За гаражами

      Вот как бывает интересно, что комната, которую хорошо знаешь, вдруг становится как чужая. И человек, которого хорошо знаешь, тоже становится как будто чужой.       Я сидел на диване в нашей гостиной. Она вообще-то не гостиная, а отцова спальня, просто мы с мышонком там пасемся все время. Там телек и диван. И вообще — места побольше. В спальне нашей особенно не разбежишься. Так вот. Я сидел на диване, и все вокруг было словно чужое. И комната, как будто стала больше, и все вещи в ней. Или это я стал меньше. А отец стоит, смотрит и говорит, что я деньги украл. И сам как будто другой человек. А я только и могу сказать: «я не крал» и больше ничего. Может, и правда, я тогда уже заплакал, не помню. Мне было страшно. Так он меня обвинял и так грозно говорил, что я прямо онемел.       Наверное, я до последнего не верил, что он будет меня пороть. Даже когда он ремень снял. Я еще подумал, что отец всегда матерчатый пояс носил, такой плетеный из тонких полосок, как резинка, но он очень широкий и в джинсы не пролезал, а с джинсами отец надевал кожаный, черный. Тем, матерчатым, было бы и не больно, наверное. А вот кожаным...       Отец стоял, всё говорил, говорил, а я только слезы глотал. Вот есть поговорка «молчание — знак согласия», может, и отец так же решил. Он сказал: «Слова кончились» и ремнем так показал на диван. Вроде как «ложись». Ну, я лег. Я в спортивках был, спустил их немного. Отец сказал: «Трусы тоже».       Не было мне стыдно. Ну, может, немножко. Мне было страшно и обидно. Я очень удивился, когда отец все-таки ударил. Было очень неожиданно. Такой звонкий хлопок и сразу дыхание перехватило. И потом сразу опять хлопок. И опять. Помню, что я зажмурился и открыл рот, и стал дышать через рот. Ужасно больно было, сразу, с первого же удара. Говорят, что это как кипятком плеснули — ерунда. Кипяток я на себя однажды пролил, кипятком по-другому, совсем. А тут боль другая. Кого не драли, так тому и не объяснишь.       Не знаю, сколько раз отец меня ударил. Мне было все равно. Все говорят, что можно терпеть. Можно, наверное. Я и терпел, сколько мог. Только потом заплакал.       Помню, когда мышонок вбежала и вцепилась в отца, я уже не мог больше терпеть. Вовремя она это сделала. Всё-таки мы с ней как будто немножко чувствуем друг друга. Не то, чтобы там телепатия, или еще чего, просто лучше понимаем.       Она была прям как тигрица. Даже рычала! Отец, кажется, опешил. Не знаю, сколько бы я выдержал, если бы Анька меня не спасла. Может, отец забил бы меня тогда до крови. Чёрт его знает, раз у него больная тема. Я вообще-то на него до сих пор немножко злюсь. Вроде бы и простил, а как вспомню... Ну, да ладно.       В общем, тут из меня слова и хлынули, и я всё рассказал. Про металлолом, про Дюшу. Что на подарки откладывал. Разревелся я, как девчонка. Противно вспоминать. Я не от боли плакал, хотя болело здорово, а от, не знаю, обиды, что ли.       Анька отца тянула куда-то, он ей говорит: «Подожди», а я штаны натягиваю — тоже, скажу вам, так себе удовольствие. Это как ссадина — во! Если коленку разбить, то очень похоже. Только на заднице. Ну, они ушли.       Я лежу и не знаю, что делать. Может, он еще меня бить будет, может, этого мало. Зад болит ужасно. То ли вставать и в спальню нашу идти, то ли что вообще. Даже есть расхотелось. Я поплакал немножко, ужасно жалко себя было. Я попробовал встать — зад как потянуло! И хуже всего, что ужасно стыдно, как будто это я теперь виноват. Отец вернулся. Я в стенку уткнулся и лежу. Сам реву, только тихо. Он говорит что-то вроде:       —Чё ты сразу-то не сказал?       Я молчу. Как ему объяснишь. Что побоялся? Постеснялся? Что думал, хуже будет? Я же не думал, что он так! Он говорит:       — Пойдешь кушать? — или типа того.       Я молчу. Нифига он не извинялся. Ерунду какую-то говорил: «Что ты молчал», «Надо было сказать», «Сам виноват». Вот на «Сам виноват» я и встал. Как был зареванный, с мокрой мордой, только, что сопли не размазал, пошел в ванную. Я вообще-то мыться не очень люблю. Не то, что я грязнуля, просто времени жалко. Один раз в неделю ведь вполне достаточно, все пацаны говорят. Отец, конечно, заставляет чаще мыться. Но в тот раз я сам в душ полез. Под горячей водой зад как кувалдой ударило, я там в ванне чуть не выругался. Зато холодной нормально. Я там посидел на корточках немножко, подумал. Так бы и жил в ванной, чтобы никто меня не видел. И в школу не надо. Зубы я не стал чистить, чтобы отцу отомстить.       Я думал, ну, чего теперь делать? Если он вот так! Ремнем! Такая ситуация — хуже не бывает. Если вас ремнем не били никогда, то не советую. Не потому что больно, хотя это тоже, а потому что непонятно, как дальше жить. Так мне тогда казалось. Как с отцом теперь жить? Я на него смотреть не могу! Даже слушать его не хочу! Я вылез и побежал в спальню. Забрался в постель. Никогда я так рано спать не ложился, даже мышонок еще не ложилась. Ну, что было делать, не с ними же сидеть. Я думал, если в постель лягу — отстанут. А они и отстали! Никто ко мне не пришел!       