нам нужны твои силы в студии, щеночек. — Именно, так что сохрани свой голос для записи, — почти приказным тоном отрезает Ян, и Чан невольно затыкается, сдерживает порыв, как послушный мальчик, натягивает черную маску почти до самых глаз, стискивая кожаную сумку с лаптопом с особым нетерпением. Он никогда, в самом деле, таким не был. В его рутину не входило быть до такой степени похотливым, что он мог завестись лишь от мысли, что подол его черного худи, натянутого на полустоячий член, вовсе не помогает в полной мере скрыть желание, сочащееся сквозь язык его жаждущего тела. Он никогда раньше не хотел, чтобы мемберы бесстыдно ласкали его прямо в холле здания, где он проводит все свое рабочее и порой свободное время. Не хотел быть бездумным и поддающимся, абсолютно аморальным в своём мышлении, но сейчас, он чуть ли не стонет, в немом рвении прося мальчиков идти быстрее, иначе он будет умолять их выебать его прямо возле этой таблички “не курить”, пестрящей синим головокружительным неоном, как в не показном отчаянии и полном раздрае просил трахнуть Хенджина. И почему-то Чану абсолютно не стыдно, что он теперь такой. Возможно, это пройдет, когда закончится этот бесконечно длинный день, но все, что важно именно сейчас, это два плотоядных взгляда, направленных на него, пока он тщетно пытается настроить рабочую программу и подключить микрофоны, чувствуя эфемерные следы рук и взглядов, беспорядочно блуждающих по его взвинченному телу. — Что мы не доработали в прошлый раз, хён? — жаркий шепот макне теряется между сведенных в треморе лопаток, и владелец их что-то неприкаянно мямлит следом. Неразборчиво, съежившись всем своим склочным телом, в ударном под дых возбуждении, Чан елозит влажными пальцами по кнопкам пульта в попытках отыскать предзапись с прошлого раза. Ему невыносимо хочется начать работу, но его глупая уверенность в благоразумии младших — да и своем собственном — разрушается через мгновение, когда чониновы ладони настойчиво забираются под расхлябанную ткань худи и накрывают накачанную грудь. — Ты так вспотел, волнуешься перед записью? — Нет… абсолютно нет, — наглая ложь вызывает смешок у обоих парней, воркующих подле него. Лидер звучит неубедительно для них, но обязан для того мигающего микрофона в углу комнаты, записывающего каждый их неровный вздох в разговоре. Это необходимая мера для арендуемого помещения, наполовину не соблюдающего личные границы, но если бы Чан знал, что здесь есть камеры, он бы никогда не пришел сюда в день, когда его разум заключен в похотливую ловушку собственной природы. Мальчикам же было бы плевать. Как плевать и на прослушку, способную обличить все их мерзкие делишки… особенно плевать Чонину. Несмотря на то, что Ян является самым младшим и каждый в общежитии любит любовно мучить его, он по-прежнему самый стойкий в своих желаниях и самый влиятельный, когда дело заходит о вопросах поддразнивания. — Так что там с доработкой? — повторяет он и держит свои пальцы точь под сосками Чана, надавливает и растирает их мягкими подушечками, ощущая ими наливающуюся кровью припухлость. Кожа непримиримо быстро краснеет и горит под твердыми костяшками, перетирающими между собой его чертовы набухшие соски, и ко всему прочему быстро покрывается дрожью от холода, когда плотоядно наблюдающий за ними Сынмин приподнимает худи, чтобы обнажить это зрелище. Точно любопытствующий зверь, выжигающий из загнанной жертвы остатки уверенности в своем побеге — таким он выглядит в глазах лидера, ненароком заметившего рвение в коротких движениях его рук. Хоть Сынмин и не касается кожи напрямую, мягкий росчерк его дыхания теплит её, когда он приближается к крепкой груди. Чан нутром чувствует близящиеся губы, но опережая дурманящую