Fallen Stone

Вот смотришь иногда на человека, и с виду он кажется настолько идеальным, что, казалось бы, умеет справляться со всем. Такие люди входят в комнату – пространство моментально озаряется светом, и ты мысленно наделяешь их всеми мыслимыми талантами. Конечно, слабые стороны есть у всех, Феликс этого не отрицает, но какого было удивление, когда он понял, что официант из Хенджина, мягко говоря, отстойный. Эта катастрофа в фартуке за три часа работы успела совершить, Феликсу казалось, все ошибки которые возможно было бы. Пару раз перепутал заказы, забывал их пробивать в принципе и – в целом – так рассеянно шатался по залу, что в моменте хотелось отправить того восвояси. Если бы не одно «но»… Самое интересное и раздражающее в этой ситуации было то, что гости снисходительно улыбались, и, черт бы побрал этого Хвана, его подкупающая харизма и очаровательная, виноватая улыбка работали – как спасательный круг, таща на себе весь этот провальный вечер. Феликс опускал руки. – Ты погляди, ему походу еще чаевые оставят. - Чонин безмятежно протер стаканы за барной стойкой, покачивая еле заметно головой в такт музыке. - О, а также номерочек. Завидую. – Не думаю, что у тебя с этим какие-то проблемы. - Ян лишь довольно подмигнул. Номерочки Феликса абсолютно не интересовали. Но вот похвастаться чаевыми за день он не смог. То ли ему досталась какая-то проклятая зона, то ли Хван, как чёрная дыра, поглотил всё внимание в радиусе пяти метров. Он лишь в глубине души проклинал Йеджи и её внезапно свалившуюся на голову всем простуду, из-за которой этот мистер «извините. Вот ваш заказ» тут, собственно, и оказался. А Бан Чан, этот позитив, продолжал демонстрировать из другого конца зала поднятые пальцы, деловито намекая, что всё идёт по плану и что будто бы он совершенно не замечает измученного, полного немого укора взгляда, который Феликс в него не прикрыто «вбивал». Он точно видел его, но это, видимо, профессиональный навык что приобретаешь с годами работы, – игнорировать возмущение взгляды сотрудников. — Ты, — Феликс поймал Хвана за руку, и его палец угрожающе уперся в грудь парня, будто ставя точку в долгом вечернем противостоянии. Пусть оно и было только со стороны Феликса, — прекрати воровать мой хлеб! Хенджин лишь удивленно хлопал ресницами. Его растерянность казалась такой искренней, что это выводило из себя ещё сильнее. Как раз в этот момент музыка в колонках сменилась на беззаботно-бодрую мелодию, которая ядовито контрастировала с атмосферой между ними. — Я и не собирался, — спокойно ответил Хван, откладывая в сторону карту бара и удобно располагаясь на стойке, и подпер подбородок сложенными руками. — Как и работать тут, если уж на то пошло. — Тогда зачем пришел? — Голос Феликса сбавил обороты, уступая место слабому раздражению. Его хозяин тяжело опустился на соседний стул, стоящий возле барной стойки. Взгляд Хвана стал пристальным и тёплым, словно он видел насквозь всё его напряжение. Которое накопилось за всю жизнь. — Ты и так знаешь – зачем. — А ещё я знаю, что сегодня даже не выходной. — Феликс отвел глаза. — Я бы справился один. — Мне бы не хотелось, чтобы ты снова справлялся один. Тишина, повисшая между ними, была многозначительной. В этот момент Чонин, до этого момента делавший вид, что с головой погружён в расстановку бокалов, не выдержал и предательски кашлянул в кулак, изображая губами букву «о». Он с деланным усердием принялся переставлять бутылки на полке, незаметно приблизившись на пару шагов. В конце концов, он здесь бармен, а его профессиональный долг — быть в курсе всех перипетий. Это было черным по белому прописано