Fallen Stone

Artemas - you where dream

Квартира Феликса утопала в густой синеве проектора, превратившей потолок в подобие звёздного неба. Мерцающие точки плыли в такт заунывному электронному биту, доносившемуся из колонок, а по стенам ползли расплывчатые, психоделические образы, будто отголоски их собственных мыслей. Феликс и Хан лежали на ворсистом ковре, как два выброшенных из корабля космонавта, затерянные в безвоздушном пространстве комнаты. Воздух был плотным и сладковато-едким, пахло дымом и чем-то химически-резким, щипавшим ноздри. На низком столике, будто на алтаре, стояла тарелка, испещрённая призрачными белыми дорожками. — Я хочу спрыгнуть со здания, — голос Феликса был приглушённым и шуршащим, будто доносился из-под толщи воды. Он провёл языком по онемевшим деснам. — И не умереть. Просто... снять стресс. Удариться о асфальт, а потом встать и пойти выпить чаю. Или что-то в этом роде. — Он замолк, вбирая в себя влажность комнаты. — Она пришла сегодня, Хан. — Шёпот вырвался ватным и липким. — Смотрела на меня этими своими... молящими глазами. А я... я чувствовал, как с каждой её фразой у меня во рту пересыхает. Он сглотнул, но знакомый комок в горле не исчез, лишь закатился глубже. Правда была в том, что боль не была заглушена — она лишь растянулась во времени, превратившись в долгий, изматывающий спазм где-то под рёбрами. — Я сказал «нет», и ты знаешь, что я почувствовал? — Феликс горько усмехнулся, и звук этот был похож на треск ломающегося сучка. — Облегчение. Чёртово, гнилое облегчение. Потому что знал — ещё один её взгляд, и я снова утону в этой яме. На этот раз — с головой. Хан не спрашивал, кто она. Ему уже рассказали. Так же, как он не спрашивал, зачем она приходила. Он тяжело перевёл дух, и его собственное тело казалось ему чужим, налитым свинцом. Он продолжал неподвижно лежать на спине, наблюдая, как по потолку плывут и гаснут проекции чужих звёзд. Тишина между ними была не неловкой, а густой и насыщенной, словно воздух перед грозой, готовый разрядиться. — Космос, блять, — вдруг тихо произнёс он, и в его сдавленном голосе угадывалась улыбка. — А мы тут с твоими долгами, как два пылесоса в невесомости. Всасываем всё подряд. Мусор. Пыль. Осколки. Феликс фыркнул, но в этом коротком смешке была одна лишь горькая пыль. — Ты несешь какую-то дичь, — пробормотал он, глядя в потолок. — Зато правдивую дичь, — парировал Хан, не меняя позы. Его рука бесцельно провела по ворсу ковра. — Я смотрю на тебя и вижу человека, который пытается заткнуть трещину на стеклянном мосту одним пластырем. И удивляется, почему всё равно дует. Он наконец повернул голову, и его взгляд, острый и пронзительный, даже сквозь наркотическую пелену, встретился с взглядом Феликса. — Просто интересно, — сказал он почти шёпотом, еле слышно, будто боялся спугнуть хрупкую нить разговора. — Ты подумал? — О чём? — голос Феликса был вязким, как мёд. — Спор. Ты отвечаешь на вопрос — я выполняю желание. Комната плавала в призрачном свете, где синие и фиолетовые волны медленно перетекали в формы далёких туманностей. Лицо Хана было скрыто в тенях, и лишь резкий контур профиля вырисовывался на мерцающем полотне потолка. Он почувствовал привычную тяжесть в кармане куртки — тот самый порошок, который давно перестал быть спасением, превратившись в очередной груз. Как и всё остальное в его стремной жизни. И вот он здесь, с единственным человеком, с которым делился не только смехом над тупыми шутками, но и краем тех мыслей, что обычно оставались запертыми наглухо. Феликс с трудом повернул голову. Наркотик делал его движения тягучими, словно он двигался сквозь сироп. — Снова за своё? — он хрипло усмехнулся, и в горле запершило. — Ладно, валяй. Какой вопрос? Хан медленно поднялся в сидячее положение. В полумраке его силуэт казался больше и темнее, отбрасывая на стену неясную тень. Он смотрел на Феликса уже не как друг, а как внимательный, почти бесстрастный наблюдатель, изучающий уникальный и трагический эксперимент. — Если бы можно было измерить весь груз... — он сделал паузу, давая словам набрать вес в липком воздухе. — Груз молчания. Груз ответственности за чужие ошибки. Груз пустоты, что остаётся, когда ты ежедневно отдаешь себя по кускам... — Хан наклонился вперёд, его голос стал тише и острее. — Какое число должно появиться на воображаемых весах, чтобы ты перестал быть мучеником и снова стал просто человеком? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и безжалостный, как приговор. Хан ждал, скрестив руки на груди. Он, знавший цену всему на этом свете — от молекул белого порошка до изломанных человеческих душ, — теперь пытался выкупить обратно одну из них. Душу друга, что медленно растворялась в долгах и отчаянии. И он был готов заплатить любую цену. Это было то единственное, к чему он в итоге пришел. Феликс замер, уставившись в сияющие точки на потолке, но уже не видя их. Вопрос Хана пронзил его глубже, чем тот мог предположить. — Ты... — голос Феликса сорвался на полуслове, став хриплым. — Ты спрашиваешь, сколько стоит моя жизнь? — Я спрашиваю, сколько стоит твоя свобода, — мягко, но неумолимо поправил его Хан. