Чистая песнь

      Возвращение на Цанцюн выдалось беспокойным. Зеркало, пошедшая наперекосяк миссия, Шэнь Цинцю, загонявший его на Цяньцао, как бестолкового новичка… Так что, добравшись наконец до своей комнаты, Лю Цингэ первым делом опустился в позу для медитации. Упорядочить мысли и ток ци, спокойно обдумать произошедшее и подвести итоги задания — в этом Лю Цингэ сейчас нуждался больше, чем даже в привычной тренировке.              С ци, как и ожидалось, проблем не обнаружилось: напротив, ток энергий был удивительно быстрым и лёгким, словно Лю Цингэ не в ловушку хищной твари угодил, а тщательно совершенствовался, готовясь к прорыву. Более того, шиди Му упомянул что-то и о том, что меридианы Шэнь Цинцю были в удивительно хорошем для главного ученика Цинцзина состоянии. Наверняка это было эффектом их обмена ци в том восхитительном спарринге, обрамлённом искрами разноцветного пламени.              Пламя у Шэнь Цинцю оказалось неожиданно мощным — казалось, оно только и ждало, пока тот хотя бы самую малость отпустит над ним контроль, чтобы вспыхнуть. Всё-таки проявление ци на реальность всегда было мощной и затратной практикой. Взять хоть те же фантомные копии меча. Шэнь Цинцю горел так, что Лю Цингэ вполне ощущал жар и видел пляшущие вокруг ученика Цинцзина языки пламени. Слишком резко, слишком бурно, слишком мощно — без должного контроля и подготовки с таким сладить нелегко, а при настолько выраженной иньской природе ци, как у Шэнь Цинцю, искажение ци и вовсе становится одним из самых вероятных исходов.              При этом на просьбу Му Цинфана прийти через неделю ещё раз Шэнь Цинцю промычал что-то неопределённое, что вроде бы не было отказом, но точно не являлось и согласием. И этот человек что-то говорил об отсутствии самосохранения у Лю Цингэ! Нет уж, в этот раз главный ученик Байчжаня был твёрдо намерен проследить, чтобы Шэнь Цинцю не саботировал свой визит к целителям. И выполнял рекомендации Му Цинфана. По словам шиди Му, они чудом избежали беды. Сама попытка слить энергии в таких условиях могла привести к искажению ци у обоих. И опасения Шэнь Цинцю оказались вполне обоснованными: пошедшее вразнос, его пламя действительно могло сжечь чужие меридианы и серьёзно искалечить его собственные. Конечно, это был самый-самый худший вариант и до такой степени утраты контроля параноик Шэнь Цинцю никогда бы не дошёл… но он волновался. Он боялся причинить вред, он хотел, чтобы с Лю Цингэ всё было в порядке — и от этой мысли в груди теплело и почему-то щекотало, как будто что-то непонятное начинало беспокойно ёрзать. Совсем как Шэнь Цинцю, не успокоившийся, пока не дотащил будущего главу Байчжаня на Цяньцао.              Лю Цингэ твёрдо решил, что спарринг в зеркале будет для них не последним. Пусть Шэнь Цинцю обычно опасался выпускать собственное пламя — ци Лю Цингэ оказалась вполне способна удержать натиск и позволить ему гореть. Даже как будто смягчала конфликт между этим огнём и холодным потоком инь, текущим по меридианам учёного.              Нужно будет только приглядеться к реакциям Шэнь Цинцю с этим новым пониманием. И добиться согласия на спарринг, что может оказаться задачей посложней всего остального. То, как ученик Цинцзина уклоняется от боя, которого не хочет, Лю Цингэ за эти годы видел неоднократно. Не искать же каждый раз опасный артефакт, который поставит их в безвыходное положение!              Впрочем, по-настоящему Шэнь Цинцю воодушевился, когда Лю Цингэ пообещал ему вышить платок. Может, это сработает больше одного раза?              Значит, сначала нужно сделать обещанное. И посмотреть на реакцию.              И предложить новый спарринг со ставками.              Лю Цингэ медленно открыл глаза, выходя из медитации. Вышивкой он никогда не занимался, так что подходящих инструментов в его комнате точно не водилось. Нужны будут нити, иголка, ткань — Лю Цингэ сильно сомневался, что будущего главу пика Цинцзин удовлетворит первый попавшийся лоскут — и, главное, хоть какое-то понимание, как всё это превратить в вышивку. Вряд ли это те знания, которые он сможет найти на Байчжане.              А вот знаменитые феи Сяньшу наверняка обучаются вышивке. Или хотя бы знают, к кому обратиться с вопросами.              Лю Цингэ тихо хмыкнул и легко поднялся на ноги. Он знал несколько неофициальных тропок на Сяньшу, которые позволяли избежать ожидания, как при официальном визите. Конечно, девы с пятого пика не любили таких вторжений — но он давно не проверял навыки Ци Цинци, и это обещало быть куда веселее, чем ожидание у ворот.              Главная ученица Сяньшу атаковала его ещё до того, как Лю Цингэ успел её заметить: её скрытность и скорость атаки сильно выросли с прошлого раза. На эти слова шицзе довольно усмехнулась — и стремительно атаковала снова, вовсе не собираясь давать противнику передышку. Перезвон клинков, стремительная россыпь шагов, точные, как стежки вышивальщицы, удары… Это всё же нельзя было назвать серьёзной схваткой: слишком открыто, беспечно, не вкладывая в удары и половины силы. Не тренировка, скорее, приветствие друга после недолгой разлуки.              — Шиди Лю снова стал сильнее, — в свою очередь заметила Ци Цинци. — Этой шицзе придётся стараться, чтобы оставаться достойной противницей!              — Этот шиди ценит усилия Ци-шицзе, — Лю Цингэ крутнулся на пятке, уворачиваясь от атаковавшей его вместо меча ленты, заплясал, играя со своенравной тканью самым кончиком Чэнлуаня.              