в его должностных инструкциях. — И что же такого случилось? — Феликс скрестил руки на груди, пытаясь игнорировать жгучее любопытство со стороны бармена и такой же пристальный, тёплый взгляд карих глаз рядом. — Чего у тебя внезапно появилось такое желание? — Ничего. — Хван задумался всего на секунду. Он пожал плечом, и в его голосе звучали странные нотки. — Пожалуй, да. Внезапно. Ничего. – «Ничего»? – Феликс уставился на барную стойку так, словно она могла ответить за него. — Приходил сюда чуть ли не каждый день, пялился зачем-то, а сегодня устроил этот цирк на три часа — из-за «ничего»? Музыка весело переливалась где-то над головой. Хенджин отвел взгляд обдумывая ответ. Его карие глаза смотрели прямо и мягко. — Может, я просто хотел послушать твои наставления о правильной работе? — выдавил он наконец, и уголки его губ дрогнули. Феликс почувствовал, как жар поднимается к его щекам. Он ненавидел это, поскольку не мог контролировать. А все, что не поддается контролю, летит в ведро. С размаху. И внезапно усилившееся внимание Хенджина летит туда же. Наверное. Феликс еще не определился с этим делом. — Ты невыносим, — прошипел он, но в его голосе уже не было прежней ярости, лишь усталое смятение. Чонин, стоя у полок, с таким усердием протирал уже сияющий бокал так, что казалось, он пытается стереть с него рисунок. Его уши были буквально повернуты в их сторону. — Знаешь, — Хенджин наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, отчего мурашки пробежали по коже Феликса, — иногда «ничего» — это и есть самая веская причина. Ничего не случилось. Просто... мне захотелось, чтобы ты не был один. Феликс замер. Все его весомые аргументы, праведное негодование рассыпались в прах перед этой нелепой искренностью. Он смотрел на этого человека — на его беззаботную улыбку, которая только что сводила с ума половину посетителей, и на его руки, которые за вечер не удержали ни одного подноса как следует, и не мог определиться. — В следующий раз, если захочешь «быть рядом», — сказал Феликс наконец, и в его голосе впервые за вечер прозвучала мягкость, замаскированная под суровость, — просто посиди в углу и не мешай. Без всего этого... перформанса. И без этих глупых гляделок. Отвлекает. Хенджин рассмеялся — мягко, глубоко, и этот звук, наконец, гармонировал с играющей музыкой. — Обещаю, — он подмигнул. — Хотя обращать внимание ты начинаешь, только если делать подобное… В ту же секунду его локоть соскользнул со стойки, и он едва не уронил стопку меню. Феликс инстинктивно протянул руку и поймал ее. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. И в этот раз Феликс ничего не сказал. Он просто вздохнул. Глубоко. И, развернувшись на пятках, убежал к так кстати подошедшему гостю. Чонин наконец перестал мучить затертый до дыр стакан и слегка приподнял его. После того разговора у стойки смена потекла иначе, словно кто-то подлил масла в скрипящий механизм. — Седьмой столик. Вот это «Фиеро тоник» , а это «Негрони». — Феликс, ставя бокалы на поднос Хенджина, на секунду задержал руку. — Семь. Запомни. — Цифру-то я знаю. — Тот лишь ухмыльнулся, но в глазах промелькнула деланная обида. И, к удивлению Феликса, он не ошибся: поднос был поставлен на нужный стол, заказы – вручены верным гостям. За час до закрытия Хенджин, проходя мимо с пустым подносом, незаметно сунул ему в руку шоколадную плитку. Феликс хотел было что-то сказать, но слова застряли в горле. Он просто кивнул и сунул шоколад в карман. Он и правда был голоден. Чонин, наблюдающий за всем этим представлением с первых рядов, лишь многозначительно поднимал брови, продолжая творить