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но взгляд, скользнувший по обшарпанным стенам, пустым бутылкам на полу, дрожащим пальцам Феликса, на секунду задержался на той самой, потекшей надписи на зеркале. И в этой секунде мелькнуло нечто неуловимое, похожее на острую, личную боль. Феликс закрыл глаза. Перед ним проплыли образы, знакомые до тошноты: вибрация телефона с незнакомых номеров, лицо матери, искаженное немой мольбой, собственная усталость, въевшаяся в кости как вторая кожа, вечная ломота в суставах, и тот внутренний голос, который заебал уже настолько, что его скрежет стал фоном всего существования. — Около миллиона, — выдохнул он, и это прозвучало как окончательный приговор самому себе. — Я... я даже не считал уже. Просто... чтобы всё это исчезло. Чтобы можно было... начать с чистого листа. Он ждал усмешки, колкости, язвительного замечания — чего угодно, что вернуло бы их в привычные рамки. Но в ответ была лишь гулкая, всепоглощающая тишина. Когда он открыл глаза, Хан уже стоял у окна, спиной к комнате, глядя на расплывающиеся огни ночного города. — Хорошо, — тихо, но четко сказал Хан, не оборачиваясь. — Желание исполнено. — Я же его еще не загадал, — нелепо хихикнул Феликс, с трудом переваливаясь на диван. Смешок вышел горьким и надтреснутым. — Ну да, — так же тихо согласился Хан. Он неоднозначно повел плечом, поставив жирную, неоспоримую точку в этом разговоре. Казалось, воздух в комнате сжался и снова разжался, изменившись навсегда. — Чёрт... Этот Минхо, — голос Хана внезапно стал низким, вязким, словно он говорил сквозь мед. — В своём идеально сидящем костюме. С этими... выверенными, чёткими движениями. Феликс с трудом перевел взгляд на друга, сбитый с толку резкой, почти насильственной сменой темы. Наркотическая пелена мешала мыслить логически. — Ты в курсе, что ведешь себя с ним как последняя падла? — Феликс с трудом выдавил из себя слова, чувствуя, как от напряжения сводит челюсть. — Вообще-то это флирт, — едко парировал Хан, усмехнувшись чему-то своему, сокровенному. Его пальцы медленно, почти чувственно провели по собственному горлу, повторяя воображаемую линию галстука. В его глазах, устремленных в пустоту, плелась странная, токсичная смесь вызова и томления, жажды власти и желания быть сломленным. Он потянулся в карман и достал телефон. Экран дико рябил перед глазами, буквы и иконки расплывались в кислотные, цветные пятна. Собрав всю свою волю и остатки оптической фокусировки в кулак, Хан с трудом нашёл нужный контакт. Хан Приветики, не спишь? В тишине комнаты было слышно лишь, как Феликс едва слышно подпевает в ритм песни, и шорох одеяла, в котором он бесцельно ворочался. Минхо Это кто? Хан Твоя бессонница. Минхо Бля. Такой вечер прекрасный был… Откуда ты взялся? Хан Ну прекрати. Минхо [Изображение: строгий пастор у алтаря, подпись "Молюсь за заблудшие души, опутанные пороком"] Хан медленно провёл языком по контуру верхних зубов, его глаза сузились до щелочек. Искры наслаждения и вызова вспыхнули в глубине зрачков. Хан А я ведь знал, что ты думаешь обо мне перед сном. Молитвы? Милый, это просто сублимация. Хочешь, я научу тебя молиться по-настоящему? Можно на коленях… Хан откинул голову назад, обнажив горло, и тихо, почти беззвучно рассмеялся, живо представляя, как сейчас искажается лицо собеседника. Феликс вдруг почувствовал, как волна тепла и острой, почти болезненной тактильности накрыла его с головой. Ткань пледа под пальцами казалась сотканной из миллионов отдельных колючих звёздочек, а свитер внезапно стал невыносимо грубым, будто натёрший кожу до крови. — Ханни… — жалобно простонал Феликс. Его пальцы судорожно сжимали и разжимали край подушки, пытаясь найти точку опоры в этом уплывающем мире. И Хан, не задумываясь, отложил телефон и придвинулся ближе, понимая, что у того уровень тактильности перескочил границу от терпимого до необходимого. Он молча обнял Феликса за плечи, чувствуя, как тот весь дрожит мелкой дрожью, и тот в ответ оплел его, как спасательный круг, вцепившись в кофту. Спустя некоторое время, когда темы их разговоров уже блуждали вокруг чего-то более абстрактного и неразумного, раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Феликс вздрогнул, а Хан нахмурился, бросив раздражённый взгляд на часы. «Какого чёрта?» — Хан фыркнул, с неохотой выдергивая руку из цепких пальцев Феликса. Тот пробормотал что-то невнятное про холод и бессмысленно потянулся за ним, но рука бессильно упала на ковёр. Он подошёл к двери и выглянул в глазок. На пороге, освещённый тусклым светом коридорной лампы, стоял Хенджин. Его лицо было серьёзным, а в руках он держал два пластиковых контейнера. Хан, ухмыльнувшись, открыл дверь. — Ну надо же, доставка на дом, — проворчал он. — А заказ мы не делали, вот так сюрприз! Хенджин, не реагируя на его тон, шагнул внутрь. Его взгляд, тёплый и тяжёлый, как мягкое одеяло, сразу же нашёл Феликса, ссутулившегося на диване. Феликс инстинктивно попытался выпрямиться, но тело не слушалось, и он лишь глубже вжался в подушку, чувствуя, как под этим взглядом по коже бегут мурашки — одни от стыда, другие от необъяснимого облегчения. — Ты раньше ушёл со смены, — тихо произнёс Хенджин, поднимая контейнеры. — Принёс еды. Воздух в квартире сгустился, став трёхслойным: сладковатый чад от наркотиков, ядовитые насмешки Хана и вот это — простое, пахнущее едой молчание Хёнджина. — Поздний ужин? — Хан притворно умилился, закрывая дверь. — В часа два ночи? Как трогательно! Хенджин поставил контейнеры на стол и наконец повернулся к Джисону. — Просто принёс еду, — с пародийной нежностью не унимался Хан. — Ночью. После тяжёлой смены. Взгляд Хёнджина скользнул по Хану, задержался на его расширенных зрачках, на лёгкой дрожи в кончиках пальцев, и в его глазах промелькнуло нечто острое, почти ревнивое — не к Феликсу, а к тому состоянию, в котором тот сейчас пребывал. Состоянию, в которое Хан его погрузил. Феликс неловко посмотрел на гостя, не решаясь что-то