Запах вина

Свет. Яркий и раздражающий. Слишком много голосов и лиц. Слишком. Она держала голову уверенно, но ее пальцы каждые пять минут поправляли пряди волос на затылке. Она резка, ее духи пленят дерзостью и глубокий вырез майки - все кричит о ее силе и уверенности. Ни черта. Ее мысли солёными волнами плескались в чаще головы. Вода то по чуть-чуть стекала по стенкам вниз, то и вовсе огромными каплями. Ее глаза, большие и со страхом внутри, прятались под чёрными тенями и накрашенными ресницами. Она защищалась. Она не может быть уверена, что победит этот день и миллиард людей на своем пути без всего этого абажура. Даже без черного лака на ногтях или без полной пачки сигарет, которую она скурит вальяжно, чтоб быть доминирующей, а не спокойной. Она уважает саму себя, но ненавидит до такой степени, что зубы искрошатся в пыль, а кожа на пальцах сползет от горячего фильтра и горло невозможно будет удивить чем-нибудь резким и заставляющим скривиться. Он сел рядом, на горячий асфальт. Он сам горел чем-то непонятным и притягательным. Вот кто точно уверен в себе и собственной силе. Великой и безграничной силе слова и умения сжигать чужие сердца. Он не скрывался под лаком или ярким пиджаком - он показывал себя всего. Он курил не из-за страха, а из-за нужды заполнить собой все пространство. Это заставляло Алину восхищаться и стремиться к этой поистине Олимпийской высоте. Это заставляло быть ещё ярче, а броню одевать по прочней. Она же смелая, сама дерзость. Ей чуждо должно быть смущаться от пошлой шутки или от прикосновений к предплечью. А ее трясет. Она мысленно молит, чтоб тёплые пальцы не коснулись её предплечий. Где угодно, но не там где она открывает все свои слабости. Где маленькое множество татуировок скрывает ее детские тайны и страхи. Даже тонкое лезвие ножа у горла ее не страшит. Миша молча протянул сигарету. Оранжевый фильтр, бумага цвета слоновой кости и почти невидимые точки, разбежавшиеся по всему скрутку. Запах табака терпкий, затягивающий и крепкий. Детали, детали. Общий план скучен. Высокий и теплый огонёк зажигалки. Вдох. Алина смочила губы, ведь сухие. Дым вышел из легких раздражая гортань. Темные глаза прожигали. Щека горела, нос зудел, а губы немели. Солнце слепит чуть больше, а затяжка глубже. Щелчок и Миша отворачивается, и глядит, глядит куда-то в конец узкой улочки. Тишина привычная, но требующая, уж наконец, продолжения. Конца, завершения комедии в стиле Гоголя, где юмора и нет вовсе. Сплошная драма. Теплая, тяжёлая рука обнимает за талию, сдавливает. Глаза невольно поднимаются, отвлекаясь от изучения кирпичной стены напротив. Темный омут ответил на вопрос простым молчанием. Резко, холодно. На улице жарко, но плечи повязли в хладной судороге. Миша. С орлиным профилем и таким прекрасным анфасом. Честно это отвергать, сложно бороться с этим человеком и чувствами к нему. Он же бомба. Без таймера и какого замедленного действия. Только взрываться будет постоянно и сразу наповал. А Алина тоже не сдаться. Будет ломать ему кости - одна за одной. Она будет тихо таить в себе обиду и все обвинения и ошибки. Когда надо выпустить прямо в грудь. Да так, что кровь потечёт с обратной стороны. Они друг друга стоят в этой убивающей силе. В этом тихом ужасе. Тихой смерти. *** Квартира тоже светлая. Глаза хоть и привыкли к этому свету, все равно хочется все это черной краской да спичкой, чтоб горело и темнело. Жалко буде, но темень требует - значит надо. Алина сняла черные мартинсы, под которыми были теплые носки. Ноги спарились, но это привычно. Как и высокие потолки, и картины в золотых рамках, и длинный странный цветной ковёр. Родное. Как и путь до кухни, где тонким шлейфом бродит запах вина. Глаза цепляются за стопку бумаги на окне. Алина помнит где, находится какая кружка, помнит что во втором нижнем шкафчике от окна стоят банки меда и мука. Зато цвет обоев и холодильник в углу терялся в памяти. Общий план. Шумный старый электрический чайник и железная баночка с засушенной чайной розой. Миша спокоен и даже, кажется, по обычаю игрив. Только вот Алина садится на стул у