За гаражами

      Да чего там рассказывать. Ну, выдрал и выдрал.       Анька, кстати, ни в чем не виновата, она же маленькая, ей любопытно просто было. Я понимаю. Я на неё и не думал сердиться. Я вообще-то её люблю, она хоть и бесит иногда очень сильно, но все равно она моя сестра. Она хорошая. Они мелкие иногда такие противные бывают — ужас, а моя ничего.       На отца другое дело. Я на него сердился очень. Ненавидел его. Я тогда ужас как обиделся. Хоть я ему ничего и не сказал. Да и чего говорить-то.       В общем, мы с Дюшей случайно ту штуку нашли. Радиатор. От какой-то она промышленной установки была. Теплообменник или типа того. Мужики объясняли, да нам это без надобности — денег за нее заплатили, и хорошо. Это Дюша предложил, давай, говорит, её в металлолом сдадим — его дядя тоже все подряд в скупку таскает, кабели там, крышки от люков. Сам бы я не пошел, неловко было. Ну, стеснялся я, короче. А с Дюшей вдвоем снесли. Она тяжелая оказалась, ужас. Хреновина эта.       Как мы с Дюшей получили первые деньги, так и стали таскать металлолом. Я даже начал понемногу разбираться: где медь, а где латунь, где алюминий, а где нержавейка.       Бегали мы после школы и по выходным, смотрели городские помойки — но там мало что было, люди если и выбрасывали, то в основном черный металл — он тяжёлый, а платят за него мало. На городской свалке было уже поинтересней, но тоже — так себе, к тому же там свои любители собирать — бомжи и алконавты. Лучше всего было рыться возле бывшего оборонного НИИ, мы там много чего находили. Один раз принесли в скупку круглую железную фигню, похожую на термос, еле доперли, тяжёлая оказалась как гиря, нам за нее сразу полторы тыщи дали. Мужики тогда переглядывались, и нам сказали, чтобы больше такого не трогали, а то мало ли. А чего «мало ли» — полтора косаря! Мы после того случая эти задворки НИИ чуть не носом рыли: нашли ещё какие-то трубки, банки — то ли кигли, то ли тигли, не помню. Много чего, в общем. В скупке нас, конечно, обманывали, меньше денег давали, чем всё это добро стоит, но нам куда деваться. Мы и так были довольны — мы с Дюшей столько бабла никогда не видели! На первые деньги накупили лимонада, жевачек, сникерсов, чипсов — объелись, аж противно было. Короче, бизнес процветал, и тут Дюшина мамка прознала, что мы по помойкам шляемся, дрянь всякую собираем, ещё и вместо школы иногда. Кто-то ей, наверное, донес. В тот НИИ вообще-то нельзя было ходить. Там даже забор был вокруг, но его дачники разобрали.       Дюше тогда влетело. У него хоть отца и нет, зато мамка как за отца: чуть что за ремень. Правда, он говорит, что она так — орет громко, ремнем машет, но догнать не может, а даже если и догонит, пару раз хлестнет и успокоится. Типа, ему и не больно. А мамка потом ещё сама ластится. Он, тогда из дома быстро улизнул, мы пошли болтаться.       Дюша вообще-то хороший друг. Его хоть мама дома и заперла, а он все равно убежал, чтобы со мной гулять. Хотя и деньги ему тоже нужны, конечно. У него хоть мамка ларек держит, а всё равно денег так-то не очень много.       Меня отец до того случая ни разу ремнем не бил. Обещал только, то за двойки, то ещё за что. Брови сдвинет, нахмурится и такой: «Артём! Ремня захотел?», но я точно знал, если хмурится и ругает, то бить не будет. Он вообще-то нормальный. Был. Ну, то есть, он и теперь тоже нормальный. Типа, все ошибаются.       Как посмотришь, такие бывают отцы или отчимы! Вон у Женьки Соловейчика — и мать, и отец пьют, не просыхают. Чем ему от них по пьяни только не доставалось: и ремнем, и шнуром, и палкой от карниза. Один раз даже камнями в него кидали. А как проспятся, так сразу «сыночек, сыночек», особенно мать. Батя-то животное давно.       Или Колька из параллельного. Его с младшей школы отец ремнем не то, что за двойки, а за тройки бьёт. И семья вроде приличная. Животные.       Не все, конечно, такие. Но я не о том. Я про нашего с Анькой отца. Я же понимаю, ему тяжело. Он один, а нас двое. Хоть мы и не виноваты, что мамы нет. И он, конечно, не виноват. Да, блин, не умею я рассказывать!       Короче. Мать Дюшу выдрала, запретила ему лом собирать, только он бывалый, всё равно он её не боится. Ну, и мы продолжили. То смеситель старый латунный подвернётся, то алюминий, то ещё что. К НИИ нам и самим страшно стало ходить, раз уж взрослые переглядываются, но там зато уловы были хорошие. Особенно, если в затопленных подвалах поискать. Ну, мы и искали. Дюшу мамка надолго теперь не отпускала, мы так — на пару часов. Доходы, конечно, уменьшились. Но это ничего.       