сказать. — Ладно, ладно, не буду мешать вашему… ужину при свечах. Погляди, за тобой ухаживают, — шепот Хана раздался на всю квартиру… Феликс устало закатил глаза, но горький комок в горле начал понемногу рассасываться, сменяясь странным, забытым чувством — будто его, всего разбитого и негодного, кто-то аккуратно подобрал с пола. — Может, тогда поучишься, как надо? — парировал он. — А то от твоих подкатов хочется сбежать в другой регион. Джисон лишь развернулся фыркнув и направился в гостиную, оставляя друга на кухне. Он плюхнулся на диван, натянул на себя нелепо-розовый плед Феликса... Со спины он казался просто уставшим парнем, но пальцы, вцепившиеся в бахрому пледа, были белыми от напряжения. Он слушал тихий голос Хёнджина из кухни, и эта забота резала его по живому — потому что он-то мог предложить Феликсу только побег в никуда. На экране телефона его ждало сообщение. Минхо Я надеюсь, наши пути больше не пересекутся. К тебе я испытываю только чистую ненависть. Хан усмехнулся про себя и быстрым движением напечатал ответ: Хан Можно переночевать? Меня выгнали из дома. Буду тихим как мышка. Он уже готовился к очередной порции яда, но ответ его удивил: Минхо Да неужели? Странно, что этого не сделали раньше. Сделаешь что-то ебанутое — убью. [Адрес.] Адрес горел в его глазах единственной понятной ему целью. Хан медленно выдохнул, и всё его тело на мгновение обмякло, будто с него сняли невидимый, давящий груз. И только потом, сквозь это облегчение, прорвалось острое, хищное торжество. Он сбросил с себя розовый плед и поднялся с дивана. — Ладно, не буду мешать вашему душевному чаепитию, — голос его прозвучал уже от двери, пока он натягивал куртку. Он специально говорил достаточно громко, чтобы услышали на кухне, стараясь, чтобы в голосе звучала привычная насмешка. — У меня есть дела поважнее. И прежде чем кто-то успел что-то ответить, Хан кивнул себе на ту самую надпись на зеркале, подумав, что быть может, она наконец-то оттуда пропадёт. ***

Gesaffelstein — Hate Or Glory

Джисон стоял на пороге, выбивая в дверь настойчивую, без перерыва, барабанную дробь. Когда та наконец открылась, на пороге возник Лино. Его лицо моментально исказилось ужасом: прямо в него, в упор, было направлено дуло пистолета. Оружие держал Хан, чуть склонив голову набок. На его лице застыла безумная, растянутая улыбка, а глаза горели неестественным, стеклянным блеском. От него пахло резкой химической горечью, а под ней угадывался сладковатый, душный шлейф ладана — дурманящий коктейль, бьющий в нос. Лино замер, не в силах пошевелиться. Ужас медленно отступал, уступая место ошеломлённому недоумению. Эта нелепая, пугающая смесь запахов — химикатов и церковного дыма — сбивала с толку сильнее, чем само оружие. — Хан? — наконец выдавил он, не отрывая взгляда от пистолета. — Что ты, мать твою, творишь? — Перехожу в наступление, — Хан томно прищурился, проводя дулом по воздуху в нескольких сантиметрах от груди Лино, словно рисуя невидимую линию. Он сделал шаг вперед, заставляя Лино инстинктивно отступить в прихожую. Холодный металл теперь слегка касался его грудной клетки, прямо над сердцем. — Не бойся, я ведь… пришел в гости, — Хан наклонился ближе, и безумная улыбка стала еще шире, обнажив сжатые зубы. «Три», — тихо, нараспев, произнёс Хан, и его палец начал плавное, неотвратимое движение. Лино не двинулся с места, но всё его тело стало струной, готовой сорваться. Глаза, сузившись до щелочек, сканировали Хана, ища слабину, обман, любое движение мускула. «Два». Левой рукой, не отрывая взгляда от безумных глаз гостя, Лино так же медленно и плавно потянулся в карман. «Один». Пальцы нащупали предохранитель. В гробовой тишине прихожей щелчок прозвучал как выстрел. Сухой, механический щелчок. — Расслабься, — пламя от пистолета-зажигалки осветило его влажные, расширенные зрачки... Ледяная волна страха отхлынула, и на её месте, не дав ему и мысли договорить, тело Лино среагировало само. Рука молнией взметнулась, с силой отводя ствол в сторону, а ладонь второй, решительной и твёрдой, впилась в горло Хана, прижимая его к дверному косяку. Пальцы не сдавливали, а лишь ощутимо фиксировали, давая понять — хозяин здесь он. — Интересный способ сказать «привет», — голос Лино прозвучал тихо, но в нём не осталось и намёка на сталь, только голая, обезжиренная ярость. — Запомни раз и навсегда. Если твоя следующая игрушка будет настоящей — я разберу её на запчасти и засуну тебе в глотку. Понял, псих? Хан не пытался вырваться. Напротив, он расслабил шею в его хватке, и его ухмылка стала ещё острее. Что-то дикое и признательное блеснуло в его стеклянных глазах, а низ живота предательственно сжался от внезапного, острого возбуждения. Опасность была его наркотиком, а прикосновение Лино — самым чистым дистиллятом. — Милый, если бы я хотел тебя убить, ты бы уже истек слюной на этом красивом полу, — он выдохнул, и дыхание его, с примесью химической горечи, обожгло кожу Лино. — А я пришёл… просто в гости. И поверь, твои руки на моём горле начинают меня заводить. Прежде чем Лино успел отреагировать на эту чудовищную фразу, Хан плавно, почти ласково, прикрыл своей ладонью его сжатые пальцы. — Но гость есть гость, — его голос стал вкрадчивым, ядовитым шёпотом. — Или ты обычно душишь всех, кто приносит тебе вечерние сюрпризы? Может, просто... пригласишь меня внутрь? Будет веселее. Лино отшатнулся, будто от прикосновения раскалённого металла. Его пальцы разжались сами собой. — Предсказуемо, — выдохнул он с презрением, которое было обращено и к Хану, и к самому себе.