Ленты Сяньшу было сложно повредить — и практически невозможно разрезать в ударе на лету, даже сильным духовным клинком. А вот запутаться в них на очередном ударе можно было запросто, особенно когда конец ленты держал в руках кто-то уровня Ци Цинци.              — Ах, эта шицзе польщена, — лёгкое движение кисти почти заставило ленту обвиться вокруг Лю Цингэ.              Он выгнулся, почти касаясь кончиком хвоста земли, качнулся в сторону. Вскинул руку атакующей коброй, сжимая в ладони юркую ткань.              Он знал, что Ци Цинци может пустить по ленте ци, превращая края в острейшее лезвие, и вырвать её из захвата, напрочь располосовав ладонь. Ци-шицзе знала, что в серьёзном бою Лю Цингэ защитил бы ладонь собственной ци — и вполне мог выдернуть у неё край ленты чисто за счёт физической силы.              — Я слышала, шиди недавно вернулся с миссии, — Ци Цинци подманила меч, убирая его в ножны, и принялась сворачивать ленту. — Неужели всё прошло настолько скучно, что шиди Лю решил навестить эту шицзе?              Лю Цингэ качнул головой.              — Этот шиди хотел бы получить совет.              — Сове-ет? — а вот теперь Ци Цинци явно удивилась.              Её можно было понять: в бою Лю Цингэ был одним из лучших, и совета чаще спрашивали у него. А кроме боя… главный ученик Байчжаня не был таким уж дикарём, каким его временами честил Шэнь Цинцю, но сердце его, казалось, было отдано пути меча и ничему больше.              Лю Цингэ кивнул.              — Мне нужно вышить платок, но даже не знаю, где взять нитки. И всё остальное.              Ци Цинци моргнула. Похоже, вышивка в её представлении с главным учеником Байчжаня совмещалась с трудом.              — И… что именно шиди Лю хочет от этой шицзе?              — Совет, — терпеливо повторил Лю Цингэ. — Где лучше взять нитки. У кого спросить об основах. С чего вообще начать.              Девушка смерила его задумчивым взглядом.              — Для чего шиди вообще платок?              — Обещал вышить его одному человеку.              Глаза Ци Цинци превратились в лукавые полумесяцы.              — Неужели нашёлся кто-то, кто затронул сердце шиди Лю? Настолько, что ты готов сам взяться за иглу?              Лю Цингэ пожал плечами:              — Это была ставка в спарринге. Я обещал вышить платок… и я хотел бы, чтобы это был достойный подарок.              — Ого, да всё серьёзнее, чем я могла подумать… Погоди, ты сказал: ставка в спарринге? Кто вообще смог тебя победить?! Нет, подожди, кто тебя уговорил на спарринг с такими ставками?! — Ци Цинци подалась вперёд, сверкая любопытством в глазах.              Лю Цингэ неловко переступил с ноги на ногу, борясь с внезапным порывом отвести взгляд.              — Ставку предложил я. И… я хочу, чтобы платок понравился.              Почему-то говорить о том, что это для Шэнь Цинцю, не хотелось. Не оттого, что Лю Цингэ стыдился признать свой проигрыш: это была честная победа, и Шэнь Цинцю её полностью заслужил. Но Ци-шицзе не ладила с главным учеником Цинцзин. С ним вообще мало кто ладил. Не то чтобы Лю Цингэ считал, что шицзе не захочет помочь ему только потому, что платок предназначен для Шэнь Цинцю — но Лю Цингэ сейчас совсем не хотелось объяснять, как так вышло. Пересказывать всю миссию, говорить о том, что случилось в зеркале… Да и объяснить, почему ему так хочется, чтобы Шэнь Цинцю действительно понравилось, он вряд ли сейчас мог. Просто… не хотелось откупаться бессмысленной тряпкой, ценной только самим фактом выигрыша.              — Шиди только сильней дразнит моё любопытство, — насупилась Ци Цинци. — Кто-то, способный победить тебя в спарринге, уже интригует. Но чтобы при этом ты хотел этого человека впечатлить, и даже не боевыми навыками… Айя, эта шицзе очень хотела бы с ним познакомиться!              Лю Цингэ сцепил пальцы, почти чувствуя, как кончики его ушей розовеют.              — Вы знакомы.              — Это кто-то из Цанцюна? — Ци Цинци подалась вперёд, как учуявший кровь хищник.              — Да.              — С какого же пика?              Лю Цингэ нахмурился.              — Разве у пиков отличаются традиции подарков?              Ци-шицзе разочарованно цыкнула, выпрямилась.              — Вообще-то, да, о мой юный и неискушённый шиди. Не официально, но кузнецу с Ванцзяня придётся по душе совсем не то же самое, что деве с Сяньшу. Но раз уж ты так не хочешь говорить… я могу лишь дать руководство. Выбирать шиди придётся самому.              — Этот шиди благодарен шицзе за помощь, — Лю Цингэ вежливо сложил руки в лёгком поклоне.              С Сяньшу он выбрался с пухлой книжицей — и, что неожиданно, куском тонкой белой ткани, вполне подходящим для платка. Ци Цинци почему-то очень лукаво улыбалась, вручая ему лоскут призрачного шёлка, из которого прелестницы Сяньшу делали свои ленты. Пускать его на обычный платок было чистым расточительством, но почему-то Лю Цингэ не мог всерьёз возмутиться этому.              В конце концов, призрачный шёлк Сяньшу не та вещь, которую можно купить за деньги. И не та, которую стоит дарить, кичась своим богатством и положением. Зато мастер духовных практик сможет многое сотворить с такой тканью: от банальной печати цянькунь до духовного оружия. Конечно, платок в бою куда нелепее ленты — но Шэнь Цинцю никогда не жаловался на отсутствие изобретательности. Лю Цингэ уже не терпелось узнать, что он придумает.              