рутина

      После полудня в общежитии становится лениво и тихо, как бывает после шумного завтрака — кто-то разбредается по делам перед вечерней рабочей сессией, кто-то досыпает недоспанное, а кто-то требовательно затаскивает обмякшего после плотной трапезы лидера в свой творческий процесс, безотлагательный и очень-очень важный по словам творящего.       Заботливый Чан безусловно не может отказать своей чудесной музе в лице Хенджина, и именно поэтому давно разбуженное солнце сейчас так настойчиво льнет через полупрозрачные занавески к его обнаженной блестящей от пота коже, дерет чрезвычайным жаром дрожащие ребра и выпирающий животик и ласкает бледными полосами сладко вздымающуюся грудь, заставляя напряженного лидера мелко дергаться на смятых простынях от болезненной духоты, оседающей на его гусиной коже и медленно заползающей в раздраженные легкие…       Это тяжело.       Но Хенджин выглядит нереально счастливым сейчас и тогда, когда просил слегка сбитого с толку лидера полностью раздеться и расположиться на его кровати так, чтобы они вместе с ярким солнцем могли видеть по крайней мере восемьдесят процентов его разгоряченного тела. У младшего давно наклевывалась идея порисовать с обнаженной натуры, и наконец этот день настал, но было бы слишком скучно заставлять податливого Чана просто лежать и радовать наметанный глаз, поэтому разнузданный своим наваждением Хван сделал так, чтобы лидеру в процессе было несомненно хорошо и жарко — так, каждая безвольная эмоция и незримые внутренние ощущения могут разноситься волнами по литым мышцам и плавным изгибам и оживлять будущую сочную картину, наравне с украшающими затраханное лицо слезами, потом и размазанной спермой на гладкой идеальной коже.       Исступленный Чан однозначно должен стать его шедевром, и сам Чан жаждет угодить этим требованиям, как бы тяжело ему ни было. Потому что это Хенджин — ему удивительно сильно хочется подчиняться.       — Не двигайся намеренно, хён, — повелительный тон Хенджина прорезается сквозь гулкий звон в ушах от дикого сердцебиения, и внимающего приказам лидера послушно морозит в желаемой позе. Улыбающийся этому художник облизывается в довольстве, размазывая краску по белой бумаге, и вперяется восхищенно в старательно сдерживающегося от обдуманных движений Чана, чьи эмоции уже давно переходят за грань спокойствия и принятия собственного положения. Но все же то, как его красивый хён рвется угодить любой шалости, несмотря на болезненную эйфорию, действительно заставляет Хвана сгорать от морального и эстетического удовольствия. — Твое тело безупречно, боже, я хочу изобразить его естественные реакции во всех деталях, так что будь паинькой и отключи свой вечно думающий мозг.       Не шевелиться умышленно Чану дается с безумной натяжкой, особенно мучительно, когда его налитый кровью член вибрирует под привязанной к нему маленькой игрушкой, заимствованной у Феликса, и с гиперчувствительной головки практически безостановочно течет смазка, брызгает бесстыдно на стройный живот и разведенные бедра, стекая по твердому стволу к заткнутой пробкой заднице. Без зудящих мыслей, слез и рвущихся из глотки звуков это выносить невозможно, поэтому хнычущий лидер, как опрометчиво тающее мороженое, бестолково громко плавится под лучами солнца, разметавшись на чужой испачканной кровати, и принимает с упоением и горящими ушами бессчетную похвалу, пока изгибы его прекрасного в своей хаотичности тела отражаются краской на твердом холсте.       — Ты почти идеально справляешься, малыш. Кисть ложится великолепно, постарайся еще немного…       Нет, в действительности, у Чана и правда очень хорошо получается быть жаждущим и грязным, но по-прежнему невероятно изящным, по скромному мнению создателя этого зрелища, только вот, ему нужно еще немного дисциплины, немного шлифовки, точно несовершенной мраморной статуе, стремящейся стать идеальной в руках мастера, и Хенджин уверен, что его замечательный хён выдержит это.       — Расскажи мне, кто оставил такой искусный след на твоей милой заднице? — в попытке отвлечь интересуется он, вытаскивая кисть на расстоянии вытянутой руки и прикрывая один глаз, чтобы мысленно наметить расположение всех страстно оставленных меток и грубых царапин, пока давящийся слюнями Чан приподнимает свинцовую голову и старается собраться с мыслями, чтобы ответить на вопрос. Но прежде, чем он успевает озвучить имя, его несдержанный крик вперемешку с мольбой разносится по комнате, когда Хван в качестве предупреждения ставит скорость вибратора на его члене на единицу выше. Он звучит разбитым. Он должен звучать разбитым. — Ну же, хён, я сказал не шевелить головой осознанно… твое горло замечательно натягивается на кадык, когда ты отдаешься бездумным чувствам, этот вид нельзя портить.       Чану позволительно стискивать в пальцах простыни, задницей ластиться к воздуху и неотрывно шаркать макушкой по смятой подушке, только если так реагирует его отключенное от мозгов тело и никак иначе, поэтому Хван не ругается даже мысленно, когда лидер на вибрацию от игрушки выгибается оголтелой дикой кошкой, высовывая шершавый язык наружу, и мило сжимается вокруг своей розовой пробки, дрожа острыми коленками. Солнце рисует на нем еще ярче, когда широкая грудь своевольно вздымается навстречу к окну, и Хван может видеть, как блеск от пота огибает отчетливо выпирающие ключицы и аккуратные ореолы сосков, отчаянно твердеющие от стимуляции.       — Господи, да, так отлично… ты прелесть, — хвалит тяжело дышащий Хенджин, который чувствует, с какой отдачей его собственное тело реагирует на абсолютную стихийность и бессознательность Чана — горячая плоть в спортивках мучительно дергается, сердце в груди тяжело ухает, а кисть в его руках немыслимо сильно дрожит, но это не раздражает заведомо, а только воодушевляет еще больше, еще сильнее придает уверенности, что рисуемый Чан из-под его рук выйдет идеально точным и живым, таким, каким он мельком видит его сейчас — беспорядочным и откровенным. Конечно, только если он продолжит выводить линии, а не безмозгло утопать в пылком виде его любимого хёна, который наконец позволяет себе постепенно отключаться от реальности, и Хенджину важно проверить наверняка, так ли это. — Ответь на мой вопрос, Чани, мне все еще нужно знать кто успел пометить тебя, как чертову собственность.       — Это… это… Ча… Со… — пытается промямлить лидер, слабо рыщущий в поисках здравого незамыленного в голове кусочка, но все его мглистые мысли о том, как ему хочется бурно кончать не от чертовой игрушки на сочащейся плоти, а от больших ладоней Хвана, который должен втрахивать его в матрас вместо бесполезного размалевывания краски по огромному дурацкому холсту. И этот морок так эгоистичен, но это именно то, что Хенджину от него нужно. Животный эгоизм.       Настоящий, похотливый Чан, чей мозг способен отключиться по щелчку, если перестанет сопротивляться, на самом деле очень эгоистичный, и стремящийся к тотальной естественности Хенджин это знает. Ему не нужно, чтобы Чан беспрекословно подчинялся его мнимым желаниям, ему нужно, чтобы он наконец прервал эту цепочку повиновения, нарушил все запреты, и жадно, без задних мыслей заявил о том, чего действительно хочет — тогда их совместная картина выйдет превосходной.       Подначивающий на это Хенджин пьяно хихикает и агрессивно выводит нечеткие линии на бумаге, позволяя собственному разуму забыться в тумане — его свободная ладонь растирает сперму на возбужденном члене, а развращенный взгляд прикован к его шедевру в лучах солнца, который утопает в бессвязном лепете с неясным именем на губах и ощущений от смоченных слюной пальцев вокруг его набухших сосков. Испещренное тело лидера трясется в беспорядке и искренней нужде, стирает границы изначально дозволенного, нарушая всю стройность композиции, и это заставляет Хвана сокрушенно стонать и оставлять хаотичные кляксы на нарисованном теле Чана, финальные метки, которые он жаждет перенести в знак своего вожделения на настоящий безупречный холст, тот самый, что сейчас с разведенными до предела ногами и задымленными от похоти глазами.       — Блять, ты совершенство, — в поражении заключает Хван, пристраивая кисть между зубов, собирает непослушные мокрые от пота волосы в хвост, и дрожит с подкосившимся коленями в сладком скулеже, кончая следом за дергающимся от исступления Чаном прямо на разрисованное полотно, в районе его детально воспроизведенного лица, и безобразно попадая спермой и на деревянные ножки мольберта, и на залитый солнцем пол. — Боже, ха-ха, какая же красота, хён…       Одурело смеющемуся Хенджину нужно пару секунд, чтобы перевести дух и оценивающе обвести взглядом свое итоговое творение прежде, чем кинуться в сторону к раскрытому и просящему продолжения лидеру.       Кисть в оскаленных зубах с не засохшей синевой капает остатками густой краски на крепкие бедра Чана, когда его художник хищно приближается и нависает над ним грузной тенью, перекрывающей весь доступ к всеобъемлющему свету. Под ним наконец прохладно, и расплавленный после оргазма мозг Чана всего на мгновение приходит в норму, чтобы помочь ему взять происходящее в свои руки — он алчно облизывает измученные губы, тянет младшего на себя, переворачивая их на кровати, и с энтузиазмом впечатывается изнывающей задницей в заново затвердевшую плоть Хвана, вдавливая того в глубь простыней. Теперь восхищенный Хенджин, от шока выпустивший изо рта кисточку, лежит под своим картинно стонущим лидером, который не знает совершенно, куда деться от сверхстимуляции и своего растекающегося по внутренностям пожара, но, тем не менее, который не думает об этом долго, не думает, как расправиться с непрекращающимся болезненным возбуждением, он просто воет о том, что ему сейчас до эгоистичного скрежета важно и ловит ошарашенный вздох своим просящим ртом:       — Трахни… — бормочет голодно между поцелуями в приподнятые улыбкой губы. — Трахни меня, Джинни… — между слюнявыми поцелуями в горящие скулы. — Трахни, как шлюху, — и между последним мазком в горячий подбородок прежде, чем его разум вновь плавится от слабой вибрации на онемевшей головке. У внимающего просьбе Хвана ведет голову от такой настойчивости, и он послушно кивает, грубо сжимая в ладонях измазанные бедра Чана, чтобы с упоением толкнуться членом между разведенных ягодиц и ожидаемо промазать, а после дразняще и с сумасшедшим смехом в разреженном воздухе припасть в новом непозволительном поцелуе.       Боже.       Они только что дважды нарушили негласное правило, и если кто-то из мемберов об этом узнает, то наказание Чана продлится дольше положенного, но льющийся через край эгоизм вперемешку с наслаждением действительно берут вверх, ибо ничего, кроме страстно сплетенных языков и следов ногтей на податливой коже, больше лидеру не важно.       — Ты не можешь быть шлюхой, хён… ты чертово запретное искусство, — шепчет в его рот Хенджин, когда нехотя отстраняется и зализывает алый след от незапланированного укуса, и кажется, он влюблен в то, с каким отчаянием Чан реагирует на его подстрекательства, ибо тот жадно рычит, перемещаясь губами к лоснящейся шее, и самостоятельно направляет плоть младшего к своей растянутой дырке, все еще заткнутой цветастой пробкой. — Хах, а я гребанный вандал, что так испортил тебя, Чани, блять.       — Замолчи, Джинни… — не вытаскивая игрушки, лидер с широко раскрытым ртом вокруг горла толкает в себя головку, глушит свой разнузданный скулеж в солоноватой коже, чувствительной грудью жмётся к груди Хвана и медленно принимает в себя его длинный член по самое основание. Было бы чересчур, если бы Чан оставил вибрацию на своей плоти, поэтому он позволяет младшему снять с него игрушку и откинуть в сторону, пока солнце жарит его согнутую спину, внутренности раздирает от такого нужного давления, и все эти ощущения, пульсирующие поволокой в разъебанном мозге, ломают в нем остатки человечного. Его извилистое под лаской тело движется интуитивно, позволяет чужому возбуждению врезаться в его тугое нутро, и нарочито остервенело Чан направляет испачканную в синеве ладонь Хенджина к своей тяжело вздымающейся груди. — Пометь меня, подпиши, что сотворил, умоляю…       Упоенно глядя на разбитого Чана Хенджин чувствует, что вот оно — на бумаге отражение его милого лидера не до конца правдоподобно, но тот, кто сейчас отчаянно распаляется под его ладонями, однозначно некто совершенный, некто, кого нельзя изобразить на полотне, только навсегда ясным образом выжечь на подкорке, как напоминание о настоящей, нескрываемой и искренней страсти.       — К-как… как скажешь, ангел, — подчиняющийся наитию Хван слюнявит подсыхающую на дрожащей ладони краску, продолжая рьяно двигать бедрами и стонать от контакта с разгоряченным железом и узкими, влажными от вязкой спермы стенками, а после ведет синеватой дорожкой по желанным изгибам его прекрасного хёна —напряженной груди, лесенке ребер и его округленному от давления животу, испачканному семенем. Кто только не покушался на него, но именно здесь, чуть ниже пупка и чуть выше кудрявого островка волос, Хвану ударяет желанием оставить свою размашистую подпись, которая выходит заведомо дерганой и нескладной, даже обрывистой из-за недостатка краски, поэтому в видимых просветах вместо синевы там белый и красный следы, от размазанной спермы и легких царапин соответственно.       Пытаясь очертить взглядом получившуюся надпись, Хенджин утопает в близящейся очередной разрядке из-за гребанного нескончаемого ощущения, пятнами разрастающегося внутри, что это именно он сделал Чана таким и именно он отпустит его к младшим мемберам более раскрепощенным и жаждущим, именно с ним Чан может побыть истинным эгоистичным доминантом, даже в таком положении.       Но, черт возьми, как же он не хочет отпускать его.       — Я мечтал, чтобы ты был моим, — тихо признается Хван в надежде, что его настоящее «я» не будет распознано потерянным в ощущениях Чаном, скачущим на его мучительно сдавленной плоти. — Хотел, чтобы я тоже мог вытрахивать из тебя все мозги… я мог оставлять следы… чтобы я был твоим творцом, твоим переключателем… хах… я все еще хочу, чтобы ты думал обо мне не только в подобные дни, как думаешь о своем парне…       Хенджина ломает на кусочки, когда реагирующий Чан глубоко, вплотную насколько это возможно с пробкой в заднице, усаживается на его горячем члене и жмется лбом к блестящему лбу, вперяясь понимающим взглядом в одурманенные глаза напротив. Он вновь направляет руку почти кончившего Хвана к себе на живот, где уже неподвижно красуется его свежая подпись.       — Чувствуешь? — жарко выдыхает лидер, заставляя младшего кожей ладони ощутить, как хорошо он наполняет его, настолько хорошо, что его крепкий живот неизбежно вздувается под давлением его члена. — Хочешь, чтобы я ходил с твоей спермой в заднице ежедневно, Джинни? Чтобы все мое тело было в твоей краске, в твоем имени, в твоих следах…       — Да… да-да, боже, да, — Хенджин понимает, что сейчас безнадежно заноет, ибо все его собственнические замашки раскрылись его же методами, и то, как нагло Чан дает ему мнимую надежду этим потоком вопросов, раздавливает его внутренности в кашу. Он не знает, давал ли он еще кому-то такую же надежду, но если да, то его лидер удивительно жестокий человек, и Хван с этим фактом никогда смириться не сможет. — Это невозможно, это невозможно, Чан, правило…        Чан же прерывает его на полуслове, в третий, победный раз, впиваясь грязно в его пухлые губы, тем самым руша к черту все понимание о правилах, и крутит уверенно задницей в ясном, оглушительном намеке, отбирающим у пунцового Хенджина остатки самообладания. Когда последний безудержно и ослепленно кончает внутрь Чана, их губы не размыкаются, руки лежат на безупречных бедрах, а вся смесь спермы и растертой пóтом краски мажет по обоим разгоряченным телам, сцепленным практически в одно целое.       После такого Хвану ужасно тяжело прийти в себя, но оно того стоило.       — Хён…       — Приходи вечером в мою комнату, Джинни, — лепечет довольно лидер, не разрывая их продолжительного контакта. — Обсудим твои желания и нарисуем новую картину вместе с тем, кто оставлял на мне похожие следы.       — Господи… — Хенджин отказаться не может, только смотрит на хитрую улыбку Чана, пытающегося отдышаться, и думает, как он смог отшлифовать его до такой невероятно будоражащей степени. — Ты порождение Врубеля, волчонок.