Chelsea Wolfe — "Feral Love"

Он отступил на шаг, пропуская его внутрь. Хан, пошатнувшись, громче рассмеялся, потер запястье, на котором уже проступали красные следы. Он шёл, чувствуя на своей спине жгучий, ненавидящий взгляд, и этот взгляд был для него лучше любых объятий. В гостиной, ощущая под ногами упругость идеально чистого пола, Джисон с наслаждением сбросил на него куртку, устроившись в глубоком кресле, подобрав под себя ноги. Этот небрежный, почти домашний жест выглядел кощунственно и пугающе в сочетании с пистолетом, который он теперь положил на подлокотник, как безделушку. Пространство, в которое он ворвался, было выдержано в стерильной, почти хирургической эстетике: белоснежные стены, серый ламинат, минималистичная мебель. Единственным нарушением гармонии были неоновые лампы, развешанные по всей комнате и отбрасывавшие синие и розовые блики на потолок. В воздухе витал запах цитрусового очистителя и едва уловимый, дорогой и холодный парфюм. Хан, теперь уже более внимательно, оглядел Минхо. Никакого намёка на деловой костюм: только мягкие штаны серого цвета и простая чёрная безрукавка. Волосы, обычно уложенные безупречно, сейчас были слегка растрёпаны. Но самое интересное — сквозь тонкую ткань майки проступали чёрные, чернильные линии, уходящие за спину. — Ну что, — сказал Хан, невольно затаив дыхание, — я всегда знал, что под этой маской холодности скрывается… гостеприимство. Минхо молча оценил картину: Хан в его идеально чистой гостиной, пистолет на подлокотнике кресла. Уголок его рта дёрнулся. Он провёл ладонью по лицу, смахивая остатки адреналинового онемения, и его пальцы на мгновение задержались на горле, там, где несколько минут назад лежала его рука. — Так что там у тебя по напиткам? Или будем сидеть и смотреть друг на друга? — В моей квартире не пьют, — холодно ответил Минхо, его взгляд скользнул по стеклянным глазам Хана. — Особенно ты. Тебе и так хватит. Хан медленно провел пальцами по стволу пистолета, его улыбка стала растянутой и томной. — О, а ты внимательный сегодня, — он наклонился вперед, его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Может, тогда просто поговорим? О твоих… татуировках, например. Они ведь должны быть с историей. Как и тот шрам на твоей мочке. Давай ты снимешь майку, а я свожу тебя в дорогой ресторан. Минхо не моргнув глазом выдержал его взгляд. В воздухе повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь тихим гулом неоновых ламп. — Ресторан? — наконец произнес Минхо, и в его голосе прозвучала ледяная, режущая насмешка. — Ты? — Он медленно, с вызовом, покачал головой. — Я лучше поужинаю в камере предварительного заключения. Это будет безопаснее. Хан рассмеялся — коротко, резко, без тени веселья. Он откинул голову на спинку кресла, обнажив горло в жесте, полном вызова. На самом деле, и это организовать он был в силе. И Лино знать об этом было не обязательно. — А я ведь старался, — он развел руками, все еще сжимая пистолет. — Предлагаю цивилизованный вечер, а ты... — Его взгляд прилип к татуировкам, видным сквозь ткань. Парень сглотнул, и его горло дернулось. — Ладно. Тогда просто майку. Без ресторана. Честное слово. — Ты действительно думаешь, что пистолет — это подходящий аванс за такое шоу? — Минхо медленно, не поворачиваясь спиной, подошёл к мини-бару. Его взгляд скользнул по куртке, бесформенной куче на полу, и вернулся к Хану. — Куртку ты уже скинул. Остальное — за более вескую валюту, чем игрушка. Хан медленно поднял пистолет-зажигалку, но направил его не на себя и не на Лино, а в пространство между ними. Он щёлкнул, и маленькое пламя осветило его лицо, делая тени глубже, а взгляд — бездонным. — А как насчёт... моего полного внимания? — его голос стал низким, обволакивающим. — Без всякого оружия. Без шума. Просто... я, ты и тишина в этой комнате. Готов поставить всё, что у меня есть, на то, что через час ты сам захочешь мне её показать. Минхо почувствовал, как по его спине пробежал разряд. Это была не угроза. Это было предложение. — Ты играешь в очень странную игру, — сказал Лино, и его собственный голос прозвучал тише, почти шёпотом. — Я не играю, — так же тихо ответил Хан, гася пламя. — Я предлагаю. Одну ночь без масок. Без твоих костюмов и без моих... игрушек. Посмотрим, кто мы на самом деле, когда нечего терять. Воздух в комнате загустел. Минхо почувствовал, как что-то сжимается у него внутри — старый, давно забытый комок страха и азарта. Но на его лице не дрогнул ни один мускул. — «Нечего терять»? — его губы искривились в холодной, почти невидимой усмешке. — Говоришь так, будто знаешь, что я ношу под маской. А если там ничего нет? Станет ли тебе тогда так же интересно, как сейчас, когда ты веришь, что угадал мой секрет? Это был не отказ. Это был встречный ход, проверка на прочность. Он не говорил «да» или «нет» — он спрашивал, насколько искренна одержимость Хана. Хан замер, его глаза вспыхнули с новой силой. Вот она — настоящая игра. — О, я уверен, — его шёпот стал ещё тише, ещё интимнее. — Уверен, что под ней скрывается тот, кто однажды заставил меня забыть, как дышать. И я очень хочу с ним встретиться. Он медленно протянул руку, уже не скрывая намерения коснуться, стереть ту последнюю дистанцию, что вибрировала между ними заряженным током. Именно в этот момент его телефон начал вибрировать. Первый раз. Короткий, настойчивый импульс, режущий тишину, как лезвие. Вибрация была особой — три коротких отрывных сигнала, пауза, и снова. Условный знак. Код, который он научился ненавидеть. Хан замер. Его пальцы, бывшие в сантиметре от кожи Лино, сжались в кулак. Он не отвёл взгляда, не моргнул, лишь тень раздражения скользнула в глубине его зрачков. — Не обращай внимания, — прошипел он, не в силах оторваться от Лино. Телефон зазвонил снова. Настойчиво, без перерыва, как набат. Где-то на задворках сознания, затянутого наркотической пеленой и Лино, завыла сирена тревоги. Его вторая жизнь, уродливая и требовательная, звала его обратно. Звонок вновь был скинут. Пальцы Хана с такой силой впились в пистолет-зажигалку, что пластмасса затрещала. На его лице исчезли все следы игривого соблазнителя, осталось лишь животное, нетерпеливое раздражение. Он пытался удержать хрупкий миг, но реальность