Над моей пропастью

Горячая вода стекала по телу. Юзуха отстраненно наблюдала за ручейками, бегущими по коже. Ее тело выглядело так же, как и всегда. Все шрамы на месте, такие же, как и вчера. То же маленькое родимое пятнышко справа на ребрах. Те же синяки на плечах от ударов старшего брата. Внешне ничего не изменилось. Но Юзуха знала, что теперь все по-другому. Она другая. Хуже. Грязнее. Нежеланная перемена липла к ее коже тошнотворной плесенью, которую не мог увидеть никто, кроме нее. А Юзуха видела. Знала об этой перемене. Не-на-ви-де-ла ее. Чужие грубые руки оставили на ней незримые отпечатки — жалящие и болезненные, словно ожоги. Юзуха все еще чувствовала прикосновения этих рук, и от одного воспоминания под ее кожей начинали сновать полчища фантомных муравьев, словно она, эта кожа, хотела сползти прочь с ее мускулов. Юзухе и самой хотелось счесать, содрать с себя эту оскверненную кожу, хранившую теперь отпечаток мерзости, через которую она прошла. Юзуха сделала это ради Хаккая. Как и почти все в ее жизни — ради него, ради ее младшего братишки, которого она поклялась оберегать. Так же, как терпела побои от Тайджу — сцепив зубы, закрыв глаза, беззвучно, — точно так же терпела она и невыносимые прикосновения чужих рук к своему телу, терпела отвратительные липкие поцелуи и укусы, оставившие болезненные засосы. Терпела жгучую боль там, внизу, когда с глухим похабным уханьем Мацумото Косей, главарь Кровавой Зари, наваливался на нее всем своим здоровенным телом, грубо проникая в нее — сухую, неопытную и зажатую от страха и боли. Ей казалось, что он просто разорвет ей все там, между ног. Было так больно и мерзко. Тошно. Но Юзуха терпела. Она вытерпит все. И если по ее щекам катились тогда безмолвные слезы, впервые со смерти их матери, то об этом необязательно знать кому-то еще, кроме нее. Накануне этого Тайджу пришел домой, будучи особенно не в духе. Собрал их с Хаккаем в гостиной, зло гаркнув, чтобы бросили все свои дела, и без прелюдий озвучил сложившуюся ситуацию. Черные Драконы проиграли битву Кровавой Заре, и в качестве компромисса вместо слияния группировок главарь банды выставил Тайджу условие: Шиба продает в Кровавую Зарю Хаккая или отдает главе Юзуху на одну ночь. Тайджу с издевательской ухмылкой, имитирующей заботу, велел выбирать им. «Ведь мы же семья, — сказал тогда он. — Вы оба имеете право выбора». Юзуха не знала, за что старший брат так люто ненавидел их обоих. Зато прекрасно знала, что представляет из себя Кровавая Заря. Взрослая, серьезная группировка, всем членам которой было уже за двадцать. Они не разменивались по пустякам. Азартные игры, бои без правил, кражи, убийства. Не щадили ни чужих, ни своих. Она видела, как дрожали перечеркнутые давним шрамом губы Хаккая, как невероятно расширились от услышанного его глаза. Но решительность в его испуганном лице не оставила ей выбора. Если на то пошло, отсутствие выбора для нее с самого начала было очевидным. Ее младший брат уже открыл рот, но она не дала ему заговорить. Что значила одна ночь против всей его жизни, которую Кровавая Заря поставила бы под неминуемую угрозу? Безжизненным, равнодушным голосом она заявила, что отправится к Мацумото. Упрямо не смотрела на Хаккая, зная, что он глядит на нее полным ужаса взглядом. Жестко оборвала его сбивчивые возражения. Отсутствие выбора, наверное, тоже было ее выбором. Никто не заставлял ее защищать Хаккая. Но она всегда выбирала его и тем самым лишала себя любого другого выбора. За свою жизнь Юзуха вынесла множество издевательств над своим телом. Вынесет и еще одно, пусть и другого рода. В конце концов, это ведь всего лишь тело. Всего один раз. И тогда Хаккай будет в безопасности. Ведь она обещала маме присматривать за ним. Юзуха никогда не строила никаких романтичных фантазий о потере девственности, «том самом единственном», кому она ее отдала бы. Она с раннего детства уяснила, что живет не в сказке — пусть и представляла свой первый раз все же несколько по-иному. Да какая теперь разница. Она пройдет и через это. Выдержит. Она сильная. Юзуха вернулась домой полчаса назад. Была уже глубокая ночь, но Хаккай сидел на диване в гостиной, свесив голову на грудь, и громко храпел. Ждал ее. Благодаря всех богов за то, что брат все же уснул, не дождавшись, Юзуха мышкой проскользнула в ванную. С поспешностью и остервенением сорвала с себя мятую одежду и разорванное, запятнанное кровью нижнее белье. Она сожжет его завтра, когда никого не будет дома. И теперь она стояла под обжигающими струями, где-то глубоко внутри надеясь, что они обварят ее опороченную кожу, смоют воспоминания о боли и унижении. В голове было пусто и гулко, и в то же время мозг будто распирало изнутри. Она хотела бы стать кем-то другим, кем-то целым, не тронутым, чистым. Кем-то, кого ждали дома родители. Кем-то, о ком заботился старший брат. Кем-то, чьей самой большой проблемой был очередной тест по алгебре. Но она не была этим кем-то. Она была изломанной, ничтожной собой. Алые ручейки стекали по ее бедрам, собирались на полу душевой кабины ржавыми лужицами. Внизу живота разливалась тупая боль. Юзуха отказывалась признавать, что по ее щекам катятся сейчас не только струи горячей воды. Она никогда не плакала, как бы ни было больно. Юзуха не знала, сколько простояла под душем — в сонном трансе, забыв себя. Только когда вытекла вся горячая вода из бойлера, и обжигающие ручьи сменились ледяными, она, словно безжизненная кукла, выключила кран. Выбралась из душевой кабинки, на автомате высушила тело полотенцем. Заглянув на кухню, набрала в бутылку горячей воды из чайника и ушла в свою комнату, где свернулась калачиком на кровати, прижимая теплую емкость к животу в надежде заглушить скомкавшуюся там боль. Юзуха намеренно не вытерла полотенцем лицо. Так она могла и дальше притворяться, что влага на ее щеках — всего лишь не высохшая вода и ничего больше. Только этой ночью.