Я тогда решил, что буду копить. Анька «Барби» хотела. У неё была, конечно, но девчонкам же ещё хочется. Чтобы с домиком там, или с другими нарядами, или с собачкой — я такие наборы видел, закачаешься: там и кухня с мебелью, и целый игрушечный шкафчик одежды, и машина, и всякие другие наборы. Я бы ей подарил. Отцу я тоже думал что-нибудь купить. Накопить побольше. Может, часы или ещё что. Я в большом магазине часы видел классные, с железным браслетом, и стрелки там, и цифровой дисплей — крутые, в общем. Отцу бы пошли.       Конечно, такие подарки, они были, ну, типа, неактуальны. Мы жили так, что хватало только на одежду и еду, и на одежду тоже не всегда. И на те мои деньги, наверное, можно было купить что-то более нужное. Но, когда долго так живёшь, что хватает только на еду и одежду, особенно хочется чего-то другого! Я по себе знаю. А Анька же маленькая. Ей особенно хочется.       Ну, в общем, мы с Дюшей в тот день тоже за НИИ двинули. Болтались, болтались — ничего. Я уже решил, что мы всё выбрали, всё что было. Ничего ценного не осталось. И вдруг Дюша орет: «Самовар! Самовар!», я побежал посмотреть, и правда, как будто самовар. Нержавейка — это я сразу определил, лучше бы цветной металл, конечно, но ничего, зато штука тяжёлая. Мы вдвоем с трудом вытащили. Положили её на фанерку и поволокли в скупку. Там мужики развеселились: «О, — говорят, — самогонный аппарат», обрадовались. Дали нам по пятьдесят рублей. Неплохо. Ну, мы побежали домой. Пятница была, завтра выходные, красота!       Ну, а дома...       Я ничего тогда заранее не почувствовал. Вот, говорят, можно почувствовать что-то такое. Типа, неприятности. Предчувствовать, во! В книжках пишут и в кино иногда герой «предчувствовал беду», типа. Так ничего я не предчувствовал. Я голодный был. Домой прибежал, так пахнет вкусно жареной курицей! Я ужас как жареную курицу люблю. Я вообще мясо любое люблю. Но курицу особенно. Ну и вот. А отец такой: «Артем, зайди, надо поговорить», или типа того. Ну, тут уже я запредчувствовал, это понятно. Я в спальню захожу, а он коробку мою вытряхнул и деньги, которые я откладывал, держит. «Откуда» — спрашивает. А я стою и ничего сказать не могу. Так это было... неожиданно, типа, и... Не знаю, в общем, как сказать. Там ничего такого в коробке моей и не было, просто ерунда всякая, ну подумаешь. Но это был секрет. Не обязательно же было так. Я стою. Он всё «откуда, откуда», а я молчу. Не помню такого, чтобы я плакал. Это вряд ли. Чё я девчонка.       А у отца взгляд такой, как будто я виноват. А мне не сказать ему про металлолом, а то он разозлится, как Дюшина мама. А он говорит: «Ты украл». Я молчу.       Так бывает, я заметил, что иногда случается какая-то неприятность, и вдруг прямо всё сразу ломается и всё кругом становится плохо. И ты стоишь, смотришь, как то, что было плохо, становится ещё хуже. И хоть плачь. Как будто стена на тебя падает. И не убежать. Не мастер я объяснять, конечно.       И отец такой:       — Это ты у нас украл? Из заначки, типа?       А я такой:       — Нет.       Ну и всё. Чего тут скажешь. У него лицо такое, будто я преступник: он и сердится, и разочарован, и черт знает, что ещё. Ничего я тогда не боялся, что накажет. Я и не думал про это. Тем более, что ремнем. Просто молчу, ничего сказать не получается. Так... от несправедливости.       Это Дюша мне потом объяснил, что я, типа, не захотел оправдываться от незаслуженных обвинений. Но, мне кажется, проще все было: просто мне стало обидно. И что коробку мою вытряхнули, и что про деньги отец сразу решил, что я украл. Если бы я тогда знал, что меня и правда ремнем... я бы оправдывался. А может и нет. Не знаю.       Отец вообще не злой. И даже не особо строгий. Он вообще-то умный, хоть и работает слесарем, он институт закончил, инженером работал. Он всякие штуки паять умеет, телевизор запросто может починить! Математику хорошо знает. Но в тот раз, что-то не показалось, что он очень уж умный. Стал бы я из семейных денег воровать? Отец потом говорил, что просто очень устал тогда, и вообще, это у него «больная тема». Может и так. Только больно было мне.       Анька тоже тогда была. Куда ей ещё деваться. Это я, кстати, придумал её «Мышонком» звать. У неё просто верхняя губа такая, немножко вытянутая, что ли. И, когда она улыбается, зубы кажутся большими. Но она не уродина какая-то, нет. Она симпатичная даже. Для мелкой.       Я стою и думаю, ну чего ты так, пап? А у самого лицо как будто тяжёлое. И не сказать ничего. А он смотрит и говорит: «Ну, пойдем, поговорим», как будто мы здесь поговорить не могли. Вообще-то один раз уже такое было, когда я три двойки в один день принес. Отец тогда тоже: «Пойдем, поговорим», а сам говорит: «Снимай штаны» и ремень достал. Но ничего тогда не было. Он только постоял с ремнем в руке, похмурился и всё. Я тогда маленький был, заплакал. Очень мне не хотелось, чтобы он меня бил. Но он и не бил. И вот он опять говорит: «Пойдем, поговорим». И мышонку: «Ты подожди здесь, у нас серьезный разговор».       Тут я и понял, что всё будет плохо. Тут и появилось предчувствие.