магию. Один раз их взгляды встретились, и бармен беззвучно ткнул пальцем в их сторону и схватился за сердце, как самая заботливая тетушка. Феликс предпочел сделать вид, что этого не заметил. Когда последние гости покинули зал, а на столиках замерцали отражения приглушенных неоновых вывесок, Феликс почувствовал непривычную усталость, а странное умиротворение. Он наблюдал, как Чан благодарно пожимает руку Хвана, чуть ли не в поклоне лишь потому, что тот смог их выручить. «Возможно все не так и плохо», – подумалось Феликсу. — Смена закончилась, — Чонин выключил основный свет, оставив гореть только подсветку в баре. — Вы тут не останетесь ночевать, надеюсь? – Иди уже, Чонин. – Феликс закатил глаза, слегка пнул гаденько хихикающего парня и принялся застегивать куртку, когда Хенджин, побрякивающий ключами, мягко толкнул его плечо. — Подвезу. Уличный воздух был прохладен. Феликс кивнул — коротко, почти неразличимо — и последовал за ним к машине, стоявшей под фонарем. Они ехали молча. Город плыл за окном, залитый неоновым светом. — Признавайся, — Хенджин нарушил тишину, но голос его был тише, чем обычно. — Ты злишься на меня? Феликс покачал головой, не отрывая взгляда от окна. — Не злюсь. — Сейчас ты более молчалив, чем на работе. Пауза затянулась. Такси пронеслось мимо, оставляя за собой светящийся шлейф. — Думаю, — наконец произнес Феликс, слова дались ему с трудом. — Просто... думаю. Хенджин понимающе кивнул, будто понял всё, что осталось невысказанным. Когда машина остановилась у его дома, Феликс потянулся к ручке двери. — Спасибо, — поблагодарил он, уже стоя на тротуаре. Голос прозвучал как то глухо. – Еще раз. — Эй, — Хенджин опустил стекло, — завтра я тоже выйду. Если ты не против. Феликс кивнул и скрылся в подъезде. прокручивая в голове сегодняшний день. И как сильно он контрастировал с последним разом, когда его подвозили домой. Хван ждал, пока в окне четвертого этажа не вспыхнет свет. Только тогда он тронулся с места, убрав с лица непроизвольную улыбку. Феликс вошел в квартиру, щелкнул выключателем. Включил свет. И поймал себя на том, что впервые за долгое время тишина его квартиры не давила на уши. Она была... просто тишиной. Без тяжести, без горечи. Без скрипучего голоса в голове. Он подошёл к окну. Машины Хенджина уже не было. Уголки его губ дрогнули в слабом, едва заметном подобие улыбки. Контраст был разительным. Феликс поставил чайник и прислонился к кухонному столу, его взгляд, потерянный где-то за окном, был мягким и несфокусированным. В голове, освобождённой от привычного хаоса, лениво проплывали обрывки мыслей: прохлада стекла под лбом, какие перемены ожидают в будущем. Это зыбкое спокойствие было таким хрупким, что он почти физически ощущал его тепло в груди. В тот миг, когда чайник начал угрожающе шипеть, предвещая кипение, на столе деловито завибрировал телефон. Одно краткое сообщение. Феликс, не менявший позы, лениво провёл по экрану пальцем, всё ещё пребывая в своем коконе. Улыбка застыла, потом медленно сползла с его лица, как маска из расплавленного воска. Сообщение было от матери. Всего одна строчка: «Заеду к тебе на работу завтра, дорогой». Тишина, которая секунду назад была такой мирной, вдруг сгустилась, стала липкой и давящей. Лёгкость в груди сменилась знакомым, тяжёлым камнем. Он отставил наполовину полный чайник, и его свист теперь резал слух, как сигнал тревоги. Опять. Это повторяется снова. Феликс медленно опустился на стул, глядя на темный экран телефона. «Завтра» снова стало угрозой. «Завтра» просто нужно будет пережить. «Завтра» от Феликса отколется еще один кусок.

***

Two Feet - Flatline.