ломилась в его иллюзорный мир. — Знаешь, мне кажется... — начал он снова, отчаянно пытаясь вернуть нить, но голос его уже был другим — сдавленным, полным ярости. Новый звонок. Пронзительный, неумолимый. И случилось то, чего Лино не мог предугадать. Насмешливое, томное выражение на лице Хана не просто сменилось злостью. Оно испарилось. Словно кто-то стер его резинкой, оставив чистый, холодный холст. Мышцы лица обмякли на долю секунды, а затем застыли в новой, незнакомой геометрии — маске полного, безразличного сосредоточения. Его глаза, только что тёплые и пристальные, стали плоскими и холодными, как у акулы, почуявшей кровь. — Да блять! — его рык прозвучал оглушительно в гробовой тишине, заставив Лино инстинктивно отпрянуть. Это был не театральный гнев, а подлинная, дикая ярость — но не на звонок, а на то, что его снова выдергивают обратно. Он яростно, почти вслепую, выхватил телефон из кармана и с силой вдавил кнопку принятия вызова, поднеся аппарат к уху. — Что?! — его голос прозвучал низко и хрипло, как скрежет железа. Весь его вид излучал такую концентрацию смертоносной энергии, что воздух в комнате, казалось, застыл. Он слушал, не двигаясь, не мигая. Тень от его длинных ресниц падала на резко заострившиеся скулы, делая его профиль жестоким и незнакомым. — Где? — слово вырвалось тише, почти шёпотом, но от этого стало в разы страшнее. — Повтори адрес. Он встал, и Минхо почувствовал, как срабатывает древний инстинкт — не шевелиться, не привлекать внимания зверя, готовящегося к прыжку. Все его нервы, ещё секунду назад напряжённые от флиртующей игры, теперь кричали об опасности. Это был уже не тот парень с зажигалкой. Это был кто-то другой. Кто-то настоящий. И это «настоящее» было в тысячу раз опаснее и... по-странному притягательнее. — Кажется, наш романтический вечер придется отложить, — его голос прозвучал с прежней насмешливой ноткой, но глаза оставались плоскими и холодными.. — Появилось срочное... мероприятие. «Мероприятие». Слово прозвучало так буднично, так обыденно, что по спине Лино пробежали ледяные мурашки. Он всё ещё стоял, опираясь о стойку бара, и чувствовал, как дрожь от адреналина медленно отступает, оставляя после себя вакуум и гулкую тишину. Он не испугался. Нет. Но он впервые за долгие годы ощутил лезвие по-настоящему острой жизни — и оно было в руках этого безумца. Хан ловко, одним движением, убрал пистолет за пояс и направился к выходу стремительной, крадущейся походкой, полностью игнорируя куртку, брошенную на полу. У самой двери он обернулся. На его лице снова появилась та безумная, знакомая ухмылка, но теперь она выглядела как кричащий контраст с только что виденной пустотой в его глазах. — Но не грусти, — бросил он, и взгляд его на секунду задержался на безрукавке Лино. — Отдашь мне свою майку в следующий раз. Или... может, я просто сам её заберу. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Лино остался стоять в центре гостиной. Гул неоновых ламп внезапно показался ему оглушительным. Он медленно опустился на барный стул, его взгляд упал на стакан с водой — лёд уже почти растаял, делая её мутной. Он провёл рукой по лицу, словно стирая остатки того напряжённого внимания, что витало в воздухе. Комната, ещё минуту назад бывшая ареной их странного танца, снова стала просто стерильным, пустым пространством. Но тишина в ней теперь была иной — тяжёлой, звенящей невысказанными словами и тревожным предчувствием. Где-то там, за дверью, исчезал в ночи человек, принесший в его упорядоченный мир хаос. И самое пугающее было не в самой угрозе, а в том, что часть Лино — та самая, что он годами пытался задавить, — скучала по этому хаосу уже сейчас. *** Рабочий день Чонина всегда начинался с одного и того же ритуала. Он заваривал себе крепкий кофе, щедро подмешивая вишнёвый сироп, выпрашивал на кухне пару свежих сэндвичей и погружался в монотонную, успокаивающую рутину. Он любил свою работу, выполнял её безупречно и, конечно, не гнушался использовать её побочные преимущества — быть в курсе всех событий — когда заблагорассудится. Несмотря на праздничную суету, Чонин всё яснее видел, что Йеджи в последнее время была сама не своя. Её обычно сметающая всё на пути энергия сменилась резкими, отрывистыми движениями, а в глазах, вместо привычных озорных искр, теперь пряталась неотступная, тревожная тень. Сегодня утром она уже в третий раз за час вытирала один и тот же стол, яростно вдавливая тряпку в уже сияющую поверхность дерева. Когда Чанбин вышел из кухни с подносом, громко хлопнув дверью, она вздрогнула так, что едва не опрокинула стоявшую на соседнем стуле вазу с искусственными пауками. — Йеджи, — осторожно окликнул её Чонин, когда она, словно тень, проходила мимо стойки. — Всё в порядке? Ты выглядишь... будто на иголках. Она замерла, сжимая в руке мокрую, отяжелевшую тряпку. Её взгляд метнулся к входной двери, к замочной скважине, будто она ждала, что вот-вот щёлкнет замок, прежде чем вернуться к Чонину. — Да, конечно, — она попыталась улыбнуться, но губы дрогнули, выдав натянутую, неестественную гримасу. — Просто... хлопот много перед вечеринкой. И, наверное, не до конца отошла после той простуды. Чонин не стал давить, но он знал Йеджи достаточно долго, чтобы понимать — дело не в работе и не в остаточной слабости. Что-то её грызло, и грызло по-настоящему. И это «что-то», судя по тому, как её плечи напрягались при каждом скрипе двери, имело вполне материальную форму и могло в любой момент войти в бар. — Йеджи, милая, ты пропустила все мыслимые и немыслимые новости, произошедшие за твоё отсутствие, — заговорщически прошипел парень, когда она потянулась к нему за чаем, пытаясь отвлечь её хоть на минуту. — Меня не было всего неделю, что вообще могло произойти за неделю? — Йеджи скучающе уставилась в запотевшее окно, но уголок её глаза дёрнулся, выдав проблеск любопытства. Чонин, в сотый раз протирая одну и ту же пивную кружку, сделал вид, что весь ушел в это медитативное занятие. Хотя на самом деле его уши, как радары, улавливали каждый шорох в баре. Он заметил, как Йеджи, несмотря на показное безразличие, украдкой скосила взгляд в дальний угол, где Хенджин, не отрываясь от какого-то бланка, одной рукой ловко поправлял воротник на Феликсе. Движение