Я тогда много о чем думал. Мне, конечно, от отца и раньше доставалось, но не так и не ремнем. Подзатыльники давал, но в основном я сам виноват был. Не то, чтобы это было правильно, но вроде как заслуженно. И в первом классе отшлепал. Я тогда с Мишкой Шиловым убежал к его бабушке есть пирожки. А отец меня оказывается ждал. И искал. Ну, и влетело. Отшлепал. Хотя бы понятно за что. В общем, не то, что я прям неженка какая-то. Но в тот раз после ремня хотелось умереть. Первый раз захотелось. Вот бы тогда отец поплакал! Вот бы тогда пожалел! Долго бы на свой ремень смотреть не мог! Тогда бы он всё понял. Вот такие мысли были у меня. Спать мне совсем не хотелось, а вертеться было больно.       Вообще, дам вам совет. Если вас ремнем по заднице выдрали, не ложитесь спать на живот — так только хуже. Одеяло об задницу трется, и от этого больней. Ложитесь на бок. Лучше сразу носом к стенке.       Всё-таки мне есть хотелось. И обидно было, что они меня одного оставили! Я маму вспомнил. Поплакал немножко.       Я тогда и решил, что сбегу. Очень четко всё продумал, до мелочей. Составил план. Я решил, что сначала побегу на пристань, там дождусь утра и на первом же катере уплыву в большой город. Если меня не пустят, то пойду берегом до другой пристани и попробую там. Поездом, вообще-то, было бы проще, но мне не нравятся поезда. Ну вот. Я решил, что сяду на катер. Только сначала забегу к Дюше, попрощаться и денег немного занять — мне в городе на первое время. А потом, когда я на работу устроюсь, я ему все верну. Я устроюсь, наверное, на катер, который по реке ходит. Это удобно. Буду иногда проплывать мимо нашего городка и, может быть, бросать на отца ненавидящие взгляды. Он будет к пристани подходить, чтобы просить меня вернуться домой. Я, конечно, не вернусь. Буду только спрашивать так ехидно: «Ну, и как вам без меня живется? Хорошо?». Он, конечно, будет говорить, что плохо, что он ужасно скучает и всякое такое. А я буду говорить... Я не придумал что, потом бы придумал. Но что-нибудь обидное. И Аньку можно было бы видеть. И Дюшу тоже. Школу я бы, конечно, бросил. У нас за гаражами есть дядька один, он машины чинит, его все уважают. Все говорят, у дяди Кости руки золотые! А он в школе только четыре года отучился! Я и то уже больше — я уже в пятом. И так уже более, чем достаточно!       Я стал думать о сестре. Что я буду по ней скучать. Мы, вообще-то, не то чтобы большие друзья, она иногда очень раздражает, всегда за мной бегает, суется, куда не просят. Но все равно, я её люблю. Но я решил, что с собой её не возьму. Вот когда устроюсь на катер, и жить буду отдельно, в большом городе, тогда возьму её к себе.       В общем, когда мышонок спать пришла, и отец тоже пришел, я уже все решил и продумал.       Отец немного со мной посидел. Как будто я маленький. Совесть его, видимо, мучала. Не помню, что он говорил, я специально не слушал. Я его так ненавидел — ужас. Он что-то говорит, а специально про себя «бубубу, бубубу», чтобы не слушать. Но прощения он не просил, я бы всё же услышал. Он ушел, я полежал еще немного, прислушивался, когда он ляжет. Он там возился за стенкой, потом диван заскрипел. Как же я его ненавидел, никогда в жизни не думал, что так ненавидеть можно! Наконец он улегся.       Мышонок тоже вертелась в своей постели, мне слышно было. Всё вздыхала там. Я решил, что можно уже убегать. Как же больно было на заднице сидеть! Я встал. Анька тут же вскочила.       —Ты куда, — говорит.       Я говорю:       — Я ухожу.       Соврал ей. Сказал, что ненадолго, а то она разревелась. Вообще-то мне тоже очень горько стало. Ужасно не хотелось уходить. Я даже думал, может остаться, завтра выходные. Можно было бы пока выходные из дома не убегать, а потом убежать в понедельник вместо школы. Вообще-то хорошая была идея, но я, если что-то решу, то потом никак не передумать. Я решил, что из дома сейчас убегу, чего уж откладывать. Хотя ужасно не хотелось. На улице дождь, наверняка.       Я Аньку уговорил кое-как, она вроде успокоилась. Я оделся. Я знал, что люди, когда из дома уходят, обычно берут с собой что-то. Одежду там или еще что. Но мне не хотелось. Чего лишнее таскать, одежда-то на мне и так есть. Я только куртку теплую из кладовки взял. Ну и всё.       У нас замок на двери ужасно громко щелкает. Но я знаю, как его так придержать, что не слышно. В прихожей было тихо. У отца тоже. Он бывает ляжет, а не спит — читает. Но в этот раз спал. Вот так, совесть его не мучала! Я обулся. Подумал, что еще взять, может шапку. Я вообще-то шапку терпеть не могу носить — голова под ней чешется. Я не стал брать. Дверь открыл наощупь, замок придержал. В подъезде было тихо и тепло, воняло мочой. Мне вдруг ужасно обратно домой захотелось, но дверь уже тихонько щелкнула и заперлась. Я пошел.       Я вообще-то никогда раньше ночью не гулял. Было страшно. Я даже про задницу забыл, но она сама напомнила. До пристани было километра три. Я обернулся на наше окно, а там Анька к стеклу жмется. Я подумал, что надо поскорее устраивать самостоятельную жизнь, может быть, она со мной жить захочет. И я побежал.