стены зажато, как зверёк ожидающий нападения. И ведь интуиция, чувство где-то внутри пустой груди, никогда не подводило. Никогда. И верить ему следует, ведь Миша резко поставил сахарницу. Резко и громко. Сахар снегом повалилась на пол и тумбу, а сам мужчина напряжён и дышит тяжело. Алине остаётся лишь вжиматься в стену позади. Остается дышать глубже и тише. Девушке сейчас нужно быть особенно защищённой и догадливой. Хотя тут и думать нечего. Мужчина развернулся, так же резко как молния появляется в небе. Широким шагом направляется к Алине, яростью испепеляя бедную девушку. Горячие пальцы сжали её челюсть, заставив смотреть чётко в глаза. А сам приблизился так близко, что все жилки карих глаз были видны. Миша будто пользовался слабостью к деталям, принуждая вглядываться в эти малые оттенки и блики. Алина дрожит. Ей страшно. Бежать некуда. За спиной холодная стена, перед ней разгоряченный Миша, а других путей ей и не хотелось искать. Страх сковывал руки и сжимал шею в удушье. В ее голове образовался шторм, где солёные волны бьются об череп. Сердце поднялось в горло. -Хватит! Хватит, прошу всего этого. Ты либо сейчас принимаешь и заканчиваешь эту пьесу, либо уходишь и довольствуешься оборванной зарисовкой. Слова эхом проносились по морскому дну. Теплое дыхание бьющее в лицо. Пальцы сжимались. Карий омут сейчас превратится в лаву и сожжет серый картон глаз напротив. А бумаге свойственно намокать, рваться. Слезы тихим ручейком стекают по прозрачной щеке. Соль омывает трясущийся подбородок и сухие пальцы. Чувства рвут, рвут глазницы и легкие. Море бушует, но Алина упорно молчит. Боится. Эта бесконечная и похожая не предыдущие  события стабильность дорога. Она необходима. Такие шаги в эту бездну опасны. Но она же дерзкая, ведь так? -ну?! Крик заставил зажмуриться. Взвыть. Тело трясётся, молит об опоре. Море просит свободы, а сердце о крике. Алина молчит. Молчит. Молчит. Серые глаза потемнели, лава застыла оставляя после себя лишь холод. -ясно... Брезгливо, небрежно пальцы оттолкнули лицо девушки. Миша напрягся. Под его кожей сейчас лезвия и лёд. Пронизывающий всё лёд. И как же ему хочется сейчас, так же как и Алине, расплакаться. Дать своему морю воли, но может только горячему огню дать воздуха. -Миш..Миша...- грудь сжимается. Пальцы впились в предплечья. Сначала белые, в потом красные полосы. - Миша... Шепот это раздражал мужчину. Его лицо кривится. Руки потряхивало, а в груди сердце болело. Оно горячее и чувствует тепло, но разум втыкает иглы успокаивая пламя. -Уйди, блять, и все. Закончим на этом. Голова болванчиком упала. Болтается из стороны в сторону, отрицая происходящее. Слезы все лились, но в них смысла никакого. Слова. Сейчас лишь слова имели вес. Вес такой, под которым бы сам Атлант, державший небо,  рухнул бы от тяжести. -люблю... Не слышно и неразборчиво. Сама Алина не осознала, что что-то сказала. А звук щелчка чайника, о котором уже и забыли, был и то громче. -я теб-бя... - челюсти сжимались, а сердце перевязывали тоненькими нитями. Ныло оно. Миша медленно развернулся. Стоит. Даже сердце стоит в ожидании. Тупая боль в висках. -я...- подняла голову. Слезы вниз скользят к вискам. Белый потолок ослепляет. - тебя...- глубоко вздохнула. Горло саднит. Пальцы скрипят от напряжения. -люблю... Тихо. Две мольбы, что сплелись в единый шепот. И это как второе дыхание. И нет, они не кинулись друг другу на шею, они не сплелись в страстном поцелуе на фоне заката. Они лишь облегчённо вздохнули. Ощущение лёгкости в груди и на плечах окрыляло. Это стоило всех слез и бурь, и штормов. Даже самого дешёвого алкоголя. Игра стоила всех свечей и сигарет. Чай. Тихий и мягкий дымок, что поднимается от кружки. Свежий воздух из приоткрытого окна. Белые стены, что порозовели от лучей солнца. Темнота по углам успокаивала. Как и глаза напротив. Глубокие, с лавой внутри и такой нежностью. Алина прям чувствовала эту нежность на языке растаявшим мороженым, а под веками расплывались темно-зеленые лепестки. Под рёбрами тёплые пятна. И улыбка. Хитрая, многозначительная, но добрая и по-новому привычная.