Байк под ним урчал, словно дрессированный зверь. Небо затянуло грязноватой дымкой — идеально. Никакого солнца, только серая муть, идеально гармонирующая с его внутренним состоянием. Он припарковался у знакомого здания, но не спешил сходить с байка. Закурил, расставив ноги и откинувшись назад, словно в кресле. Дым сигарет клубился в прохладном воздухе, а он просто сидел, наблюдая за входной дверью. Он мог просидеть так пять минут, а может, и час, чтобы посмотреть, как исказится лицо Хвана, когда увидит его здесь. Хан стряхнул пепел и заметил его. Два коротких гудка разрезали воздух. Минхо замер на ступеньках, и Хан с насмешливым торжеством наблюдал, как на его лице сменяются выражения: легкое раздражение, удивление и, наконец, то самое знакомое недовольство. Минхо нервно озирался, его пальцы бессознательно сжимались так, что костяшки побелели. Хан с теперь уже леденцом в зубах, развалившийся на байке, выглядел словно мафиози: слишком вызывающе, не совсем к месту в этой стерильной деловой атмосфере — в этих разноцветных штанах в клетку и огромной кожаной куртке. — Слушай, — прошипел Минхо так, чтобы их не было слышно, озираясь, — какого хрена ты тут делаешь? Хан медленно вынул леденец, его губы блеснули влагой. Уголок рта дрогнул в едва заметной, но раздражающе самоуверенной усмешке. — О Минхо, — протянул он с притворной меланхолией, — а друзьям разве нужны слова? Я просто чувствую, где ты. По излучаемому тобой сигналу легкого стресса и занудства. — «Друзьям»? — Минхо фыркнул, но его взгляд на мгновение задержался на улыбке Хана. — Ты выглядишь так, будто собираешься либо предложить мне нелегальные гонки, либо сжечь мой офис. И прекрати так на меня пялиться. — А что, можно сжечь твой офис? — Хан наклонился вперед, и расстояние между ними внезапно сократилось до опасного «минимума». Воздух, казалось, затрепетал. — Шучу. Расслабься. Я просто проезжал мимо. — «Мимо»? — Минхо покачал головой, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Да что тебе может понадобиться в таком районе? — Не допускал ли ты мысли, что у меня тоже может быть работа? — парировал Хан, его голос стал тихим, почти интимным, но в глазах плясали чертики. — И кто-то же должен добавлять в твою жизнь немного... адреналина? – Я больше поверю, что ты безработный и сосешь деньги на свои сомнительные авантюры из бюджета семьи, — уставившись на Хана, произнес Лино. Джисон намеренно «лизнул» леденец , не отрывая взгляда от Минхо. Искры между ними были почти осязаемы — токсичная смесь раздражения и притяжения. Этот человек был ходячим хаосом, но в его присутствии кровь бежала быстрее, а сердце билось так, Минхо солжет, если скажет обратное, как не билось целую вечность. — Ладно. — Ли сдался, потирая переносицу. — Так, что тебе нужно от меня? Хан лениво слез с байка, приблизившись на опасное расстояние. Он вынул цветной леденец изо рта. — Откуси. — Что? — Минхо отшатнулся, его взгляд упал на яркую обертку. — Слышал же. Или боишься? — Взгляд Хана стал вызывающим. — В прошлый раз ты не побоялся. Тот вечер. Душный клуб. Минхо сидел у бара, сжимая стакан с виски. Его поза была расслабленной, но взгляд, который он бросал в сторону Хана, пылал таким ледяным огнем, что того аж передернуло. И тогда Минхо, не отрываясь выпил залпом остатки виски. Он медленно поставил стакан на стойку, и этот звук прозвучал громче любого из битов. Уголки губ дрогнули в едва заметной, но от того еще более вызывающей усмешке. Он вышел в самый центр танцпола, навстречу мельтешащим тел, и... остановился. Дальше, Джисон готов поклясться, все было как в слоумо, а люди вокруг размылись до едва различимых пятен. Может, виной тому были и нейромедиаторы, которые так кстати начали действовать, но картина, какая перед ним предстала, будто и не существовала в реальности. Тело Лино точно не слушалось его. Это не просто танец. Это было чем-то, что будто бы очень давно дремало в нем и вот — наконец — вырвалось на свободу. Он танцевал, отдавшись музыке, и по его лицу скользила та самая торжествующая