было быстрым, точным, почти профессиональным — но за этим жестом стояла такая концентрация тихой заботы, что Феликс на секунду замер, позволив это сделать, прежде чем отступить на шаг с привычной ему уклончивой улыбкой. — Ну, — парень наклонился так близко, что его шёпот стал горячим и интимным, — например, то, что твой брат, кажется, наконец-то перестал просто пожирать глазами и перешёл к... целенаправленному разминированию. Йеджи резко развернулась к нему, забыв о чае, о тревоге и обо всём на свете. — Что? — её голос прозвучал на октаву выше, чем планировалось. Она тут же понизила тон, почти лёгши на стойку. — Серьёзно? И что Феликс... — А Феликс, — перебил её парень с торжеством в голосе, — продолжает делать вид, что не замечает. Но, например, вчера Хёнджин положил ему в шкафчик не еду, а новую пару шерстяных носков. Серых. И Феликс... Феликс их надел. Сегодня утром Чанбин видел, как он заворачивал в них промокшие ноги со счастливым таким, затравленным видом. Йеджи аж подпрыгнула на стуле, её глаза расширились до предела. — Носки? — Йеджи аж подпрыгнула на стуле, её глаза расширились до предела. — Серые шерстяные... Это же так на него похоже. Не цветы, не конфеты, а что-то настоящее, что действительно согреет. — А вот это уже детали, — с наслаждением протянул Чонин, купаясь в её реакции. — Но суть в том, что твой брат явно прошёл стадию «накормить» и перешёл к стадии «согреть». И, кажется, это сработало. Феликс сегодня утром ходил по подсобке с таким видом, будто в этих носках ему покорился Эверест. Йеджи резко спрыгнула с табурета, её глаза засверкали холодным возмущением. — То есть он вчера мне пол ночи затирал про какие-то поющие ромбы... — Йеджи с силой тряхнула головой, будто пытаясь выбросить из неё это абсурдное воспоминание. — Не спрашивай... — она провела рукой по лицу, оставляя на щеке влажный след. — Так вот почему он пришёл сюда, несмотря на то, что я вроде как уже выздоровела и вышла в свою смену сама! — её голос дрожал от накопленной обиды и праведного гнева. — Собака! Притворялся, что подменяет меня из братской любви, а сам... Она замолчала, сжав кулаки так, что побелели костяшки, и бросила в сторону брата уничтожающий взгляд, пока тот с деланным спокойствием протирал столы. — Всё, — прошипела она, с силой хватая своё полотенце. — Всё, я поняла. Теперь они у меня попляшут. Оба. Чонин, уловивший каждое слово этого тирады, лишь глубже уткнулся в сияющую поверхность кружки, скрывая довольную ухмылку. Вот теперь начинается самое интересное. — А Хан? — будто очнувшись, спросила девушка. Чонин на мгновение задумался, отставив кружку. — Его и не видно давно. Но на днях заходил Минхо. Йеджи насторожилась, её взгляд стал острым и цепким. — Минхо? Самолично? Зачем? — Спрашивал про хэллоуинскую вечеринку, — Чонин пожал плечами, снова принимаясь за работу. — Уточнял, будет ли полный состав. Очень настойчиво, с каменным лицом, так уточнял. — Настойчиво? — Йеджи медленно прищурилась. — И как именно он это спрашивал? — Ну, — Чонин позволил себе лёгкую, почти невидимую улыбку, — спросил: «Все ли постоянные клиенты придут?». А потом, будто невзначай, добавил: «И те, кто давно не появлялся, тоже?». Прямо смотрел на меня, когда это говорил. В упор. Йеджи медленно выдохнула, и в её глазах загорелся знакомый, хищный огонёк азарта. — Значит, так, — прошептала она, и её губы растянулись в предвкушающей улыбке. — Интересуется, вернётся ли наша блудная достопримечательность. Любопытно, почему именно сейчас... Чонин хмыкнул, с грохотом отправляя ложки в раковину. — Не нам гадать. Но если Хан действительно появится на вечеринке... Думаю, это будет самое жаркое шоу за весь вечер. До хэллоуинской вечеринки оставалось всего три дня, и заведение постепенно погружалось в хаотичное преображение, наполняясь духом грядущего безумия. Чонин, стоя за стойкой, с молчаливым удовлетворением окидывал взглядом результаты их общих усилий. Паутина из серебряной мишуры уже опутала стены и балки, мерцая в призрачном свете неоновых ламп. Чан, на время позабыв о своей вечной тревожности, с редким энтузиазмом руководил развешиванием призраков из марли, которые должны были безвольно парить под потолком. На барной стойке теперь горделиво красовалась тыква-горлянка с искусно вырезанной зловещей ухмылкой, изнутри которой струился оранжевый свет гирлянды. Хенджин, пользуясь всеобщей суматохой, вёл свою кампанию с присущей ему целеустремлённостью. Когда Феликс, пытаясь повесить гирлянду в неудобном месте, чуть не уронил тяжёлый моток проводов, Хенджин оказался рядом раньше, чем кто-либо успел сообразить. Он молча подхватил гирлянду, и их пальцы ненадолго встретились на шершавой поверхности проводов. — Держи, — коротко бросил Хван, его голос был ровным, но взгляд — пристальным. Он не отпускал гирлянду, пока не убедился, что Феликс крепко её держит. Феликс кивнул, избегая смотреть ему в глаза. Он чувствовал, как по спине разливается тепло — не от стыда, а от чего-то другого, более сложного. Это раздражало. Раздражала эта навязчивая, ненавязчивая забота, которая впивалась в него точнее любого упрёка. Вместо того чтобы отшатнуться, он лишь сильнее вцепился в гирлянду, как будто это был якорь в внезапно поплывшем мире. Йеджи, вернувшаяся к своим обязанностям, наблюдала за ними с видом следователя, собравшего неопровержимые улики и готовящегося к обвинительной речи. Чонин чувствовал это нутром — эта вечеринка запомнится надолго. И дело было не только в призраках и тыквах. Для Феликса эти приготовления стали отражением его внутреннего состояния — таким же хаотичным и неестественно ярким. Он механически выполнял указания, его пальцы запоминали текстуру мишуры, а нос — сладковатый запах тыквы, но сам он был где-то далеко. Где-то между долгами, которые душили его ровным, давящим грузом, и настойчивым, тёплым присутствием Хёнджина, которое стало единственным островком тишины в этом нарастающем безумии. Он так устал от этого раздвоения, что, когда последний гость покинул заведение, он просто застыл у стойки, глядя в сияющую поверхность кофемашины, не в силах сделать шаг. Тишина в подсобке после закрытия была гулкой и ненатуральной. Феликс, собрав остатки воли, попытался незаметно проскользнуть