За гаражами

      Папа сказал, что «бедные» это от слова «беда», а у нас беды нет, только неприятности. Я решил, что он, в общем-то, прав.       Честно говоря, мне уже надоело на него сердится. Я всю субботу провел дома, как наказанный, и целый день думал, как мне теперь себя вести: ненавидеть отца или простить. Папа ко мне не лез ни с разговорами, ни с уроками. Это было странно, обычно, если я сидел в выходные дома, он начинал про уроки говорить. Поэтому я обычно и не сидел.       Не помню уже, как прошла та суббота, но, кажется, очень скучно. Хуже нет пропустить субботу, ведь и так выходных всего два, а воскресенье оно такое — уже и не совсем выходной, ведь завтра в школу. А пятница совсем не выходной. Вот и получается, что суббота — самый лучший день на неделе. А если суббота прошла мимо, считай и выходных совсем не было. Так тогда и получилось. В общем, и без того настроение было поганым из-за того что с отцом поссорились, так ещё и всю субботу дома просидел. Короче, хорошо, что ни отец, ни Анька меня не трогали, а то я бы вообще… взорвался бы, наверное.       Мне, вообще-то «Кролик Роджер» раньше совсем не нравился. А теперь наоборот нравится, потому что там вроде смешно, смешно, а потом фигак — и не смешно, а грустно. А потом опять, раз — и смешно. Странно, в общем. И ещё герои совсем как во взрослых фильмах, только они не всегда ведут себя по-взрослому. Мне теперь такое нравится. Не знаю, как объяснить. Отец говорит: «ты растешь, и вкусы меняются». Но у меня не на все поменялись вкусы. Только на некоторые фильмы. А еда мне вся нравится, которую я раньше любил.       Ни о том я рассказываю. Надо же про то, как мы с отцом помирились. Ну так вот. Он днём ушел по делам, на самом деле к Сергею Евгеньевичу по поводу машины, отец присматривал у него Форд Эскорт старый. Отец очень хотел машину купить.       Ну вот, он ушел, только сперва меня в коридоре поймал, обнимает и такой спрашивает: «Ты не уйдешь, не убежишь?», а говорю, да не убегу я! Мне вообще-то не всегда нравится, когда он меня обнимает. Когда кто-то это видит, так не нравится совсем — что за телячьи нежности, а когда никого, так нравится. Ну, он ушел. Мы с Анькой сидим, смотрим «Кролика». Ей, кстати это кино всегда нравилось, видимо, у неё вкусы сразу взрослые были. Она только в некоторых местах отворачивалась, там где про «сироп». Ну, короче, мы смотрим. А она такая: «отец из твоей коробки только сигареты забрал, а больше мы ничего не трогали». И ластится. Типа «прости» и всякое такое. Я уже вам говорил, я на неё и не сердился, она же маленькая, и не со зла. Она бывает противно так канючит «Простиии?», а по лицу видно, что нифига она не чувствует себя виноватой, ну, знаете, как дети мелкие это умеют. А в этот раз так серьезно прощения попросила, видимо, напугалась и осознала.       Я думаю, всё равно уже все секреты видела. Раз ей так интересно, так чего, пускай смотрит. Я говорю: «Принеси, мышонок, мою коробку». Она побежала, принесла. Смотрит. А у самой глаза такие, вроде и испуганные, и любопытные. Я прямо обожаю её иногда.       Я много ей чего тогда подарил. Она такая счастливая была, ужас! И польскую монетку, и кроличью лапку, — она мне, конечно, и самому нравилась, но Анька была так рада, чуть не прыгала от восторга, и я подумал, это круче, чем кроличья лапка. Первый раз мне, вообще-то, было не жалко ей что-то своё дарить. Странно было. Как будто и я тоже стал немножко другой после того вечера.