ласку, отвечает полустоном и тут же самолично спешит заткнуть себя, прикусывая язык в попытке перекрыть едкое наслаждение терпимой болью. — Б-бэк вокал, — выдыхает он в конце концов, позволяя случится тому, что он предрекал секундами ранее. Горячие губы Сынмина обхватывают один из его твердых сосков, все еще зажатый между пальцами Чонина, затем сменяются чуть шершавым языком, сводящим лидера с ума. Вибрирующий звук, доносящийся из самой глубины его глотки, теряется в разношерстном гудении оборудования, и Чонин прижимает ладонь к неуемно вздымающейся груди Чана сильнее, ощущая, как под ней бешено колотится сердце, как напрягаются и расслабляются литые мышцы в такт каждому настойчивому движению языка Сынмина. Эта пытка длится вечностью и мгновением одновременно. Пальцы лидера, все еще влажные от пота, судорожно скользят по пульту, бесцельно нажимая кнопки, когда совсем недавно освобожденные от брекетов зубы цепляют сосок, посылая волну удовольствия прямиком к давным-давном напряженному члену. Экран монитора вспыхивает хаотичными окнами, отражая в темном стекле его собственный искаженный силуэт: запрокинутую от наслаждения голову, заволоченные похотью глаза, сведенные брови, черную маску, съехавшую на приподнятый подбородок. И за ним две фигуры, поглощенные своим занятием: сладко вылизывающий его Сынмин и властно смотрящий и играющий с его выдержкой Чонин. — Верно, — шепчет последний прямо в ухо, пальцы его будто с неохотой отпускают набухший сосок, оставляя его мокрым, покрасневшим и невыносимо чувствительным на холодном воздухе, и тут же захватывают второй, повторяя сладостную пытку вновь. — Надо было довести его до совершенства. Но ты ведь не мог сосредоточиться в прошлый раз, да, Крис? Думал о другом? Мысль о прошлом сеансе записи, о том, как его внимание постоянно ускользало к непристойным взглядам мемберов, к их случайным касаниям, к собственной нарастающей лихорадке, заставляет Чана сглотнуть ком в горле. Он бестолково кивает, не в силах вымолвить ни слова. Да. Думал. Только о том, как бы поскорее остаться с ними наедине в этот гребанный день. Сынмин отрывается от его груди с тихим, влажным звуком, его пухлые губы красиво блестят в искусственном освещении, а в сощуренных глазах читается дьявольское удовлетворение и ненасытный голод, когда он довольным котом проводит кончиком языка по нижней губе, не сводя взгляда с обмякшего лидера. — Так сосредоточься сейчас, — почти мурлычет он, капая медом на разнузданный мозг Чана, который не то, что сосредоточиться, даже вдуматься в сказанное не может, глупо кивая на каждое услышанное им слово. — Мы поможем. Юркие пальцы Сынмина, до сих пор не касавшиеся его тела напрямую, скользят по внутренней стороне бедра и находят выпуклость в паху, которую Чан так старательно, но тщетно пытался скрыть своим безразмерным худи. И это он без зазрения совести называет помощью, маленький чертенок. — Начнем с вступления? — младший юлит, обхватывая ладонью все еще прикрытый тканью член, сжимает не сильно, но невыносимо жарко, и продолжает дразнить: — Или тебе нужно настроиться, щеночек? Чан вздрагивает всем телом, как от удара током, его бедра непроизвольно подаются вперед, навстречу давлению. Железная пробка внутри него, казавшаяся до этого просто фоновым дискомфортом, внезапно напоминает о себе жгучим глубоким присутствием. Он чувствует ее каждым сантиметром своего взвинченного до предела тела, вспоминает, что ее холод сдерживает чужую липкую сперму, готовую выплеснуться дай только волю. Мысли путаются окончательно. Единственное, о чем он может думать, это о ладони Сынмина, сжимающей его через ткань, и о пальцах Чонина, терзающих его грудь, и о камере в углу, которая, должно быть, слышит весь