усмешка, которая сводила с ума похлеще героина. Это зрелище было настолько волнующим, настолько мастерским и откровенным, что Хан замер у стойки, сжав стакан до хруста пальцев. Спазм сдавил ему горло, заставив сглотнуть. Он еще никогда не был так рад тому, что не ошибся. — Думал, я буду скромно стоять в углу? — голос Минхо стал тише, но тверже, он вывел Джисона из пелены мыслей. — Ты так самоуверен. — Где, блять, ты этому научился? — Хан рассмеялся. — Признаюсь, ты меня удивил. Ну только самую малость. И Хан беззастенчиво врет. И Минхо это прекрасно подмечает, резко наклоняясь, но не к леденцу, а к самому Хану. Его пальцы впились в запястье того, и тот уронил дурацкую конфету на асфальт. — Я не собираюсь играть по твоим правилам, — прошипел Минхо. — Ты будешь играть по моим. Внезапно Хан схватил его за галстук, притянув так, что их лбы почти соприкоснулись. — Договорились. — Его голос стал низким и проникновенным. — Только не увлекайся сильно. Он отпрянул от него, но на этот раз его отступление было медленным, нерешительным. Хан раздавил каблуком упавший леденец. — До встречи, — бросил он через плечо, заводя мотор. — Жду следующего сюрприза. Минхо остался стоять на опустевшем тротуаре. С развязанным галстуком, болтающимся — как петля, и с горьким осознанием того, что его безупречный фасад офисного работника трещит по всем швам, обнажая давно похороненное прошлое. Воздух все еще вибрировал от рёва мотоцикла, а в ушах стоял оглушительный гул воспоминаний. Не тех, что были у примерного клерка, а других — где пахло сигаретным дымом и потом, где ритм музыки бился в такт с бешеным стуком сердца. Где он был не Минхо, разбирающим неинтересные бумажки, а Лино, чьи танцы сводили ночью с ума всю толпу. Он сглотнул ком в горле. Столько лет он замуровывал того парня в строгих костюмах и бесконечных отчётах. Столько лет убегал от того, кто мог зажечь танцпол одним взмахом ресниц. А теперь этот парень, этот Лино, вырывался наружу с каждым дерзким взглядом Хана, с каждым вызовом, который он бросал ему. Фасад трещал, и сквозь трещины смотрел тот — настоящий Минхо. И ужас был в том, что, когда смотрел на своё искажённое отражение в в лужах, он не мог понять — боится он этого возвращения или ждал его все эти долгие, унылые годы. Хан же направился несколькими зданиями дальше, в один из стеклянных бизнес-центров. Его поза, еще недавно расслабленная и вызывающая, теперь была собранной, движения — резкими и точными. Он нацепил темные очки, скрывая взгляд, и толкнул тяжелую и стеклянную дверь. Холодный воздух кондиционера прошелся по коже. Он стоял у стойки ресепшен, где две девушки в безупречной форме почти синхронно склонили головы.

***

За окном цепко висела серая мгла, дождь, не умолкавший с прошлой недели, монотонно стучал по стеклам. Феликс, выполнял обязанности помощника бармена сегодня, так как Чонин занимался проработкой нового меню бара к предстоящей тусовке на Хэллоуин, иногда давая Ли попробовать новое творение. Его пальцы скользили по гладкому стеклу, но взгляд был пустым и обращенным внутрь себя. Стеклянный звон и гул голосов сливались в один отдаленный шум, сквозь который пробивался лишь навязчивый внутренний монолог, крутящийся вокруг сообщения матери. — Феликс, ты с нами? — раздался рядом низкий голос. Чонин стоял рядом, скрестив руки на груди. Его внимательный, опытный взгляд изучающе блуждал по лицу Феликса. Он косился на него уже полчаса. — Да, прости, — пробормотал Феликс, снова принимаясь за полировку. — Просто задумался. Чонин фыркнул, но ничего не сказал, продолжив готовить сиропы. Однако Феликс чувствовал его взгляд на своей спине, успешно игнорируя его. Он знал этот сценарий наизусть. Ей снова нужны были деньги. Ей всегда нужны деньги. У нее всегда «маленькая проблемка», и это всегда «скоро закончится, Феликс, все будет хорошо. Осталось чуть-чуть». Его собственная жизнь давно превратилась в беличье колесо, где он отчаянно бежал, лишь чтобы не отстать от растущих долгов. Не своих — её. Кредиты, которые он брал чтобы