Но для этого платок сначала требовалось вышить, а нити ещё только предстояло добыть на Аньдине. К счастью, Ци Цинци подсказала, к какому именно ученику стоит обратиться. Лю Цингэ мысленно отметил, что в ближайшее время стоит поймать шицзе какого-нибудь интересного монстра: такая помощь стоила более весомой благодарности, чем пара тренировок. Может, выследить лунного аллигатора-колибри? Они вкусные, и перья их мелких крылышек светятся, если направить в них ци. Лю Миньянь они когда-то ужасно понравились.              Визит на Аньдин только укрепил Лю Цингэ в этом намерении. При вопросе о нитях для вышивания ученики Аньдина замирали ушибленными сусликами — и только инструкции Ци-шицзе помогли ему вообще добиться успеха. Ясное дело, что запрос удивительный для ученика Байчжаня — но не настолько же, чтобы молча глазами хлопать!              К счастью, знакомец Ци-шицзе оказался поустойчивее своих собратьев. Он тоже удивлённо икнул — но хотя бы не замер, а отвёл Лю Цингэ к нужному складу.              — Какие цвета желает получить шиди? — обращение он выговорил с некоторым усилием, будто сомневался, что может обращаться так к будущему главе Байчжаня.              Лю Цингэ задумался. Он ещё не успел толком изучить подарок Ци-шицзе, и потому даже не знал, что собирается вышивать. Хотелось, чтобы подарок не просто был приятным напоминанием о победе, но и подходил главному ученику Цинцзина. Даже больше: Лю Цингэ хотелось бы, чтобы эта вышивка отражала самого Шэнь Цинцю. И, разумеется, чтобы подарок понравился.              Шэнь Цинцю нравился цвет цин — настолько, что образ главного ученика Цинцзина с ним буквально сроднился. Летящие шелка и нежные цвета словно окутывали учёного ореолом безмятежности и возвышенности… и тем неожиданнее каждый раз оказывалась его злая язвительность, тем острее ранили вспышки бурного темперамента. Как бы Шэнь Цинцю ни пытался подавить собственные эмоции в пользу холодного высокомерия, бурлящий в нём огонь давал о себе знать.              И поэтому Лю Цингэ не хотелось вышивать что-то исключительно надлежащее и зелёное, вроде ветвей бамбука. Это будет лишь данью старательно создаваемой Шэнь Цинцю маске — и совсем не передаст той гаммы чувств, которую Лю Цингэ испытывал, сражаясь. С Шэнь Цинцю или за него — это всегда было ярко.              Как вспыхнувшее во время той схватки пламя.              Оно до сих пор словно стояло перед глазами. Зелёно-жёлтое с брызгами фиолетового. Неукротимое, как и сам Шэнь Цинцю.              И это яркое, жгучее, непокорное пламя отзывалось в душе Лю Цингэ звенящим восторгом. Наконец-то! Спустя столько времени — наконец-то увидеть, чем этот высокомерный засранец так его зацепил, что никак не отпускало! Привычная маска Шэнь Цинцю его раздражала и бесила — и всё же Лю Цингэ никак не мог успокоиться, раз за разом цепляя ученика Цинцзина, чтобы…              Он сам не знал тогда — чтобы что. Чтобы получить реакцию? Чтобы пробиться, узнать, что Шэнь Цинцю прячет под всеми этими слишком многослойными одеждами и высокомерными словами? Чтобы просто — задеть, заставить думать о себе?              Теперь, когда это и впрямь удалось, привычный злой азарт рассыпался целым ворохом эмоций. Интерес, желание защитить, страх всё испортить… Трепещущее ощущение сродни тому, которое оставляет доверчиво присевшая на пальцы птица. Тоскливая досада при мысли о старой вражде.              Что он может сделать для Шэнь Цинцю?              Какие цвета ему всё-таки выбрать?              Ученик Аньдина, уставший ждать, негромко кашлянул. Лю Цингэ окинул взглядом ровные ряды одинаковых ящиков, заполненных нитками, и всё-таки решил:              — Ярко-синий. Цвет цин. Лиловый. И... ещё красный.              — Алый? Киноварь? Кармин? Коралл? — уточнил ученик Аньдина, ловко перебирая ящики в поисках нужного.              Лю Цингэ недоуменно нахмурился. Что, они принципиально чем-то отличались? Шэнь Цинцю, конечно, называл его варваром, но на остроту зрения будущий глава Байчжаня никогда не жаловался и вполне отличал затаившуюся листепёрку от окружающей её молодой поросли. Да, Лю Цингэ никогда особо не интересовался тем, что считается уточнённым и надлежащим одеянием в этом сезоне, а Лю Миньянь порой ворчала, что гэ совершенно невыносим…              Но не могло же это действительно иметь такое уж значение?              — Просто красный, — буркнул Лю Цингэ.              Ученик Аньдина шевельнул бровями, как будто хотел что-то спросить — но так и не спросил, отвернувшись к ящикам и доставая наконец нужное.              Лю Цингэ переступил с ноги на ногу. Некоторая неловкость, а то и явное напряжение почти всегда сопровождало встречи учеников пиков Байчжань и Аньдин — но, пожалуй, впервые он оказался на обратной стороне. Обычно это ученики Аньдина напрягались, будто ожидая, что дикари с Байчжаня вот-вот бросятся в драку. Шэнь Цинцю, стоит отдать ему должное, не боялся никогда. Если ему было дискомфортно, он очень быстро отравлял жизнь всем окружающим. Но почему-то сейчас при мысли об этом Лю Цингэ хотелось, скорее, улыбнуться — и, глядя на яркие мотки ниток в своих руках, он позволил уголкам губ подняться вверх.              Ученик Аньдина выдохнул, будто выпуская скопившуюся между ними неловкость.              — Из такого сочетания цветов могут получиться красивые орхидеи, — заметил он почти весело. — Утончённость, изящество, изысканность… подойдёт и для прекрасной девы, и для благородного мужа.              Лю Цингэ вновь ощутил странную неловкость и желание откашляться.              — Благодарю шисюна за совет, — наконец буркнул он и, провожаемый странной улыбкой, поспешил покинуть Аньдин.