к своему шкафчику, словно его могло спасти это маленькое, личное пространство, но наткнулся на Йеджи. Она стояла посреди комнаты, скрестив руки, и её взгляд был острее отточенного лезвия. — Ликси, — её голос прозвучал мягко, но в нём не было и тени доброты. — Поговорим. — Йеджи, я смертельно устал, — он сказал это с такой искренней, животной усталостью, что это прозвучало правдивее любых доводов. — Это не может подождать? — Нет. Потому что завтра здесь будет ад, и мне нужно знать, в кого бросать спасательный круг. Садись. Она ткнула пальцем в старый диван, заваленный коробками с украшениями. Феликс, покорно вздохнув, плюхнулся на него, чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости и предчувствия. Йеджи села напротив, на ящик с паутиной, и уставилась на него. — Смотри, — начала она без предисловий, тыча пальцем в его грудь. — Мой брат — идиот. Он не умеет красиво ухаживать, он просто лезет вперёд с этими своими носками и осьминогами, как танк. И, кажется, уже почти проехал твою оборону. Феликс не поднял головы. — Я не просил его ни о чём. — В том-то и дело, что не просил! — Йеджи фыркнула. — Он видит, что тонешь, и вместо красивых слов кидает тебе верёвку. Самую простую, верёвку, за которую можно ухватиться. А ты делаешь вид, что не замечаешь, и продолжаешь булькать. Она наклонилась вперёд, и её голос потерял насмешку, став почти серьёзным. — Я не лезу в ваши дела. Но я вижу его. И вижу тебя. И мне надоело смотреть, как вы оба страдаете по-глупому. Он — потому что не знает, как ещё до тебя достучаться. Ты — потому что боишься протянуть руку. Феликс сжал кулаки, его плечи напряглись. — Ты не понимаешь... У меня там внутри... не место для кого-то. — Место? — Йеджи рассмеялась, но беззлобно. — Ликси, он не просит у тебя ключ от всех комнат. Он стучится в дверь. И, чёрт побери, он единственный, кто стучится в неё не из вежливости, а потому что ему правда нужно внутрь. Дай ему шанс. Хотя бы приоткрой. Она встала и, проходя мимо, хлопнула его по плечу. Дверь в стаф комнату закрылась, оставив Феликса наедине с гудящей тишиной и словами, которые звенели в ушах громче любого внутреннего голоса. Он сидел так несколько минут, пока гул в ушах не сменился навязчивым гулом холодильника за стеной. Хватит быть мучеником. Словно на автомате, он поднялся, накинул куртку и вышел из подсобки, чувствуя, как затылок горит от стыда, гнева и странного, щемящего ожидания. В главном зале, приглушённом и пустом, горел лишь один свет над барной стойкой. Под ним стоял Хенджин, заканчивая какой-то запись в блокноте. Услышав шаги, он поднял голову. Его лицо, обычно спокойное, сейчас выглядело уставшим, но взгляд, как всегда, был тёплым и внимательным. — Всё закрыто, — тихо сказал он, откладывая блокнот. — Подвезу? Феликс остановился в паре метров от него, сжимая в кармане ключи. Воздух между ними снова сгустился, но теперь он был другим — насыщенным невысказанными словами Йеджи. — Нет, — ответил Феликс, и его собственный голос прозвучал хрипло. Он посмотрел куда-то мимо плеча Хенджина, на тёмное окно. — Я... пешком. Мне нужно пройтись. — Хорошо, — просто сказал он. — Тогда хотя бы оденься теплее. На улице ветер. Феликс кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и быстрыми шагами направился к выходу, чувствуя на спине его взгляд. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие, но внутри всё продолжало гореть. Он прошёл полквартала, ускоряя шаг, пытаясь убежать от тяжёлых мыслей и от того образа уставших, но понимающих глаз, что остался позади. Скрип шагов по мокрому асфальту был единственным звуком, пока он не осознал, что скрип — двойной. Феликс замер на месте и резко обернулся.

Black Rebel Motorcycle Club– Done All Wrong

В трёх шагах от него, засунув руки в карманы и подняв воротник от ветра, шёл Хенджин. Он не пытался догнать, не маскировал своего присутствия. Он просто шёл сзади, как тень. — Что ты делаешь? — голос Феликса прозвучал резко, почти грубо, вырвавшись из сдавленной груди. Хенджин остановился, его лицо было скрыто в тени. — Иду, — просто ответил он. Голос его был спокоен. — Я сказал, что хочу пройтись! Один! — Ты хочешь пройтись — иди. — Хенджин не сдвинулся с места. — А я хочу быть уверен, что ты дойдёшь. Это моё дело. Машина никуда не денется. Феликс сжал кулаки, чувствуя, как по телу разливается знакомая смесь ярости и беспомощности. — Зачем? — выдохнул он, и в этом одном слове был весь его страх, вся его боль. — Зачем ты это делаешь? Что тебе от меня нужно? Скажи уже наконец! Хенджин не ответил сразу. Он сделал шаг вперед, выходя из тени под свет уличного фонаря. Ветер трепал его волосы, а на лице не было ни улыбки, ни игры — только усталая, кристальная ясность. — Мне нужно, чтобы ты был в порядке, — его голос был тихим, но каждое слово падало с весом гири. — Вот и всё. — Не вешай лапшу! — Феликс фыркнул, отступая. Его сердце колотилось где-то в горле. — Никому не нужно, чтобы я был в порядке. Людям нужно, чтобы я выглядел в порядке и не создавал проблем! Чтобы платил по счетам и не грузил их своим нытьём! — А я разве просил тебя выглядеть в порядке? — Хенджин снова сделал шаг, сокращая дистанцию. Теперь их разделял лишь метр. — Я приносил тебе носки, Феликс. Носки. Самые обычные носки. Я что, требовал за них твою улыбку? Или благодарность? Я просто хотел, чтобы у тебя были тёплые ноги. Он смотрел на него прямо, и во взгляде его не было ни капли лжи. — Ты спрашиваешь, что мне нужно? — Хенджин медленно покачал головой. — Мне нужно, чтобы ты перестал мёрзнуть. Чтобы ты не забывал поесть. Чтобы ты... — он запнулся, подбирая слова, — чтобы ты просто был. Без всяких условий. И если для этого мне придётся идти за тобой по всему городу — я буду идти. Феликс замер, словно его окатили ледяной водой. Все его доводы, все стены, которые он так тщательно выстраивал, рассыпались в прах перед этой чудовищной простотой. — Почему? — на этот раз его голос прозвучал не как обвинение, а как сломленный шёпот. Он смотрел на Хёнджина, ища в его глазах хоть крупицу неискренности, но находил только ту же самую, необъяснимую твёрдость. — Почему... тебе стало так важно, чтобы я... был? Хенджин вздохнул, и его дыхание превратилось в облачко пара в холодном