она могла закрыть минимальные платежи, висели на нем тяжкими гирями. Каждая его смена, каждые чаевые уходили на выплаты, не принося облегчения, лишь отодвигая финансовую пропасть на ещё один месяц. Порванные кроссовки. Быстрые перекусы на работе, чтобы не тратить на еду деньги лишний раз. Благо, работа в общепите такое позволяла, особенно если торчишь там круглые сутки. Особенно, если начальник — твой друг. Он взглянул на часы над барной стойкой. Без пятнадцати пять. Сердце сжалось в ледяной ком. Этот визит не сулил ничего хорошего. Лишь новый долг, новое обязательство. – Эй, осторожно! — резко окликнул Чонин. Феликс вздрогнул. Бокал в его руке чуть не соскользнул. — Прости, — пробормотал он, чувствуя, как холодеют пальцы. — Задумался... Чонин фыркнул, бросая многозначительный взгляд в сторону зала, где Хенджин расставлял напитки. В этот момент он будто почувствовав спиной взгляд, повернулся и приблизился к стойке, делая вид, что ищет что-то под прилавком. — Всё в порядке? — тихо спросил он, обращаясь к Феликсу. — Да, просто... бокал чуть не упустил, — сдавленно ответил Феликс, стараясь звучать естественно. Хенджин ненадолго задержал на нём взгляд, словно проверяя, говорит ли он правду. — Сегодня скользко, — заметил он нейтрально. — И на полу, и в руках. Лучше быть внимательнее. Его слова прозвучали как обычное замечание, но в интонации засквозила легкая озабоченность. Чонин, наблюдавший за этой сценой, громко вздохнул и отвернулся, давая понять всем своим видом, что не такого ожидал. Феликс кивнул, снова взявшись за бокал. Этот дождливый день был обречён с самого утра, а эти скрытые знаки внимания и молчаливые вопросы лишь усиливали гнетущее ощущение ловушки. — Держи, — внезапно протянул Чонин, ставя перед Феликсом бумажный стаканчик из-под кофе. — Согрейся, а то как-то холодно. Феликс машинально взял стаканчик и почувствовал знакомый едкий запах. Это был не кофе. Он встретился взглядом с барменом, и в уголках глаз Чонина заплясали смешинки. — Что, опять твой «кофе» странно пахнет? — громко спросил Ян. — У меня, Феликс, для него особая рецептура: три ложки сахара, молоко, и чтобы не менее сорока градусов. Хенджин, ставивший посуду на полку, обернулся на эту реплику. Его взгляд с недоумением скользнул по стаканчику, потом — по язвительной ухмылке Яна, затем он обратился и к Феликсу, который закатил глаза. Он, кажется, всё ещё не понимал подоплёки. — Просто холодно, — буркнул Феликс, стараясь не смотреть ни на кого. Он сделал быстрый глоток. Виски обжёг горло, но принёс желанное расслабление. — Ага, «холодно», — вклинился подошедший Бан Чан — У нас тут, считай, собственный бармен-алхимик. Кофе в виски превращает. Тебе только плаща и пары перстней не хватает для полного образа. Хенджин нахмурился, наконец-то уловив суть. Его взгляд стал серьёзным, он с удивлением посмотрел на Феликса, но ничего не сказал. Вместо этого он резко развернулся и ушёл на кухню, оставив Феликса под двойным взглядом — насмешливым — Яна и усталым — Бан Чана.

Black Math - Cover Me

В моменте гул голосов, усмешки, звон бокалов, даже стук дождя по крыше — всё смолкло, застыв в тягучей, неподвижной гуще. Единственным звуком, прорезавшим эту вакуумную тишину, был резкий, металлический бряк колокольчика у двери, от которого у Феликса перехватило дыхание. Дверь открылась, впуская порцию влажного, холодного воздуха. И в этот момент, будто по мановению волшебной палочки, всё вокруг снова начало двигаться. На пороге стояла женщина. Лет сорока пяти. На её лице играла лёгкая, чуть усталая улыбка, а в глазах светилась доброта. Волосы с рубиновым отливом были собраны в хвост, а легкие морщины обрамляли лицо. В руках она сжимала какой-то пакет. Вся её фигура излучала не строгость, а — скорее, лёгкую, привычную рассеянность. Она окинула зал и, заметив Феликса у стойки, улыбнулась шире. Подойдя к нему поближе, женщина поджала губы, оглядела Феликса и мысленно «отметила» его выделяющуюся бледность и тени, что плотно залегли под глазами. — Сынок, — произнесла она, и