***

Через две недели после того дня Юзуха прогуляла школу, чтобы сходить в клинику к гинекологу. Она знала, что не беременна, потому что всего несколько дней назад закончились месячные, и он пользовался презервативом. Но она все равно хотела убедиться, что точно чиста и не подцепила от него никакого дерьма, которое могло бы еще больше испоганить ее и без того поганую жизнь. Юзуха намеренно не встречалась взглядом с молодой женщиной гинекологом, которая осматривала ее, односложно отвечала на осторожные вопросы врача. Но в глубине души она была благодарна доктору за то, что в ее лице не разу не промелькнуло выражение осуждения к несовершеннолетней девчонке или того хуже — жалости. В конце визита Юзуха попросила назначить ей оральные контрацептивы. На всякий случай. Конечно, она надеялась, что подобное не повторится с ней. Но Юзуха жила в жестоком мире. И, живя в нем, должна была оградить себя от любых нежелательных последствий, если… если… На всякий случай.

***

Ей стало невыносимо мужское прикосновение. Даже Хаккая, и Юзуха с горем в душе видела, как ее отстраненность и замкнутость ранят младшего брата. И все же не могла подавить дрожь от любого, даже самого легкого и невинного касания. На лице Хаккая застыло непроходящее выражение вины, и Юзуха ненавидела тот факт, что оно появилось там из-за нее. Иногда ей казалось, что Хаккай специально избегает ее глаз. Будто не может смотреть на нее. Юзуха могла его понять. Она сама не могла больше смотреть на себя в зеркало. Не хотела видеть в отражении эту безжизненную потухшую куклу. Ей был противен вид собственного тела. Весь последний месяц она словно стояла на краю бездонной пропасти, и эта темная бездна приглашающе лизала подошвы ее дрожащих ног, звала, вихрилась вокруг нее и внутри нее, заставляя голову кружиться от ужасающей высоты. Она стояла одна над своей личной пропастью, ее внутренности разрывались от безмолвного крика, не слышного никому вокруг, и опасно балансировала в одном шаге от полета, который разбил бы ее на бесчисленные острые осколки. А внутри росло темное чувство, от которого она задыхалась по ночам, застыв, будто парализованная, на пропитанных холодным потом простынях. Словно щупальца чудовища, эта тьма сжимала ее кровоточащее сердце, шептала в ее пустой и переполненной голове тысячей голосов. Юзуха ненавидела Тайджу. Всем, что было в ней, ненавидела само его существование. И в одну из таких ночей, когда весь город пропах незнакомой ей радостью и предвкушением близящегося Рождества, поселившийся в ее голове темный голос вкрадчиво прошептал ей в душу то, что она и так знала. Они с Хаккаем не будут свободны до тех пор, пока есть Тайджу.