***

      Вернувшись на Байчжань, Лю Цингэ разложил вокруг себя добычу. Перво-наперво ему потребуется план: это в бой он может бросаться безрассудно, зная, что натренированное тело и тысячи пройденных сражений не позволят ему ошибиться. В незнакомом же деле потребуется двигаться осторожно, как по тонкому льду. Подаренный лоскут и вовсе лучше пока отложить в сторону: за него стоит взяться, когда он будет уверен в собственных навыках. А пока…              Руководство для юных дев, решивших освоить искусство вышивания или порадовать возлюбленного подарком от сердца. Да, Ци Цинци именно так и отрекомендовала пухлую книжицу, улыбаясь при этом настолько широко, что её глаза превратились в полумесяцы.              Лю Цингэ сердито фыркнул при воспоминании об этом и решительно открыл руководство. Он нуждался в объяснении, и эта книга могла его предоставить — остальное было неважно.              Страницы оказались заполнены рисунками. Простые поначалу, дальше они становились всё сложнее и объёмнее. Чёрно-белые и пестрящие разными цветами, знакомо-плавные и словно составленные из множества крохотных точек и квадратиков. Каждый рисунок сопровождался коротким пояснением: что означает, когда может быть уместен, когда послужит уважением, а когда — насмешкой. На некоторых страницах мелькали даже строчки стихов.              Пылающие цветы сливы-мейхуа, укрытые снегом, — чистота помыслов, несгибаемость перед невзгодами жизни. «Тысячи красных и десятки тысяч пурпурных цветов по красоте уступают цветку сливы, — гласил сборник. — Пять лепестков цветка сливы олицетворяют собой пять благодатей: радость, счастье, долголетие, удачу, мир».              Лю Цингэ задумчиво коснулся страницы. Шэнь Цинцю, как главный ученик Цинзина, наверняка всё это знает. И, скорее всего, даже писал стихи о мэйхуа — как и о прочих благородных растениях. А ещё он имел силу, стойкость и чистоту мэйхуа, чьи нежные, казалось бы, цветы ничуть не страдали от холода и снега. Стойкость, несгибаемость перед невзгодами… казалось бы, хороший выбор. Но было в Шэнь Цинцю нечто большее. Более жгучее, более… страстное?              Лю Цингэ пролистал руководство, отмечая наиболее интересные рисунки, и начал просматривать их уже внимательнее. Спустя палочку благовоний ему удалось понять принцип, по которому были построены схемы — но не определиться с выбором. Всё было словно не то.              Взгляд зацепился за изящный рисунок орхидеи. «Утончённость, изящество, изысканность… подойдёт и для прекрасной девы, и для благородного мужа» — вспомнились слова ученика с Аньдина. Вне всяких сомнений, Шэнь Цинцю понравилось бы такое признание его усилий. Но… хоть орхидея и считалась знаком благородного учёного — она была весенним цветком, воплощая и нежность, и скромность. Совсем не то, что воин хотел бы сказать своим подарком… и не то, что хотел бы получить от Шэнь Цинцю. Да и стихотворные строчки на этой странице почти все были о признании… в любви?              Неудивительно, что ученик Аньдина проводил его таким странным взглядом. Похоже, решил, что этот Лю пал жертвой весенней лихорадки и теперь хочет порадовать кого-то подходящим подарком. Не шерстёперого же иглобрюха дарить нежной деве, наверняка нарисованной воображением боевого собрата.              Лю Цингэ невольно развеселился от представленной картины бронированной туши, сложенной прямо к ногам какого-нибудь нежно-эфирного создания, которое и меч-то толком поднять не в состоянии. Вот же глупости! Как будто влюблённость — единственная причина для того, чтобы узнать что-то новое?! И как будто у этого Лю есть время на такую ерунду!              «Подарить орхидею либо вещь с её изображением — значит пожелать рождения учёных сыновей».              Нет, орхидеи определённо не подходили для Шэнь Цинцю.              Да, его облик — возвышенный и элегантный, как и подобает выходцу из уважаемого семейства. Только острыми углами сквозь него проступает желание показать, чего он стоит. Колючими иголками топорщится уязвлённая гордость. Так не ведут себя балованные любимцы родителей. И даже вторые-третьи сыновья, вынужденные ступить на путь совершенствования, чтобы не плодить споры за наследство — тоже.              Может, Шэнь Цинцю был приёмным? Дальний родич, взятый под опеку из долга перед кровью, но не нужный и не ценимый. Или и вовсе — незаконнорождённый, пятно на репутации отца и пощёчина его супруге. Тогда ему и впрямь пришлось бы буквально выгрызать каждый благосклонный взгляд в свою сторону.              Почему-то эта мысль ощущалась неприятной. Как будто стойкость Шэнь Цинцю не должна была расти — так. Без возможности от неё отказаться. Без выбора.              Да, манеры Шэнь Цинцю были безупречны. Даже сдирая с собеседника кожу безупречно-выверенными фразами, он не переступал норм приличия. Но… внутри он был другим.              Горящим. Ярким. Таким, что при взгляде на него у Лю Цингэ перехватывало дыхание.              Почему Шэнь Цинцю это скрывает?              И действительно ли хотел скрывать? Или всё же — был вынужден, пока это не стало привычкой?              Вздохнув, Лю Цингэ отложил руководство Ци-шицзе. Перебрал нити, стараясь почувствовать, как они ощущаются под пальцами, скользнул взглядом по шёлковому лоскуту, почти сияющему своей нетронутой белизной. Чем он хотел бы её расцветить? Что подошло бы для Шэнь Цинцю? Опасного и в то же время завораживающего. Заставляющего тянуться к нему, несмотря на постоянные жгучие укусы, стоит лишь чуть утратить осторожность. Непокорного, как разноцветные языки пламени, скрытые в его ци. Пламени, способного в пепел сжечь меридианы — или закалить их, наполняя новой силой.              «Пусть будет огонь», — выбрал Лю Цингэ, решительно берясь за иголку.              К моменту, когда рассветные лучи пробились сквозь мягкий свет ночной жемчужины, он сломал четвёртую иглу и перепортил добрую половину ниток. Казалось, кто-то наложил на них проклятие: нити путались и рвались, тренировочный лоскут мялся и всё время куда-то сползал, стежки ложились криво. Стоило чуть озлиться и сильнее сжать пальцы, как игла сминалась в них, словно кусок глины, а не металла.              А главное — Лю Цингэ даже не понимал, почему! Пусть вышивание требует точных движений и контроля сил — но ведь он способен был поразить затаившуюся листопёрку в глаз и поймать хрустального мотылька, не помяв крылья с бесценной пыльцой. Чэнлуань ощущался естественно, словно часть его собственного тела — так почему игла, в руках того же Му Цинфана бывшая и тонким инструментом, и опасным оружием, словно взбесилась в его пальцах? Почему не получается вышить хотя бы прилично выглядящего подобия огня?              Получившееся на измятом лоскуте месиво ниток ничуть не походило на то страстное, дерзкое пламя, образ которого до сих пор потрескивал перед глазами. Это «творение» хотелось разве что сжечь, чтобы не оскорблять взгляд таким зрелищем.              Целая бессонная ночь — а он не то что не приблизился к своей цели, он, считай, даже и не начал!              Лю Цингэ был талантлив и трудолюбив — и потому впервые столкнулся с чем-то, что настолько ему не давалось. Он рассчитывал справиться с платком за два, максимум — за три дня и исполнить обещание уже при следующей встрече с Шэнь Цинцю. Может быть, даже вызвать улыбку, почти не прикрытую веером.              Кто же мог знать, что вышивание окажется таким… капризным?              Прошло полторы недели, Лю Цингэ извёл все полученные нитки и был вынужден ещё раз посетить Аньдин — а его «вышивка» так и осталась разноцветной мешаниной, ничуть не похожей на то, чего он хотел бы добиться. Во всплеске ярости после очередной неудачи он разорвал свой тренировочный лоскут в клочья — и вынужден был искать новый кусок шёлка, потому что рисковать подарком и благосклонностью Ци Цинци было бы глупо. Лю Миньянь пожертвовала ему одну из своих вуалей, но так горела любопытством и желанием подразнить обычно невозмутимого брата, что Лю Цингэ решил впредь выпускать раздражение только на тренировочных чучелах.              Разумеется, учитель заметил. И теперь посещал его тренировки даже чаще обычного, отпуская ехидные замечания об упрямом стремлении ученика во время тренировки думать о чём угодно, кроме самой тренировки. Лю Цингэ злился, полыхал ци, пробивая даже специально укреплённые манекены — и в какой-то момент переставал думать и о клятой вышивке, и о Шэнь Цинцю вообще, проваливаясь в ощущение работающих на пределе мышц и омывающего их яростного потока ци.              Манекены после таких «провалов» приходилось буквально сметать: Лю Цингэ разносил их в щепки и мелкую труху. И удары, по словам учителя, выходили куда быстрее и жёстче обычного.              Но в этот раз учитель отчего-то не спешил подстёгивать Лю Цингэ колкими замечаниями. Лишь смотрел внимательно, будто пытаясь найти скрытый демонический признак — и под этим взглядом Лю Цингэ невольно замедлил удары.              — Этот мастер рад, что вы с шиджи Шэнем разрешили свои разногласия, — негромко заметил Ли Таньян. — Твои движения стали чище. Но, тем не менее, что-то всё ещё тревожит тебя.              — Этот ученик в порядке.              Учитель негромко фыркнул.              — Настолько, что вспомнил про вежливый стиль речи? Тебе стоит стараться больше, чтобы убедить меня, Цингэ.              Лю Цингэ сердито насупился. Признаваться не хотелось. Ни в том, насколько ему не давалась проклятая вышивка, ни даже в том, для чего ему вообще это понадобилось. Казалось бы, что такого предосудительного: хоть в честном проигрыше спора, хоть и просто в подарке. Но отчего-то Лю Цингэ не нравилась даже мысль о том, чтобы рассказать. Ведь вряд ли учитель просто кивнёт и скажет ему продолжать — скорее уж, удивится. Спросит, что такого произошло на миссии. Будет дразнить, что давно говорил ученику перестать настолько откровенно задираться к Шэнь Цинцю…              Лю Цингэ замер. А ведь и правда — говорил. Ещё тогда, когда он сам был уверен, что просто хочет сбить спесь с заносчивого слабака с Цинцзина. Высмеивал ученика, что тот и тремя фразами с Шэнь Цинцю обменяться не может — даже рекорд Юэ Циньюаня превзошёл. Загружал тренировками на выслеживание и задачами на контроль своей силы после очередной драки. Брал Лю Цингэ на интересные охоты, когда их вражда с главным учеником Цинцзина обострялась до предела.              Может быть, учитель просто следовал учению Цанцюна о единстве всех двенадцати пиков и не давал ученику напрочь рассориться со второй по старшинству вершиной. Может быть, и нет. Мыслей Ли Таньяна не знали даже его боевые собратья — что уж говорить об учениках. С равным успехом могло оказаться, что все действия учителя были частью сложного последовательного плана — и что складывались из случайных прихотей.              Но… Ли Таньян всё равно был учителем Лю Цингэ. Тем, кто растил из воинственного мальчишки непревзойдённого бойца и следопыта. Тем, кто с поистине чудовищным терпением мог выжидать нужного момента для атаки — и с не меньшим терпением подводил Лю Цингэ к пониманию. К его собственным путям и решениям, даже если эти пути оказывались совсем иными, чем у самого Ли Таньяна.              — Этот ученик просит совета учителя, — Лю Цингэ сложил руки в уважительном поклоне.              Ли Таньян прищурился.              — Всё же Шэнь Цинцю?              — Да, — Лю Цингэ не удивился.              Ему не раз говорили, что он прямолинеен и предсказуем. Что же касалось Ли Таньяна… на Цанцюне говорили, что есть три вещи, которые никогда не угадаешь. Где Аньдин добывает бюджет на внеплановые расходы, какой эффект будет у новой настойки с Цзуйсяня и как много известно Ли Таньяну. Среди учеников Байчжаня даже ходила байка, что учителю камни новости нашёптывают. Лю Цингэ считал, что шицзунь просто не всегда сообщает о своём присутствии — а с его навыками скрытности все остальные просто не могут его заметить. Но сути это не меняло.              — Беспокоишься, что этот маленький шершень ещё не раз тебя ужалит?              Лю Цингэ мотнул головой.              — Я обещал кое-что. И… мне пока не удаётся сделать это.              Ли Таньян задумчиво качнулся с носка на пятку. Он тоже не удивился: он вообще никогда не удивлялся.              — Скажи ему об этом.              — Что?              — Иди на Цинцзин и скажи, что помнишь об обещании, но задача тебе пока не даётся.              — Разве это не будет похоже на попытку уклониться от обещанного? — с сомнением спросил Лю Цингэ.              — Не больше, чем твоё сидение на Байчжане, — хмыкнул Ли Таньян. — Иди. Маленький шершень Таньсюня ценит старания больше таланта.              — Ученик благодарит учителя за мудрые слова, — Лю Цингэ коротко поклонился.              Ли Таньян поморщился.              — И заканчивай с вежливой речью. Тебе не идёт. Так и хочется изгоняющим талисманом приложить.              Лю Цингэ даже почувствовал себя немного обиженным: не таким уж грубияном он был! Просто не любил лишние словесные кружева. Но спорить с учителем не стал. Раз уж Ли Таньян чуть ли не приказал ему пропустить тренировку, не стоит медлить. Посещал ли учитель пик Цинцзин недавно или как обычно знал что-то — он считал, что Лю Цингэ стоит как можно скорее встретиться с Шэнь Цинцю. И пренебрегать его советом определённо не стоило.

***

      Шэнь Цинцю нашёлся у павильона Тысячи Мелодий. Видимо, как раз закончился час занятий музыкой: ученики с оживлением переговаривались в уютных компаниях. Главный ученик Цинцзина собирал свои инструменты чуть в отдалении от толпы и не замечал ничего вокруг. Только когда достаточно много учеников при виде воина с Байчжаня притихло, удивлённо разглядывая его, Шэнь Цинцю поднял взгляд. Он был зол.              В этом не было ничего удивительного: главный ученик Цинцзина редко бывал полностью умиротворён и благодушен. Но он был зол явно не на сорвавшуюся струну или не ту ноту — а именно на Лю Цингэ, и вот это уже было странно. Потому что сказать или сделать что-то не так он не мог: они даже не встречались всё это время. И всё же Шэнь Цинцю встретил его такой холодной вежливостью, что хотелось передёрнуть плечами, отгоняя невольный озноб вдоль спины.              Лю Цингэ нахмурился. Холодный, отстранённый Шэнь Цинцю, скрывший эмоции за выверенно-высокомерной маской, ему не нравился. Более того, сам Шэнь Цзю это прекрасно знал — и всегда становился омерзительно вежливым, когда хотел с гарантией его спровоцировать.              Конечно, разозлить Шэнь Цинцю мог кто угодно: в конце концов, взгляды, устремлённые на них, заставляли чувствовать себя по меньшей мере неуютно. Но Шэнь Цинцю не пытался решить это, увести куда-нибудь Лю Цингэ и избавиться от лишних глаз. И это значило, что как минимум текущая порция невербального яда предназначалась именно главному ученику Байчжаня.              Все прочие ученики Цинцзина отошли от двух верных врагов ещё на добрый десяток шагов. Кажется, даже с напряжением ждали, когда они в очередной раз начнут ссориться. Когда Шэнь Цзю напрочь утратит облик холодного отстранённого бессмертного, плюясь ругательствами в адрес воина, а Лю Цингэ снова пренебрежительно прокомментирует его боевые навыки. Потом они сцепятся в драке. Раньше это Лю Цингэ даже устроило бы.              Сейчас же… сейчас он ощущал ужас от одной мысли об этом. Ссориться, обмениваясь сотни раз уже высказанными в адрес друг друга ругательствами, не хотелось. Вот только что сказать, чтобы ссориться не пришлось, Лю Цингэ не знал.              — Что-то случилось? — всё-таки попробовал он, понизив голос.              — Разве благородного Лю волнуют проблемы черни? — в тон ответил Шэнь Цинцю, недоумевающе приподняв бровь над веером.              Над очередной расписной и хрупкой игрушкой, загораживающей добрых пол-лица — как будто Лю Цингэ без него было мало сложностей!              — Этого Лю волнуют его боевые собратья, — снова попробовал он.              — О, неужто шиди вспомнил, что этот Шэнь входит в их число, — фыркнул Шэнь Цзю. — Шиди может не утруждать себя. Этот Шэнь не нуждается в его подачках.              В груди колючим ежом толкнулось раздражение. На такую глупость вежливо и не ответить… впрочем, учитель как раз сказал ему вежливым и не быть.              — Какая нечисть тебя укусила? — прямо спросил Лю Цингэ. — И как эта нечисть связана со мной?              — Шиди, как обычно, высокомерен. Не всё вращается вокруг его несравненной персоны.              — Но злишься ты именно на меня.              — У этого Шэня достаточно забот, чтобы не тратить время на такие бесполезные занятия, — веер качнулся пару раз.              