его бесконечно тихий скулеж. Слышит, как он трется, как его ноги дрожат, как он самозабвенно отдается этому унижению, так легко разросшемуся до желания. — Я… — он пытается начать, но голос срывается на хрип. — Не могу… так… — Не можешь работать? — Чонин подхватывает его мысль, тонкие губы растягиваются в своенравной ухмылке, а свободная рука опускается ниже живота Чана, скользит по той же тропе, что и рука Сынмина, нащупывая влажную головку, не спрятанную за оттянутой крайней плотью. Теперь он зажат между двумя ладонями, горячая плоть его дергается на каждое их нерасторопное движение, а истерзанные ранее губы сильнее искусаны до крови, лишь бы не издавать этих предательских ненужных звуков. — Или не можешь перестать хотеть? Даже перед микрофоном? Стыд, который Чан ожидал почувствовать, не приходит. Вместо него – волна оглушительного, животного возбуждения, смывающая последние остатки сопротивления. Он чувствует себя голым, выставленным на всеобщее обозрение, и это не убивает его, а возносит на пик безумия. Его бедра мелко подрагивают, потираясь о сжимающие его ладони. Низкий стон, похожий на рычание, вырывается из его горла. Он больше не пытается его подавить. — Видишь? — Сынмин смеется тихо, почти нежно, его пальцы ритмично сжимают и отпускают член Чана сквозь ткань, имитируя движение, от которого заведомо сильно темнеет в глазах. — Он всегда готов для нас, даже когда не должен. Чонин наклоняется ближе, его губы касаются мочки уха Чана, вливая в него горячий шепот, проникающий прямо в мозг: — Спой для нас, хён. Спой, как ты скучал по этому. По нашим рукам, по тому, как мы заводим тебя до безумия. Пусть микрофон услышит, как дрожит твой голос. Как ты задыхаешься, — он кусает мочку уха, не сильно, но достаточно, чтобы Чан взвыл, пальцами давит на голову, второй рукой сжимая аккуратное горло, заставляя старшего захрипеть от бессилия. — Спой о том, как тебе нужна эта пробка внутри… или как ты мечтаешь, чтобы ее вытащили и заменили кое-чем другим. Острое как нож желание вонзается в Чана, когда он открывает глаза и видит, как на пульте перед ним мигает кнопка записи, красный огонек которой кажется насмешливым всевидящим глазом. Он открывает рот, но не для того, чтобы все это прекратить и не для того, чтобы действительно спеть. Из его горла вырывается долгий, сдавленный, постыдный стон, смешанный с хриплым, прерывистым выдохом. Он громко и четко умоляет трахнуть его. Звук чистого, неконтролируемого возбуждения и полной капитуляции. Звук, который микрофон в углу ловит идеально и который заставляет пальцы Сынмина и Чонина на мгновение замереть, а затем сжаться с новой, хищной силой. Хриплый стон Чана еще висит в наэлектризованном воздухе, когда Чонин действует молниеносно с пугающей его решимостью. Резко он опускается к бедрам лидера, впиваясь в ткань спортивных штанов. Один резкий рывок вниз, и ткань соскальзывает с дрожащих ног, опускаясь к щиколоткам, пленяя ступни. Оголенный по пояс лидер инстинктивно пытается согнуться или прикрыться, но Чонин уже прижимает его животом к холодной поверхности пультовой стойки. Металл с непривычки обжигает кожу. – Не двигайся, – лишенный привычной игривости приказ впечатывается ему в намокшую шею, пока ладони Чонина раздвигают его ягодицы с грубой силой, обнажая сжатое розовое кольцо и черный пластик пробки, туго сидящей внутри и слегка влажной от смазки, спермы и его собственных выделений. Воздух студии, прохладный от кондиционера, касается самого интимного места, заставляя Чана скулить от уязвимости. – Хочу видеть, как она выходит. Как ты пульсируешь. Пальцы Чонина обхватывают узкое основание пробки, и Чан податливо замирает, предвкушая боль, освобождение или новый виток унижения. Резкий, точный