Чистая песнь

      Шэнь Цзю всегда знал, что девы из Тёплого Красного павильона — благословение его проклятой жизни. И теперь в очередной раз убедился в этом. Если бы не их аккуратный совет про повозку, они бы измучились, доставляя демоново зеркало на Цанцюн. Собственно, для того, чтобы измаяться, хватило и пути от Аньдина к Цюндину — из всех двенадцати вершин достаточно пологая и накатанная дорога была только к пику Постоянства, а дальше зеркало пришлось тащить на себе.              Точнее, тащил-то Лю Цингэ: этот несносный зверёныш вцепился в раму так, как будто от этого зависела его жизнь, вместо того чтобы отдать более отдохнувшему напарнику! В итоге Шэнь Цинцю пришлось тащить и шиди, и зеркало.              На мече. Мало того, что лететь нужно с огромным листом металла, который так и норовил поймать любой порыв ветра, так ещё и чуть ли не в обнимку с байчжаньским дикарём. Сам Лю Цингэ держаться за него не мог: руки были заняты зеркалом — а позволять ему балансировать только на ногах… Право, Шэнь Цзю не был настолько беспечен, чтобы повесить на себя вину в гибели этого упрямца после того, как они успешно выбрались из ловушки артефакта.              Не то чтобы ему доставляло удовольствие держать Лю Цингэ за талию. Просто если бы главного ученика Байчжаня сдуло с его меча куда-нибудь на скалистые отроги Цюндин, это было бы ужасно глупо.              А после Лю Цингэ, будто задавшись целью испытывать его терпение до конца, ещё и пытался отложить визит на Цяньцао. Как будто это Шэнь Цзю свалился от истощения не далее как сегодня утром. Или это ему потребовалось выжрать конскую дозу притупляющих ощущения трав, чтобы избежать сенсорного шока. И даже после полной пилюли реакции Лю Цингэ не замедлились и его концентрация не снизилась — то есть эффекта едва хватило. А это было далеко не слабое лекарство: самому Цзю обычно хватало от четверти до половины пилюли, чтобы справиться с последствиями очередного искажения.              Дела у этого идиота, видите ли. Какие там целители? Артефакта неизвестных принципов работы его тяге убиться не хватило.              Нет уж, Шэнь Цзю не собирался нести даже косвенную ответственность за его гибель!              Но упрямей Лю Цингэ могли быть только ножны от его меча, так что неудивительно, что на Цинцзин Шэнь Цзю вернулся изрядно вымотанным. И стремящимся к горячей ванне куда больше, чем к разговору с учителем.              По правде сказать, Шэнь Цинцю надеялся прошмыгнуть в бамбуковую хижину незамеченным. Тем более учитель явно был поглощён каким-то делом: в комнате владыки пика стояла почти священная тишина, слышался только шорох кисти по бумаге. Похоже, он писал новое стихотворение — а может, даже и поэму… Отношения главы Цинцзина с поэзией были давними, крепкими и трепетными, что давало Шэнь Цинцю шанс тихонько проскользнуть, не привлекая к себе внимания. Он уже практически ощущал, как тёплая вода обнимает его со всех сторон. Надо только наполнить бочку, подогреть, и…              — С возвращением, Цинцю.              Тот замер, на миг оцепенев, словно его застукали на месте преступления. Помялся, переступая с ноги на ногу, незаметно вздохнул и вернулся в комнату, чтобы поприветствовать учителя как полагается.              Насмешливая улыбка прочертила на по-юношески свежем лице Бао Таньсюня лёгкие складки. Едва заметные, только в уголках глаз и губ — однако этого оказалось достаточно, чтобы сгладить обычно холодное и отстранённое выражение.              Учитель привычно протянул ладонь. Подавив смущение, Шэнь Цзю не менее привычно закатил глаза и подставил под пальцы учителя запястье.              