Казалось, что Шэнь Цинцю хочет поднять его ещё выше, загораживая лицо по самые брови — и останавливает его только то, что это будет выглядеть глупо.              — Я не понимаю, что я мог сделать не так, если мы даже не виделись, — продолжил гнуть свою линию Лю Цингэ.              Шэнь Цинцю резко отвернулся — так, что его длиннющие рукава хлестнули воздух совсем не изящно. Лю Цингэ недоуменно моргнул. Что… что это сейчас было? Что-то в том, что он сказал? Но Шэнь Цинцю никогда не стеснялся высказывать всё, что думает о глупости своих собеседников. Или об их глубоко неправильном мнении. И уж точно главный ученик Цинцзина не был тем, кто не может найти слов в разгар пикировки или вежливо-ядовитого обмена мнениями.              Чтобы он вёл себя так… чтобы отворачивался, будто…              Да ну, глупости.              — Шэнь Цинцю? — Лю Цингэ переступил, пытаясь заглянуть в лицо.              Учёный снова повернулся, демонстрируя ему безупречно прямую спину.              — Шэнь Цзю, — ещё несколько шагов, ещё один демонстративный поворот.              Главный ученик Цинцзина на него определённо дулся. Лю Цингэ подозревал, что Шэнь Цинцю смертельно обидится, озвучь он эту свою догадку, но… Он отказывался говорить и даже смотреть на Лю Цингэ, при этом — не прогонял его со своей вершины и не пытался уйти сам. Всё это до боли напоминало ему поведение А-Янь, которой он забыл привезти обещанные сладости с городского фестиваля.              Неужели Шэнь Цзю настолько важно было получить от него клятый платок? Или дело было в чём-то ещё? Но других обещаний Лю Цингэ ему дать не успел…              — У меня не получается, — со вздохом признался он.              — Делать вид, что шиди есть дело до этого недостойного? — Шэнь Цинцю соизволил чуть повернуться. Ровно настолько, чтобы бросить на Лю Цингэ косой взгляд.              — Вышивать.              — Вы… шивать? — веер чуть опустился, позволяя разглядеть недоумение.              — Я пытался вышить тебе платок, но у меня не получается. Не настолько, чтобы это можно было кому-то показать.              — Это всё, что беспокоит шиди? Что результат его стараний недостаточно хорош? — Шэнь Цинцю повернулся ещё немного.              — Он откровенно ужасен, — Лю Цингэ невольно скривился, вспомнив путанку из ниток, упрямо появляющуюся на ткани вместо хотя бы символических языков пламени. — Боюсь, мне потребуется больше времени, чтобы отдать твой выигрыш.              — Это всё, что беспокоит шиди? — со странным нажимом повторил Шэнь Цинцю.              Он развернулся обратно к Лю Цингэ и смотрел на него внимательно и будто бы чуть насторожено. Почти опустил веер, но при этом напряг мышцы в готовности к прыжку или ко внезапному удару.              Он почти не среагировал на слова о вышивке. Значит, причина была в чём-то другом. В том, что… они не виделись с момента возвращения с миссии? Но ведь прошло не так уж много времени. Даже в самые сложные периоды они сцеплялись всё-таки не каждый день и даже не каждую неделю…              Проклятье. Спарринг. Он ведь предложил Шэнь Цинцю помочь с совершенствованием — позволив выпускать своё пламя в спарринге. И Шэнь Цинцю согласился. Возможно, даже ждал визита Лю Цингэ. Который завяз в никак не дающейся ему вышивке и только бегал манекены громить — потому что спарринговать с соучениками с Байчжаня учитель запретил ему уже после второго раза.              А ведь слухи об этом наверняка могли дойти и до Цинцзина. Как минимум о том, что Байчжаню пришлось обновлять тренировочный инвентарь куда раньше срока. Может, и о массово пострадавших в бою с Лю Цингэ учениках Байчжаня. Не странно, что Шэнь Цинцю злился.              Удивительно, что понимание причин этой злости наполнило Лю Цингэ таким облегчением.              — Я беспокоюсь, что шисюн откажется от нашего соглашения, — Чэнлуань соткался в руке с радостным звоном.              — Мечтай! — Шэнь Цинцю резко взмахнул веером, заставляя листья вокруг взвиться вслед этому движению.              Сюя серебристой птицей мелькнул среди них — и только отточенные рефлексы Лю Цингэ позволили ему уклониться от стремительного удара в печень. Шэнь Цинцю поймал Сюя за рукоять, атаковал снова — и Чэнлуань рванулся навстречу ему с откровенным нетерпением. Выпад, выпад, звон столкнувшихся клинков, прыжок. Задрожавший от выплеска ци бамбук, взвихрившиеся листья. Взвихрившиеся вслед за листьями разноцветные искры, которые так легко оказалось поймать на плоскость Чэнлуаня и закрутить вокруг клинка.              — Ещё, Цинцю!              Шэнь Цзю атаковал — но не злобно-загнанно, как обычно. Не пытаясь вцепиться зубами в бок Лю Цингэ даже на последнем издыхании. Нет, их привычный обмен ударами быстро стал… легче? Не спокойнее, нет: оба были достаточно хороши, чтобы наращивать темп без опасения, что противник случайно подставится. Но ушло подспудное опасение, что противник ударит всерьёз, если открыться. И Чэнлуань пел звонко и радостно, новой нотой на каждую вспышку чужого пламени. Охотно ныряя в это пламя, позволяя ему облизывать металл клинка и крылья обнимающего рукоять феникса. Звенел так, что Лю Цингэ хотелось вторить ему радостным смехом, плясать в ворохе искр и бросать обратно пойманные кончиками пальцев листья. Твёрдые, заточенные до бритвенной остроты знакомой прохладной ци — и вдруг вспыхнувшие прямо в руке знакомым жёлтым с прозеленью пламенем. Заставившим оступиться от неожиданного укуса, почти сразу же обернувшегося прокатившимся по руке жаром. Сильным, ярким — но даже близко не таким болезненным, как попытка смешать ци в зеркале.              