её голос прозвучал хрипловато, но тепло. Внезапно его мать заметила стаканчик в его дрожащей руке, почувствовала слабый запах алкоголя. Она ничего не сказала, лишь опустила взгляд, давая ему возможность собраться с мыслями. Затем снова посмотрела на него с той же мягкой улыбкой. — Извини, что так резко, но ты не отвечал… — Женщина несколько подняла пакет. — Купила тебе кое-что. Знаю, что сам вечно забываешь поесть нормально. Забываешь. Как же. Феликс почувствовал, как знакомый стальной обруч сжимает его виски. Этот жест, этот взгляд, полный немой мольбы, — всё было частью старого, изматывающего сценария. Между ними зияла пропасть, вырытая годами её бездонных нужд и его истощённой способности их удовлетворять. Он пытался отгородиться от нее, стать стеной, но эта преграда была из песка — одно неверное движение, одна материнская слеза, и она рушилась, заставляя его снова копаться по карманам в поисках последних средств. У нее, кроме него, больше никого нет. А он просто хочет иметь семью. И женщина это понимала. В глубине её уставших глаз мелькало осознание этой порочной круговерти, чувство вины, которое она тут же глушила мыслью, что у неё просто нет другого выхода. Они были пленниками клетки, и ключ от нее затерялся, казалось бы, очень давно. — Может, перерыв сделаешь? — спросила она, внимательно глядя на него. — Пройдемся немного. — Нет. — Его голос прозвучал резче, чем он хотел. Он отвёл взгляд, делая вид, что проверяет что-то на экране кассового аппарата. — Не могу. Работы много. Если что-то нужно, говори прямо и быстрее. Он видел, как она слегка поёжилась, словно от порыва холодного ветра, и его собственное сердце сжалось от боли и злости. На неё, на себя — на всю эту безнадёжную ситуацию. Но он не мог позволить себе смягчиться. Это было вопросом выживания. В этот момент из-за двери кухни вышел Хенджин с небольшой тарелкой в руках. На ней аккуратно лежали бутерброды — видно было, что сделаны они с мыслью о том, что Феликс сегодня ничего не ел. — Держи, — тихо сказал Хенджин, ставя тарелку на край стойки, но Феликс, погруженный в тягостное молчание с матерью, не обратил внимания на бтерброды. Хенджин сделал шаг назад, но не ушел. Он замер поодаль, у полки с бутылками алкоголя, делая вид, что проверяет что-то в своем телефоне. Однако его внимательный, чуть печальный взгляд был прикован к ним. Он видел напряженную спину Феликса, склоненную голову женщины, чувствовал гнетущую тяжесть, витавшую в воздухе между ними. Он видел, как пальцы Феликса бессознательно сжимаются в кулаки и как его мать, в свою очередь, теребит рукава куртки. Он не вмешивался. Он просто стоял там. Безмолвный свидетель этой безрадостной сцены. Понимал, что это не его драма, но не мог просто развернуться и уйти, оставив Феликса одного в этот явно трудный для него момент. — Сынок, — женщина нервно перебирала ручку пакета, — я знаю, ты устал... Это в последний раз. Правда, последний. Она глубоко вздохнула, не решаясь посмотреть ему в глаза. — Нужно срочно погасить платежи. Там такие проценты капают... Я уже всё обдумала! — Её голос приобрел натянутую бодрость. — У меня есть хороший вариант, один знакомый помог... Там низкие проценты, совсем смешные. Феликс молча смотрел на её побелевшие костяшки, пальцы, сжимавшие ручку пакета. В горле стоял ком. Он знал, что эти «смешные проценты» превратятся в новый долг, который ему придется тащить на себе. — И работа уже на горизонте, — продолжала она, наконец подняв на него взгляд. В её глазах плелась паутина из надежды и отчаяния. — Обещаю. Очень скоро всё наладится. Феликс молча отвернулся и провёл рукой по лицу. В воздухе повисло тягостное молчание, в котором было слышно лишь звук ледогенератора. . — Мама, — его голос сорвался на шепот, — мы же уже проходили это. В прошлый раз ты тоже говорила, что это последний раз. И в позапрошлый. Мне уже не одобряют никакие кредитные карты. Моя кредитная история хуже — чем… Она потянулась к нему через стойку, словно хотела дотронуться до него, но он непроизвольно отстранился. Её