Сказали бы ему лет этак пять назад, что холодный и будто смотрящий на всех свысока глава пика Цинцзин окажется таким… таким опекающим — он бы даже за издёвку это не посчитал. Бао Таньсюнь был строгим учителем и снисхождения к новичкам не проявлял ни капли. Это потом они узнавали, что безжалостно бросающий их в очередное испытание наставник всё-таки оставался начеку, чтобы подстраховать в самых сложных ситуациях. Обычно — как раз когда привыкали не рассчитывать на чужую помощь и полагаться только на себя. Чаще всего это как раз совпадало с моментом получения базового опыта, когда будущие заклинатели переставали делать совсем уж глупые ошибки… и находили способы вляпаться поинтереснее.              Но это вовсе не означало, что учителю требуется проверять состояние его духовных вен после каждой миссии, если не после самой обычной практики совершенствования! Что за недоверие? Этот Шэнь был не настолько хрупок, чтобы развалиться на ровном месте!              Ци Бао Таньсюня знакомо коснулась меридианов — словно нагретая на солнце ящерка пробежала, едва касаясь лапами. Сейчас учитель привычно вздохнёт, будто огорчённый тем беспорядком, который из себя представляли духовные вены Шэнь Цзю, назначит очередные упражнения, напряжение от которых частенько провоцировало новое искажение ци…              Изящно очерченные брови Бао Таньсюня выгнулись в явном удивлении.              — Хо-о… Не ожидал, Цзю-эр, никак не ожидал.              — Не ожидали чего, учитель? — осторожно поинтересовался Шэнь Цзю.              Глава Цинцзина продолжал держать руки на его запястье и прислушиваться к току ци — и это непривычно затягивалось. Неужели… неужели учитель заметил следы ци байчжаньского дикаря?              — Что бредовая идея Ли-шиди действительно сработает, — по губам Бао Таньсюня прозмеилась довольная усмешка.              — Идея? — старательно-ровным тоном спросил Шэнь Цзю. — О чём вы, учитель?       Если Шэнь Цинцю сейчас ошибётся… если покажет, какая буря взвихрилась в его душе от этих слов… Бао Таньсюнь ведь не упустит возможности устроить ему очередной урок на радостях от той самой сработавшей идеи. Неужели она касалась его совершенствования?              Кое-что действительно не давало Шэнь Цинцю покоя. Лазурное пламя, которое всегда приводило к сильным искажениям, вдруг очистилось. И хоть пока на нормальный огонь оно походило мало, но и такого прогресса Шэнь Цзю не мог добиться годами. Почему же удалось сейчас?       Да какую идею вообще мог предложить глава Байчжаня?!              — О, Ли-шиди был одним из тех, кто настаивал, чтобы на эту миссию отправились именно вы с Лю-шичжи, — глава Цинцзина почти весело взглянул на ученика из-под ресниц. — Кто бы мог подумать, что он действительно имел в виду то, о чём говорил, а не валял дурака.       Неужели учитель намекает, что знал заранее о свойствах ци Лю Цингэ и об их совместимости? Но ведь обмен энергиями был необходимым, но не преднамеренным шагом…       Шэнь Цзю продолжил смотреть на учителя с максимально невыразительным лицом. Он уже достаточно хорошо знал Бао Таньсюня, чтобы понимать: стоит ему показать хоть искорку интереса, и так просто он не отделается. Нет, нельзя выдавать, что сейчас ему приходится изо всех сил следить за тем, чтобы вдохи оставались спокойными и размеренными. Иначе учитель точно придумает массу важных и срочных заданий на закрепление результата, так что о купании можно будет забыть до самых сумерек!              К тому же фантазия Бао Тяньсюня была ужасающе богатой. У Янцзы такая и не снилась. И пусть задания Бао Таньсаня не ломали Шэнь Цзю саму возможность совершенствоваться, но и лёгкими их бы никто не назвал. Да и сам Шэнь Цинцю сейчас слишком устал, чтобы держать свою ци под предельным контролем. Не стоило… подставляться.              И всё же узнать, что за мысль подкинул учителю шишу Ли, хотелось не меньше, чем наконец ополоснуться.              — Может быть, совпадение? — изобразил он свой лучший задумчивый вид «прилежный ученик старается оправдать ожидания».              Бао Таньсюнь на миг прикрыл рот рукавом, явно скрывая расползающуюся шире усмешку.              — Даже если и «совпадение», — он едва заметно сыграл голосом на последнем слове, — то весьма удачное для тебя, Цзю-эр. Для того, кто столь старательно выполнял все инструкции, упражнения давали до обидного мало эффекта. Я уже начал думать над внешним стимулом для тебя… кто мог предположить, что шичжи Лю прекрасно подойдёт на эту роль? Казалось бы, вы всё время… спаррингуете.              Насмешливый взгляд давал понять, что учитель отлично знает, на что походили их обычные спарринги — и что его это почему-то забавляет. Шэнь Цзю усилием воли сдержал шипящий выдох сквозь зубы.              — Этот ученик был… недостаточно проницателен. Мы угодили в ловушку артефакта и были вынуждены… сотрудничать.              — Прекрасно, Цзю-эр, просто замечательно, — учитель даже поднялся из-за стола, слегка покачиваясь с пятки на носок, как охотящаяся пума. — Ваш отчёт я, разумеется, прочитаю… Но что стало самым запомнившимся для тебя? И что стало главной ошибкой?              Шэнь Цзю сдвинул брови. Учитель часто задавал ему подобные вопросы, побуждая ученика думать и анализировать, самому находить слабые места и нестыковки в произошедшем. Шэнь Цинцю любил строить логические цепочки рассуждений, находить чужие слабости и докапываться до сути, однако в этот раз он даже не знал, что ответить.              Что на этой дурацкой миссии было самым странным и самым запомнившимся… как тут понять, когда сама миссия чуть ли не с самого начала пошла наперекосяк? Непонятная, нелогичная тварь, действия которой не соответствовали ничему, с чем он мог бы встречаться раньше или хотя бы уверенно опознать! Да он про чжуминь дэ сказал-то больше из нежелания выслушивать насмешки навязанного напарника — потому что никаких других идей, кроме засады на месте нападения, у Шэнь Цинцю не было.              А Лю Цингэ… поверил. Не стал спорить или выспрашивать с высокомерной рожей, почему именно этот монстр — фактически согласился с мнением Шэнь Цинцю после нескольких чисто символических вопросов, пока они устраивались в засаде. Конечно, у дикаря с Байчжаня тоже не было хороших идей, ведь все его навыки выслеживания не сработали, но Цзю ни за что не поверил бы, что он мог сдаться так просто. Будто этот… в самом деле оставил попытки перехитрить монстра на откуп напарнику, готовясь только вступить в сражение, когда противник наконец высунется.              И это было неправильно. Ничто в жизни Шэнь Цинцю не работало так. Доверие… не в его случае. Этот урок он давно усвоил. Даже Юэ Ци, его Ци-гэ, бросил мерзкую крысу, как только смог — и вскоре засиял, как лучший ученик и будущий глава ордена. И это было до отвращения логично. Не так, как для самого Цзю, который свой статус на Цинцзин выгрызал, не гнушаясь нечестных приёмов, и вынужден был всё время отстаивать. Всё время доказывать если не то, что он лучший, так хотя бы то, что без драки он не отдаст ничего.              Если в этом мире и существовали бескорыстные благодетели — то только не для Шэнь Цзю. Слишком жалким он был изначально, слишком толстой кожей оброс, слишком острыми зубами обзавёлся, как и положено уличному отбросу. Таким могут бросить монетку из жалости, но не забрать учеником. Не возвышенные и благодетельные заклинатели, нет.              Разве что ублюдки вроде У Янцзы.              Естественно, что он воспринял протянутый ему пакет с баоцзы как насмешку. Или проверку? Но что Лю Цингэ мог проверять таким образом? Почему именно баоцзы? Они с двойной порцией перца? Или это попытка высмеять его внезапно трепыхнувшуюся надежду на то, что хоть кто-то может увидеть в нём не крысу и даже не прекрасный образ безупречного заклинателя, над которым он работал многие годы?.. Будь это кто другой, Шэнь Цзю вполне поверил бы в то, что ему намекают если не на происхождение, то как минимум на стеснённость в средствах — держи, убогий, у самого-то, поди, денег не хватит. Но это был Лю Цингэ — тот самый Лю Цингэ, уверенность которого в благородном происхождении и богатстве семьи Шэнь Цзю не поколебали даже регулярные катания в грязи во время спаррингов и откровенно грязные приёмы уличных драк, которые использовал при этом главный ученик Цинцзина.              