***

Ее руки не дрожали, когда она брала протянутый Кисаки нож. Пальцы Юзухи медленно сжались на холодной рукояти. Какое-то время она просто молча рассматривала этот нож, отстраненно отмечая, как неожиданно естественно он смотрится в ее руке. Как перекликается блеск стали с ее бледной кожей. Как гармонируют зазубрины на рукояти с ее обкусанными ногтями. За свою недолгую жизнь Юзуха пожертвовала многим. Пожертвовала своим детством, взгромоздив на себя оставленную ее матерью роль: чужую, не по плечу, невыносимую. Пожертвовала своим телом, отдав его на растерзание кулакам брата и похоти незнакомого мужчины. Ей оставалось лишь пожертвовать своей душой, чтобы замкнуть этот порочный круг. Она даже видела некую циничную поэзию в этом. В конце концов, душа такой, как она, не может стоить слишком дорого. Ее душа была незначительной платой за их с Хаккаем свободу, которую она собиралась выкупить этой ночью.

***

Мужские руки внушали Юзухе ужас. Но почему-то, по какой-то необъяснимой причине, прикосновение Такаши Мицуи не запустило привычную дрожь отвращения, которую она была не в силах побороть весь прошлый месяц от одной мысли о мужских пальцах на ее коже. Его ладонь была широкой и теплой на ее спине; его плечо, на которое склонилась ее голова, когда он подхватил ее, избитую и обессиленную — твердым и надежным. Даже его запах успокаивал (мятный шампунь и какие-то пряности), и Юзуха вдыхала его, позволив Мицуе держать ее, цеплялась за его куртку и чувствовала удары его пульса виском, прижатым к его теплой шее. Словно он, почему-то именно он, превратился в якорь, удерживающий ее в реальности этой странной, страшной Рождественской ночью. Спустя несколько часов, уже лежа в кровати и выпив почти все обезболивающее в доме, Юзуха все еще чувствовала тяжесть его руки на своей голове, тепло запутавшихся в ее волосах пальцев. И спрашивала себя, почему ей не было неприятно. Почему, когда он коснулся ее, она почувствовала лишь облегчение от осознания, что возможно — возможно — ей наконец-то не придется больше бороться. Лежа в полусне, сама не зная, почему делает это, Юзуха вспоминала его грустные добрые глаза и уверенную, задорную ухмылку, когда он с такой легкостью сказал ей, что теперь его очередь защищать — сказал так просто, будто даже не догадывался, какой груз снял с ее плеч в тот момент. Да он и правда не знал, конечно же. Но даже не зная, он забрал годами душившую ее тяжесть, забрал ее одиночество, и так серьезно и искренне признал значимость и глубину битвы, которую она вела со старшим братом, с самой своей жизнью. До этой минуты Юзуха даже не знала, как сильно нуждалась в этом — в ком-то, кто мог облегчить ее ношу. Она никогда бы не подумала, даже представить не могла, что этим кем-то окажется Такаши Мицуя, лучший друг ее брата. Парень, к которому она временами чуть ли не ревновала младшего братишку, потому что несмотря на все ее старания, Мицуя занимал в жизни Хаккая едва ли не более важное место, чем она сама. Но этой ночью ей впервые не снились кошмары. В ее сне было только знакомое тепло в ее волосах, ощущение безопасности и запах пряной мяты.