рука беспомощно опустилась. — Я знаю, сынок... Сейчас всё по-другому! — в её голосе зазвучали слезливые нотки. — Если мы не погасим сейчас, они опять начнут звонить мне, угрожать... Ты же не хочешь, чтобы опять — как в тот раз было? Феликс сжал веки. Воспоминания о ночных звонках, об истериках, о коллекторах у подъезда заставили его содрогнуться. Он чувствовал, как снова попадает в эту ловушку. Как в дверь стучат. Как с незнакомых номеров приходят угрозы. Как Феликс сидит в комнате совсем один, содрогаясь от беззвучных рыданий и осознания, что никогда ничего не станет, мать его, лучше. — Сколько? — тихо спросил он, ненавидя себя за эту слабость. — Сто тысяч... — выдохнула она. — Я уже почти устроилась! Через пару недель точно начну работать и возьму часть платежей на себя. Он с отчаянием смотрел на её лицо, на котором застыла смесь надежды и страха. В кармане он ощущал связку ключей — от своей квартиры, которую он мог потерять, если возьмет еще один кредит. – У меня нет ста тысяч, мама. Просто нет. — Но ты же можешь... — смолкла она, видя, как он содрогнулся. – Мне. Ничего. Не. Одобрят, — отчеканил он каждое слово. — Я... я поняла, — Её плечи опустились, в глазах женщины погасла та искорка надежды, что теплилась всё это время. — Ладно. Не надо. Я как-нибудь... сама попробую. Она потянулась к стойке, снова взяла в руки тот самый пакет и нерешительно протянула его Феликсу. — Всё равно возьми. Ты такой бледный... — голос её дрогнул. Она больше не настаивала, не уговаривала. Просто стояла с этим глупым, ненужным теперь пакетом в руках. Феликс молча взял его. Пальцы едва слушались. — Я пойду, — повернулась она к выходу — движения её были медленными — и обернулась у двери. В глазах матери Феликс ясно видел, чтобы он берег себя. Дверь за ней закрылась беззвучно. Феликс стоял, сжимая в руке пакет, и смотрел в пустоту. На душе было тяжело и горько. И невыносимо одиноко. Гул зала отдалился, превратившись в сплошной фон. Внутри него бушевала тихая буря. Безнадёжно. Это безнадёжно. Слова отдавались в висках глухим эхом. Он снова её отпустил. И она ушла — не злая — без скандала, а сломленная и с обидой. И от этого поступка было в тысячу раз больнее. Он отгородился от неё стеной, потому что иначе эта трясина засосёт их обоих. Она уже засосала их обоих. Они оба были глухи к мольбам друг друга. По щеке против воли покатилась тяжёлая, предательская слеза. Она оставила на щеке горячий, солёный след. Он резко смахнул её тыльной стороной ладони. Но слёзы накатывали снова, подступая комом к горлу. Он сжал веки, пытаясь взять себя в руки, но это только усиливало давление. Она никогда не изменится. Она не понимает. Он глубоко,надрывно вдохнул, пытаясь выдавить из себя эту горечь. Но она оставалась — едкая и горькая. Вдруг тяжёлая, тёплая ладонь легла ему на плечо. Чонин, не глядевший ему в лицо, молча и крепко сжал его плечо. В этом жесте не было ни жалости, ни вопросов — лишь тихое, мужское сочувствие, понимание. А у дальней стойки, в тени, застыл Хенджин. Он видел сгорбленную спину Феликса, видел его руку, смахнувшую предательскую слезу. Он видел, как Чонин подошёл к нему и как Феликс, кажется, чуть выпрямился. Хенджин не двигался, не подходил к ним. Он просто стоял, его обычно умиротворенное лицо было серьёзным, а во взгляде — читалось сложное переплетение эмоций — озабоченность, желание помочь и понимание, что сейчас любое слово будет лишним. Он видел человека, несущего неподъёмную тяжесть, и впервые осознавал, насколько глубоко могут простираться те тени, что он замечал в глазах Феликса. Все эти бесчисленные стаканчики «кофе». Каждый из тех стаканчиков был не просто порцией алкоголя — это была попытка уйти от себя, забыться, сделать невыносимую реальность менее острой. И теперь до Хенджина дошло, что Феликс пытался утопить не просто стресс, который ощущал на работе. Он пытался затопить целое море — море вины, бессилия и той удушающей ответственности, что тянула его ко дну. И стаканчики с алкоголем не могли спасти его от этого «груза».