Дуболом, как есть. От такого ждать здравого смысла бесполезно: о каком здравомыслии вообще может идти речь, если дикарь с Байчжаня даже не насторожился, когда Шэнь Цинцю сказал ему просто ждать? Не задал ни единого вопроса, не уточнил, как именно они собираются выманивать весьма разборчивую тварь. Совместно собранной информации хватило, чтобы Шэнь Цзю понял: их цель охоча до чужих эмоций, а вот направленность не важна. В ловушку попадали и девушки с приятными клиентами, и те, кто испытывал искреннее отвращение. Ссоры и ругань устраивали неизвестного монстра не меньше, чем любовное томление. И вот что-что, а бурную ссору они с Лю Цингэ могли устроить без проблем. Скорее, стоило бы удивляться, что они до сих пор ещё не сцепились.              Шэнь Цинцю, напряжённый, как струна, наблюдал за Лю Цингэ, этим дубоголовым воякой, готовым прицепиться чуть ли не к любому его слову. Ждал, когда же, когда уже наконец тот предъявит ему претензии в замалчивании деталей его плана. Когда можно будет привычно-язвительно огрызнуться, заставляя главного ученика Байчжаня вскипеть от злости…              Но Лю Цингэ всё молчал и даже глаза прикрыл, имитируя медитацию. Как будто он действительно смог бы довериться Шэнь Цинцю в такой ситуации! В опасном месте стоит погружаться в медитацию только тогда, когда действительно веришь, что напарник подстрахует — и в случае чего прикроет, давая время прийти в себя.              Шэнь Цинцю хотел схватить «напарника» за плечи и хорошенько потрясти. Выплюнуть с желчью, чтобы не смел притворяться. Только вот… притворства в зверюге с Байчжаня не было ни капли — иногда Шэнь Цинцю казалось, что поставь перед Лю Цингэ стену, он попытается пробить её лбом, даже не удосужившись проверить, можно ли её обойти или перепрыгнуть. Так какого гуя он саботировал план Шэнь Цинцю настолько тонко, что не было ни единой причины его в этом обвинить?              Дикари с Байчжаня и тонкий расчёт — даже звучит как бред.              Если только… Если только это был не его расчёт.              Эта мысль заставила Шэнь Цинцю похолодеть. Главный ученик Байчжаня, молодой господин семьи Лю, прославленный боец и обладатель сильного золотого ядра — кто поверит, что такой, как он, может поддаться наваждению? Вот только Лю Цингэ вёл себя неправильно чуть ли не с момента прибытия в город. Слушал, что Шэнь Цинцю говорил. Соглашался с его планами. Делился добытой информацией, даже обсуждал её — нормально, без придирок! Как будто усыплял бдительность. Или… заманивал.              И Шэнь Цинцю, злобный, недоверчивый, подозрительный, почти позволил себе попасться. Если бы не эта тишина — он и вправду мог посчитать, что Лю Цингэ в случае чего хотя бы прикроет ему спину. А так… казалось, он почти мог видеть кривую усмешку, столь несвойственную губам Лю Цингэ — зато вполне подходящую для того, кто умел создавать наваждения и приводить эмоции жертв в смятение. Кто почти в открытую насмехался над бывшим рабом, собирающимся сделать из себя приманку: старайся, уличная крыса, всё равно ни на что большее ты не годен.              Шэнь Цинцю действительно лишь в очередной раз проверяли… И если зверюга с Байчжаня позволила себе попасться, то он следовать его примеру не собирался!..              И вновь всё оказалось не так, как Шэнь Цзю думал. Иллюзии поглотили его, буквально впитали в себя, подавляя волю и разум, и, честно говоря, он уже почти не помнил, что именно ему показали. Как будто это было не с ним вовсе. Зато в память буквально врезались твёрдые руки Лю Цингэ. Горячий лоб, прижавшийся к его собственному и вмиг развеявший холодные чёрные щупальца, как будто заполнившие все тело изнутри, не давая даже толком шевельнуться.              Этот варвар вырвал его из лап собственных демонов, встряхнул и сказал почти что прямым текстом: «Я доверяю тебе. Даже если ты оплошаешь. Даже если не будешь лучшим».              