воздухе. Он отвёл взгляд на мгновение, словно собираясь с мыслями, а потом снова посмотрел на Феликса. — Ты помнишь тот день, когда мы вешали гирлянды? — тихо спросил он. — Ты уронил одну, и она запуталась. Все прошли мимо. А ты стоял и смотрел на неё с таким... отражением всего своего отчаяния. Будто этот клубок проводов был последней каплей. Он сделал паузу, давая словам достичь цели. — Но это началось не тогда. Это началось раньше. Помнишь ту самую вечеринку? Ту самую душевую? Феликс почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Я тогда пришёл туда, чтобы спрятаться от Йеджи и её вопросов, — продолжил Хенджин, и его взгляд стал отстранённым. — А там... там был ты. Сидел на мокром кафеле в темноте, прижав ладонь ко рту, чтобы не закричать. И ты направил на меня душевую лейку, как на смертельного врага. А потом... потом ты просто смотрел на моё лицо, на эту дурацкую стрелку, которую я тогда нарисовал, и в твоих глазах не было страха. Там было любопытство. Настоящее. Сквозь всю эту боль. Он выдохнул, и его пальцы сжали края куртки. — В тот момент я не подумал, что ты «мой тип» или что я должен тебя «спасти». Я просто подумал... «Чёрт. Я знаю, каково это — быть настолько разбитым, что даже чужая душевая кажется спасением. И я знаю, каково это — увидеть в ком-то искру, когда вокруг всё серо». Я не смог пройти мимо тогда. И... я не могу сейчас. Феликс замер, глотая воздух. Он ждал чего угодно — красивых слов, уверений, но не этой оголённой правды, тянущейся корнями из того самого пьяного, отчаянного вечера. — Но это... это же не причина, — пробормотал он, потерянно. — Из-за одного момента… — Это не один момент, Феликс, — Хенджин покачал головой. — Это — тот момент в душе. И тот, с гирляндой. Это то, как ты иногда замираешь у двери бара с полной корзиной грязных стаканов и просто стоишь, уставившись в стену, будто собираешься с силами на целый бой. А через минуту входишь с такой вымученной улыбкой, что аж больно смотреть. Он выдохнул, и его голос дрогнул. — Это то, как ты выходишь на задний двор и, думая, что тебя никто не видит, просто прислоняешься лбом к кирпичной стене. И стоишь так минут пять, абсолютно неподвижный, будто искал в ней хоть каплю прохлады или ответа. А потом развернулся и пошёл делать кофе, будто ничего не было. И каждый раз, когда ты пытаешься шутить, а в глазах у тебя пустота. Каждый раз, когда ты пьёшь этот чёртов «кофе» от Чонина, чтобы просто дожить до конца смены... Хенджин замолчал, дав словам повиснуть в морозном воздухе. — Я не герой. Я не пытаюсь тебя починить. Мне просто... стало важно, чтобы ты не разбился вдребезги. Потому что мир, в котором человеку так тяжело дается каждое утро и каждая улыбка... этот мир несправедлив. И я... я просто хочу это исправить. Хотя бы в масштабах одного человека. Феликс стоял, не в силах пошевелиться. Слова Хёнджина входили в него глубже любого алкоголя, любой химии. Они не лечили — они раздевали, срывали все защитные слои, оставляя лишь сырую, незаживающую правду. — Я... — его голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Он смотрел на этого человека, который видел его таким — не героем, не жертвой, а просто живым, сломленным и всё ещё пытающимся существовать. — Я не знаю, что с этим делать. Он не сказал «спасибо». Не сказал «уйди». Он признал свою беспомощность. И в этом была страшная, оголённая искренность. Хенджин не стал подходить ближе. Он просто стоял, принимая эту капитуляцию без условий. — Ничего не нужно делать, — его голос снова стал тихим и твёрдым, как твёрда земля под их ногами. — Просто иди домой. Выспись. А завтра... просто будь на вечеринке. Всё. Он развернулся и медленно пошёл обратно к бару, к своей машине. На этот раз он не оборачивался. Он дал ему пространство. Ту самую дистанцию, которую Феликс так яростно требовал, но которая теперь внезапно показалась ему бесконечно пустой. Феликс смотрел ему вслед, пока тёмная фигура не растворилась в ночи. Холодный ветер внезапно обжёг его щёки, и он с удивлением понял, что по ним текут слёзы. Не истеричные, не от отчаяния — а тихие, будто что-то внутри него, долгое время находившееся в состоянии мертвящего напряжения, наконец-то смягчилось и позволило себе растаять. Он повернулся и побрёл по тёмным улицам к своему дому. Впервые за долгие месяцы тяжесть в груди была не каменной глыбой, а чем-то иным — сложным, болезненным, но живым. *** Стерильная белизна его ванной комнаты была нарушена. По краю раковины лежали пустые тюбики от стойкой белой краски. Минхо стоял перед зеркалом, и незнакомец смотрел на него в ответ. Белые волосы. Не для красоты. Скорее, как сигнал. Сигнал самому себе, что игра в примерного гражданина закончена. Он провёл пальцами по прядям, чувствуя непривычную лёгкость. Пальцы сами потянулись к мочке уха, нащупывая крошечный, почти невидимый шрам. Напоминание. О том, что под слоем дорогого парфюма и безупречных манер скрывается кто-то с совсем другими навыками. Ему не нужно было пересматривать старые фото. Память о той ночи — о криках, звоне стекла и чувстве полной потери контроля — была вшита в него глубже любого пирсинга. Одна ошибка, одно неверное движение в давке — и жизнь того, кто был ему ближе брата, повисла на волоске. Он не был виноват. Но он был там. И этого оказалось достаточно, чтобы сломать его и закопать того парня под тоннами чувства долга и необходимости «исправиться». Он стал Минхо. Управляющим, предсказуемым, удобным. А потом появился Хан. Со своим безумием, пистолетом-зажигалкой и нутром гончей, учуявшей под толщей льда пульсирующую жизнь. Минхо снова посмотрел на своё отражение. Белые волосы, чёрная футболка с вырезом, открывающим ключицы и начало татуировки. Не костюм, но и не версия себя двадцатилетней давности. Нечто среднее. Удобное. Функциональное. Завтра будет вечеринка. И он появится там в этом новом-старом облике. Не для того, чтобы шокировать. А для того, чтобы перестать тратить силы на подавление того, что всё равно вырывается наружу. Хан это уже учуял. Теперь Минхо просто переставал это скрывать. Он погасил свет в спальне. В темноте белизна волос слабо светилась. Не как знамя, а как предупреждение. Самому себе. И тому, кто вызвался быть катализатором этого превращения.