рывок, и пробка выходит с влажным всхлипом, заставляя лидера вскрикнуть, а его тело дернуться вперед, но Чонин крепко держит его за бедра, не давая упасть. Ощущение пустоты, растянутости и внезапной холодной свободы сменяется жгучим стыдом. Он чувствует, как его внутренности сжимаются впустую, как капли жидкости стекают по внутренней стороне бедер, пачкая пол душной студии. – Какой вид… – шепот Сынмина звучит прямо перед ним. Пока Чонин развлекался с ним сзади, тот опустился на колени между его разведенных в стороны ног. Темный взгляд смотрит снизу вверх на вздымающийся живот, на напряженный, дергающийся член, на слюну, уже смачивающую его собственные губы. – Весь мокрый… хочу тебя попробовать… Сынмин не заставляет себя ждать. Горячий и шершавый язык, так чудесно ласкавший его соски, теперь одним длинным, плотоядным движением снизу вверх смазывает всю длину члена Чана, собирая выступившую каплю смазки на припухшей головке. Старший стонет, его пальцы впиваются в край стойки, заставляя костяшки побелеть. Сынмин не дает передышки. Его губы обхватывают головку, засасывая ее с влажным, непристойным звуком, одновременно его рука плотно обхватывает основание, создавая идеальное, тугое кольцо. Он начинает двигать головой, ритмично и глубоко, заглатывая все больше с каждым движением, его аккуратный нос упирается в лобок лидера. Чонин также не теряет времени: одна рука его все еще держит бедро, вторая, смазанная вытекшей липкой спермой и остатками лубриканта с пробки, нащупывает растянутое, пульсирующее отверстие. Большой палец грубо втирает смазку в нежную кожу, растягивая ее. Хотя, кажется, что здесь и нечего растягивать. Сладко раскрытая дырочка так и ждет, чтобы кто-нибудь засадил в нее, заполняя образовавшуюся за мгновение пустоту. – Будь громким, хён, – его собственный голос хриплый, наравне с дыханием. Занявшее мозг возбуждение почти осязаемо, поэтому Чонин не церемонится, упирается членом в расслабленное кольцо мышц, и одним мощным толчком бедер вырывает у Чана нечеловеческий вопль, который тут же заглушается ртом Сынмина, принявшим в себя его плоть еще глубже. Резкая боль почти мгновенно тонет в волне всепоглощающего наслаждения. Чонин, широкий и твердый, заполняет его до предела, растягивает так, что дыхание непримиримо перехватывает, Чан же задыхается, смаргивает выступившие на глазах слезы, смешивая их с потом на помятой маске, окончательно сползшей на шею. Чувствуя, как тело лидера напрягается от внезапного толчка, Сынмин замедляет движения ртом, нежно переходя кончиком языка на соцветие вен, давая привыкнуть. Но Чонин не намерен ждать. Убедившись, что сопротивление минимально, он выходит почти полностью, оставляя лишь головку внутри, а затем вгоняет себя обратно одним выбивающим дух толчком. Чан вскрикивает, бедра его дергаются, и член закономерно вперяется точно в горло Сынмина. И это становится своеобразным ритмом. Чонин вгоняет себя в него сзади с грубой силой, каждым толчком заставляя тело Чана биться о стойку. Когда член выходит почти полностью, младший оставляет мучительную пустоту, которую тут же заполняет новый, еще более глубокий удар. Его пальцы впиваются в бедра Чана, оставляя алые отпечатки, которые наверняка смешаются с краской, подаренной Хенджином. А спереди Сынмин превращает свою ласку в изощренную пытку. Когда Чонин входит настолько глубоко, что вынуждает Чана выгибаться и подаваться вперед, он заглатывает его член до самого основания, носом вжимаясь в лобок и сжимая горло вокруг ствола. Когда Чонин выходит, Ким почти отпускает его, лишь играя языком с чувствительной головкой, заставляя Чана скулить от неудовлетворенности. Они работают в разнобой, нарочно выбивая почву из-под ног, не давая