Этого хватило, чтобы внутри Шэнь Цзю что-то треснуло. Чтобы его жалкая, слабая, липучая натура попыталась ухватиться за этот намёк, за надежду, что он может быть важен для кого-то кроме сестриц из Тёплого Красного павильона…              Этого хватило, чтобы Шэнь Цзю, стиснув зубы, вновь попытался пожертвовать собой — как тогда, когда сказал Ци-гэ, что его ноги сломаны. Это было так глупо, так отвратительно, что ему хватило подобной малости…              Вот только Лю Цингэ отказался. Отказался принимать эту жертву, оставлять Шэнь Цзю позади, прорываясь к спасению в первую очередь сам. Он… был осторожен. Даже бережен. Будто Шэнь Цинцю нужно было его сочувствие. Будто бы он мечтал почувствовать, как зажигается огонь в груди, как рассыпаются искры с кончиков пальцев, как сердцебиение учащается от твёрдости слов:              «Боюсь. Но это мой собственный выбор».              Выбор доверять Шэнь Цинцю, выбор рассчитывать на него — даже когда Цзю прямо признал, что это может быть больно, гадко и опасно для чужого совершенствования. Тогда это полностью его потрясло. Шэнь Цинцю чувствовал, будто ещё шаг вперёд — и почва уйдёт из-под ног. Он впервые сам этого хотел. Решиться, сделать невозможное, самое страшное. Как сделал для него Лю Цингэ.              И… всё могло закончиться там. Оборваться, стоило им только выбраться. Это осталось бы ещё одним наваждением зеркала, самым жестоким и болезненным. Вот только дикарь с Байчжаня… шиди Лю не спешил делать вид, что ничего не произошло. И, даже выдернув из повреждённого рукава позорно спрятанный там пакет с баоцзы, только улыбнулся и сказал «нужно ещё купить».              От всего этого в груди будто засела тёплая заноза, с которой непонятно было, что делать. Хотелось верить — хотелось оттолкнуть, пока всё не стало хуже. Или ещё раз сойтись в поединке до искр ци и шальных улыбок.              И окончательно убедиться: всё это было правдой.              — С самого начала я полагался только на себя, вместо того, чтобы доверять напарнику, — Шэнь Цинцю, наконец, справился с нахлынувшими мыслями и вспомнил, что учитель всё ещё ждёт ответа. — Это главная ошибка. Если бы не моё упрямство, мы бы справились гораздо быстрее.              Бао Таньсюнь на миг замер — будто Шэнь Цзю удалось действительно его удивить — а потом улыбнулся. Не привычной тонкой полуулыбкой, почти спрятанной в уголках губ, не ехидной усмешкой или коварной ухмылкой. Эта улыбка была мягкой и почти… нежной?              Учитель медленно, давая рассмотреть и осознать движение, накрыл ладонью макушку Шэнь Цзю и слегка взъерошил волосы. Тот невольно поджал губы и отвёл взгляд. Сколько бы учитель так ни делал, он всё не мог привыкнуть к таким вот нежностям. В первый раз Шэнь Цинцю вообще шарахнулся в сторону, лишь случайным везением не успев чудовищно невежливо ударить главу Цинцзина по руке.              Почему-то сейчас вывернуться из-под тёплой ладони учителя почти не хотелось — наоборот, под этим прикосновением он даже почувствовал себя не настолько измотанным. Нечто подобное ему уже доводилось испытывать в зеркале: после спарринга, когда Лю Цингэ касался его лба своим, будто бы… оберегая. Обещая, что они со всем справятся.              И они справились.              — Я горжусь тобой, Цинцю, — прошелестел голос учителя, точно ветер поднялся в бамбуковой роще.              И всё-таки… он действительно ошибался. Ошибался, думая, что Лю Цингэ скорее воткнёт кинжал ему в спину, чем защитит, и даже… даже учитель признал его, похвалил, принял. Как будто Шэнь Цзю только что не повинился в собственной слабости, не сказал, что был недостаточно хорош, чтобы справиться без чужой помощи…              Как будто он действительно этого заслуживает.              Горячая волна не просто шевельнулась в груди Шэнь Цинцю — окутала теплом все его тело, а уголки губ дрогнули и чуть заметно приподнялись.              — Спасибо, учитель.