И вот от этого он отказывался, уткнувшись в дурацкий платок? Вот уж и вправду — глупость!              Непривычно было сражаться с Шэнь Цинцю — так. Получать такое удовольствие от самого факта спарринга. Временами красоваться даже, используя эффектный приём в ущерб голой эффективности — и знать, что Шэнь Цзю непременно попытается поймать его на этой беспечности, попытается забросить ворох искр за пазуху или чиркнуть очередным листком по затылку. Непривычно было наслаждаться этими прошедшими так близко ударами, наконец-то не опасаясь, что тот самый листок будет всажен в его шею по самый черешок.              Ещё непривычней было закончить спарринг символической ничьей, остановившись, когда радость схватки стала смазываться усталостью. Лю Цингэ был выносливее, он мог продолжать, мог в очередной раз заставить Шэнь Цинцю признать поражение. И чуть ли не впервые — не хотел. Не хотел портить глупой обидой радость от боя, не хотел непременно прижать скользкую змеюку с Цинцзина, не давая Шэнь Цзю в очередной раз вывернуться и сбежать.              Хотел повторить это — не раз и не два. Повторять до тех пор, пока не сможет купаться в чужом пламени, подобно фениксу, лишь обретая от этого новую силу. Пока ци Шэнь Цинцю не станет струиться по его меридианам мощным и плавным потоком.              Сложить руки в вежливом поклоне вокруг рукояти Чэнлуаня оказалось легко. И… будто бы правильно?              — Благодарю шисюна за спарринг.              — Шиди оказал честь своим участием, — благосклонно кивнул ему Шэнь Цинцю.              Впервые после их спарринга он не выглядел злым, взъерошенным или помятым. Напротив, лицо Шэнь Цзю словно бы разгладилось — не в его привычной бесстрастной маске, а так, будто главный ученик Цинцзина был действительно умиротворён.              Осознание этого щекоталось в груди тёплым пушистым комком. Хотелось коснуться запястья, проверить ци: стало ли её течение мягче? Расслабились ли сведённые спазмом вечного напряжения меридианы? Но Шэнь Цинцю наверняка воспринял бы это как подозрение в слабости: не настолько они ещё поладили. А уж если вспомнить о собравшихся во время их спарринга зрителях…              Нет, Шэнь Цинцю однозначно обидится, а обижать его прицельно Лю Цингэ не хотел.              И если говорить о том, чего он хотел…              Другие ученики Цинцзина с удивлением приблизились, словно пытаясь понять, что это только что за “драка” была и что вообще происходит. Как раз это ему и нужно.              — Этот шиди надеется, что сумеет заслужить прощение Шэнь-шисюна, — Лю Цингэ повысил голос и поклонился уже не символически.              — Что? — веер в изящных пальцах заметно дрогнул.              — Моё поведение было глупым и недостойным, — Лю Цингэ выпрямился и повысил голос, чтобы собравшиеся зрители точно расслышали его слова. — Я шёл на поводу у своей неприязни и оскорблял шисюна, не зная правды и не пытаясь её выяснить. Я обвинял шисюна в недостойном поведении, в то время как единственным недостойным было моё поведение. И я прошу шисюна дать мне шанс искупить это.              По толпе вокруг прокатился взволнованный гул. Кто-то яростно зашептался, кто-то даже выругался — Лю Цингэ почти не слышал их, глядя в широко распахнутые от удивления глаза.              Зелёные-зелёные, как бамбуковые листья вокруг. С яркими искорками, с чуть заметной тёмной границей вокруг радужки.              — Ты… — чуть ли не впервые на его памяти Шэнь Цинцю не знал, что сказать.              — Я признаю свою вину и надеюсь её искупить, — твёрдо повторил Лю Цингэ. — Шисюн даст мне шанс?              Шэнь Цзю продолжал ошарашено смотреть — да что там, даже веер почти выскользнул из ослабевших пальцев, полностью открывая лицо. Лю Цингэ терпеливо ждал, пока он соберется с мыслями. Зрители, поначалу тоже замершие от шока, забормотали. И чем дольше молчал Шэнь Цинцю, тем отчётливее становились эти перешёптывания. Настолько, что уже Лю Цингэ мог расслышать «да не может быть», «Лю-шисюн заколдован?» и даже «чем Шэнь Цинцю его отравил?!».              Шэнь Цинцю слышал это тоже. Он не вздрогнул — но плечи его напряглись и закаменели, будто ожидая, что из толпы вот-вот вылетит камень в его спину. Пальцы снова сжали веер, поднимая его вверх и пряча лицо.              Лю Цингэ нахмурился. Наверное, с репутацией Шэнь Цинцю и их прежней враждой такая реакция не должна была удивлять — и всё же это было так… несправедливо.              Лю Цингэ шагнул вперёд, вклиниваясь плечом между Шэнь Цзю и осуждающими голосами.              — Этот шиди в трезвом уме и отдаёт себе отчёт о происходящем. Но чтобы шисюн был уверен: он сопроводит меня на Цяньцао?              Взгляд Шэнь Цинцю тут же сфокусировался на нём, подозрительно щурясь поверх веера. Лю Цингэ подождал немного. Шэнь Цинцю продолжал молча смотреть.              — Шисюн? — напомнил Лю Цингэ о своей просьбе.              — Пойдём, — Шэнь Цинцю с резким щелчком сложил веер. — Ты зовёшь меня шисюн и готов добровольно пойти на Цяньцао. Теперь мне тоже кажется, что с тобой что-то не так.              Лю Цингэ пожал плечами. Он не любил пик целителей, но не настолько, чтобы откровенно его избегать. А если шиди Му воспользуется возможностью и проверит меридианы так удачно пришедшего Шэнь Цинцю… что ж, это будет очень удачным совпадением.              А с теми, кто сейчас выкрикивал гадости из толпы, он потолкует позже. Когда в его действиях нельзя будет обвинить якобы зачаровавшего его Шэнь Цинцю.