предугадать, кто из них следующий выжмет из лидера последние соки. Чан однозначно потерян. Его мир сузился до двух точек: жгучего растяжения и трения сзади и влажного, неумолимого вакуума спереди. Его голова пуста, в ней только белый шум и обрывки терзающих разум мыслей: Слишком... Глубже... Еще... Стойте... Не останавливайтесь… Стоны, рыдания, хлюпающие звуки его собственного тела, принимающего Чонина, и чавкающие звуки рта Сынмина – все смешивается в непристойную симфонию. Зеркало напротив беспристрастно фиксирует все: его запрокинутое лицо, искаженное экстазом и мучением, слюну, стекающую из уголка рта; как его тело дергается под ударами Чонина; как Сынмин, с мокрым от слюны и предэякулята подбородком, смотрит вверх с немым восхищением и голодом. – Ч-Чонин… – вырывается хриплый стон. – П-по… помедленнее… я… не могу… – Не можешь? – Чонин хрипит, его дыхание сбивчиво, но он не сбавляет темпа, наоборот, наклоняется, прижимаясь всей грудью к спине Чана, усиливая давление. Одна рука отпускает бедро и обвивает талию лидера, прижимая его еще плотнее к себе. Другая рука скользит вниз, к тому месту, где их тела соединяются, нащупывает растянутое, покрасневшее кольцо мышц, обхватывающее его член. Он нажимает пальцем рядом с основанием своего члена, растягивая вход еще сильнее. – Ты можешь, Крис. Ты принимаешь так хорошо. Видишь, Сынмин? Он плавится от нашей ласки… Сынмин в ответ только глубже заглатывает член, его горло судорожно сжимается, вызывая новый спазм внизу живота Чана. Предчувствие оргазма, неумолимое и пугающее, начинает сжимать его мошонку, раскаленным кольцом опоясывая живот. Он пытается сдержаться, оттянуть, но Чонин чувствует это по тому, как внутренности Чана судорожно сжимаются вокруг него. – Кончаешь? – обжигающе шепчет он в ухо – Кончай. Кончай в рот Сынмину. Покажи… покажи всем… как ты любишь быть нашей шлюхой. Эти слова, грубые и невыносимо возбуждающие, вместе с мощным толчком Чонина в самую чувствительную точку внутри и судорожным сжатием горла Сынмина вокруг его головки, становятся последней каплей. Чан выгибается в немой гримасе экстаза, его крик застревает в перехваченном дыхании. Волна белого огня накрывает его с головой. Он судорожно кончает, обильно выплескиваясь глубоко в горло Сынмину, который не отрывается, глотая все до последней капли и щурясь от удовольствия. Одновременно с этим судорожное сжатие внутренностей Чана доводит до предела и Чонина. Он с хриплым рыком вгоняет себя в последний раз до упора и замирает, изливаясь горячим потоком глубоко внутрь Чана, заполняя ту пустоту, которую сам же создал. В какой-то момент руки Криса бессильно скользят по пульту, случайно нажимая всевозможные кнопки. На одной из вкладок мигает зеленый огонек и запись воспроизводится сама собой. Тихий щелчок, едва различимый под хлюпаньем и прерывистым дыханием, звучит как выстрел в затылок. И тут же из мониторов, расставленных по студии, льется поток звука, представленного его собственным голосом, записанным менее минуты назад, который он сам едва узнает. "Ч-Чонин… П-по… помедленнее… я… не могу…" Хриплый, сдавленный стон, полный беспомощности и перегара возбуждения, ударяет Чана по сознанию с чудовищной силой. Только что бешено двигавшееся навстречу ударам Чонина и ласкам Сынмина тело каменеет в жутком параличе. Даже макне внутри него на мгновение застывает, его дыхание, тяжелое и горячее на спине Чана, прерывается. Сынмин же отрывается от его члена с влажным звуком, подбородок блестит, глаза ширятся от внезапного осознания. Никем не останавливаемый звук продолжает литься, чистый, беспощадно усиленный студийным оборудованием: "Не можешь? Ты можешь, Крис. Ты принимаешь так хорошо. Видишь, Сынмин? Он плавится от нашей ласки…" "Кончаешь? Кончай. Кончай в рот Сынмину. Покажи… покажи всем… как ты любишь быть нашей шлюхой." И тут же – его собственный ответ. Долгий, сдавленный вопль чистого экстаза и потери себя, тот самый, что сорвался с губ секунду назад, когда его накрыло. Теперь он звучит многократно усиленным эхом, кристально ясным в каждом прерывистом всхлипе, в каждом дрожащем обертоне неконтролируемого наслаждения. Чан чувствует, как его лицо заливает волна невыносимого жара, сменяющаяся ледяным ужасом. — О, боже… — взгляд мечется по студии, пытаясь найти источник звука, остановить его, но руки его бессильно прижаты к холодному металлу стойки телом Чонина и его собственной слабостью. Он ощущает, как его внутренности судорожно сжимаются вокруг члена младшего от чистого шока, вызывая у того низкий, удовлетворенный стон. Чонин приходит в себя первым. Его хриплый смешок, теплый и влажный, звучит прямо в ухо Чана, пока из мониторов все еще льются его же постыдные стоны оргазма. — Слышишь, Крис? — шепчет он, и его реальный голос накладывается на записанный, создавая жутковатый эффект, разносимый по студии. — Микрофон действительно все услышал и записал. Каждую твою спетую ноту, — он демонстративно медленно качает бедрами, вновь начиная неглубокие, но невероятно чувственные толчки, заставляя тем самым лидера вздрогнуть. — И сохранил на память. Все еще стоящий на коленях Сынмин смотрит на Чана снизу вверх. В его блестящих глазах так предсказуемо читается не удивление, а восхищенная жадность. Он проводит языком по губам, смахивая капли спермы, не сводя взгляда с искаженного мукой стыда лица лидера. — Звучит волшебно, хён. Твой голос, когда ты теряешь контроль, просто идеален. Даже без музыки, — он вновь обхватывает основание члена Чана, который, вопреки шоку и стыду, все еще остается твердым и пульсирующим от переизбытка ощущений. — Хах, хочешь, запишем дуэт? Твои стоны и мой ротик? Пока играет какой-нибудь ремикс? Он наклоняется и снова берет в рот головку, как раз в тот момент, когда из мониторов с новой силой льются записи его стонов и чавкающих звуков рта Сынмина. Живое действие и цифровая запись сливаются в одну непристойную какофонию, удваивая унижение. Чан зажмуривается, пытаясь отгородиться от этого, но звук проникает отовсюду. Он слышит себя – жалкого, развратного, вопящего от удовольствия. Он слышит, как его тело предательски отзывается на стимуляцию сейчас, стоны накладываются на стоны, создавая бесконечную, порочную петлю. — Выключите… — пытается он прохрипеть, но голос срывается. — Выключите это… пожалуйста… — Пожалуйста? — Чонин усмехается, его толчки становятся резче и глубже, нарочито синхронизируясь с ритмом доносящихся стонов. — Но это же наша лучшая работа на сегодня, Крис. По-настоящему глубокая запись, — он наклоняется еще ближе, губы касаются раковины уха. — Слушай, Крис. Слушай, как ты скулишь. Это наша новая демка. Отчаяние и невероятное, извращенное возбуждение снова накатывают волной. Чан понимает, что они не выключат. Что его постыдные звуки будут звучать, пока они не закончат. Что это часть наказания. Часть игры. Часть того, как они его любят. И самое страшное – его тело, его предательская плоть, откликается на эту пытку с новой силой. Стоны из мониторов смешиваются с его текущими, живыми стонами, подстегиваемыми движениями Чонина и ртом Сынмина. Он выставлен напоказ перед самим собой, перед ними, перед бездушной техникой, и это знание, этот публичный позор, горит в нем белым огнем, подпитывая падение в новую бездну. Работа над бэк-вокалом окончательно превращается в запись его полного морального и физического разложения под аккомпанемент его же собственных, увековеченных стонов. Вот уж действительно, падший ангел.