***

      В воскресенье я уже категорически не хотел дома сидеть! И погода была хорошая, и насиделся уже, и вообще. Я ещё боялся, что отец посадит меня за уроки — настроение у него было уже не такое виноватое, и он мог решить, что пора мной заняться. Меня это не устраивало.       Мышонок тоже дома насиделась, прям видно было, как она на улицу рвется. И тут отец говорит: «Я уйду, но скоро вернусь, никуда не уходите».       Я в те дни столько всего передумал, что половину уже и забыл. Но одно помню чётко: мне вспомнилась наша игра в «Необитаемый остров». Два года назад мы втроём ездили в дом отдыха, в Сосново. Мне там не понравилось. Вроде бы отцу дали бесплатные путевки или типа того. Там было ужасно скучно. Мы жили в маленьким домике, таком же как многие другие. В домике было холодно, мы все спали в одной комнате, рядом с обогревателем, чтобы не мерзнуть. В соседних домиках никого не было. Детей никаких тоже не было, даже мяч не с кем погонять. Мы целым днями гуляли по лесу, собирали ягоды (ненавижу собирать ягоды) и грибы. По вечерам играли в шашки, в «уголки» и в карты. Других развлечений там не было. Даже телека не было! Скукотища. Зачем мы туда поехали, я не знаю. Вот отец и придумал, что это такая игра, как будто мы на необитаемом острове, должны искать себе еду, выживать и всякое такое.       Дурацкая игра, если подумать. Ясно же, что отец её придумал, чтобы нас развлечь, а то мы бы там завыли. Вообще-то это не совсем была игра, мы специально в неё не играли, там и правда было как на необитаемом острове — мы просто делали вид, что так и должно быть. Но мне эта игра понравилась! Моя работа была искать грибы и следить за Анькой, она была совсем мелкая. Первый раз мне отец что-то поручил, прямо как взрослому. Я тогда грибов этих нашел, ужас сколько. Мы их насушили целый мешок! И Анька не потерялась, что, конечно, тоже важно.       Отец вообще-то мастер такие игры выдумывать, когда всем надо делать вид, что всё нормально. Хоть он и говорит, что мы не бедные... Ладно, я не об этом.       Ну, так вот. Мне всегда казалось, что та игра как будто и не совсем закончилась. Что мы как будто так и живём на необитаемом острове. Может, это потому, что мы всегда втроём. Мамы у нас нет, родственников тоже нет. И мы должны, вроде как, друг о друге заботиться и всякое такое.       Вот я и размышлял, что если продолжать на отца сердиться, то вроде бы надо тогда сбежать. А сбегать мне не очень-то хотелось: хоть и весна, а все равно на улице холодно и сыро, и непонятно куда бежать, и вообще — перспективы туманны. Так отец говорит, мне это выражение нравится, потому что оно про туман. Задница у меня уже почти прошла. Ну, так — побаливало, но терпимо. Дома было тепло и уютно. Очень мне не понравилась та ночь за гаражами. И потом: если я удеру, то моих на необитаемом острове вроде как останется двое.       Я ещё немножко поразмышлял, так уж ли я им был нужен. Анька уже взрослая, следить за ней не надо. Отцу без меня будет только лучше, он же сам сказал, что тяжело сводить концы с концами, а если я уйду, так ему будет полегче. С другой стороны, Анька газ не умеет разжигать. И гулять её одну отпускать страшновато, мало ли что. И вообще. Я грибы здорово умею собирать! Так что, может быть, я им все-таки нужен?       Сказать по правде, мне уже ужас как хотелось с отцом помириться. Он ведь уже и прощения попросил, и я даже жалел, что не сразу его простил. Мне как будто что-то мешало.       Мы сидели с мышонком на диване, я размышлял о будущем. Если сбегать, то куда все-таки устраиваться: в автомойку или на катер, и тут вернулся отец. Он сел на диван рядом и вдруг меня как схватит! И давай обнимать! Я, понятно, вырываюсь — зачем при Аньке-то, а отец говорит:       — Я, Артем, живой человек. И совершаю ошибки. Хватит тебе на меня злиться! Я тебя люблю до чёртиков! — а сам держит.       А я молчу, чувствую, как слезы опять подступают. Думаю, да не сержусь я уже! А отец тогда говорит:       — Мышонок, не на тебя ли щекотун напал? Давай, Тёмку защекочем, а то чего он грустный!       А я уже и не грустный. Только не нравится мне, когда меня отец держит. Есть у нас такая игра — щекотун. Это когда один держит, а другой щекочет. Когда отец схватит, нипочем не вывернешься, он сильный — ужас! Ну, они и навалились вдвоем, и давай меня щекотать! А я думаю, ну, черти, никуда я теперь не уйду! А мышонок знает, где меня щекотать, чтобы я совсем взвыл! Я чуть не выругался.       И тут отец Аньке говорит:       — Принеси пакет из прихожей.       Она ушла, а он мне говорит:       — Я перед тобой здорово виноват. И за ремень, и за то, что не поверил. Я тебе обещаю, что такое больше не повторится! Только и ты пообещай мне две вещи: что никогда больше за НИИ этим поганым ничего собирать не будешь. И еще, что всегда сразу мне все будешь рассказывать, а не молчать, как партизан на допросе. Обещаешь?       Я молчу. Он говорит:       — Ну, тогда я тебя больше не отпущу!       Анька там возится в прихожей, все пакет найти не может. А отец меня обнимает и такой:       — Тём, и не сбегай ты больше никуда! Мы же без тебя пропадем! Обещаешь?       Я говорю: «Это уже три обещания, а не два». А папа такой:       — Всё равно пообещай, а то не отпущу! — и держит.       Мне смешно стало. Я говорю: «Обещаю». Тут Анька наконец пакет на вешалке за куртками нашла и несет. Папа достает коробку, а там телефон. Нокия 3310. Самый настоящий. Для меня.       Как вам объяснить, что это такое? Это как если бы меня за руль пустили ради шутки, а потом сказали: «Всё, Теперь это твоя машина. Води». Да и это не то, я машину и не хотел никогда. Или как если бы вам вдруг дали миллион долларов! Хотя кто вас знает, может у вас этих миллионов — девать некуда. Миллион долларов хоть представить можно, вот в кино показывают — кожаный черный чемодан, а там ряды денег. А телефон — это мечта. Такая мечта, о которой и не мечтаешь даже! Из тех, которые осуществятся когда-нибудь, но еще очень-очень нескоро. Если бы меня спросили, что ты больше хочешь: телефон или никогда в школу не ходить, я бы сказал — телефон! А я школу терпеть не могу. Понимаете?       Это было как во сне! Я даже сперва не поверил. Держу трубку в руках, а сам думаю, может, это розыгрыш? Может, он игрушечный? Но нет — настоящий: тяжелый и пахнет так — дорого. Я тогда чуть опять не разревелся!       — Кому же я звонить буду? — спрашиваю. — Ведь у друзей ни у кого нет мобильников.       — Будут. — Говорит отец. — А у тебя у первого! Домой будешь звонить. Мне на работу.       Ну тут уж я сам кинулся его обнимать. Я был счастлив просто ужас как, хоть я и понимал, что подарок, так сказать с прицелом — вроде как уж раз тебе такую вещь подарили, будь любезен соответствуй!       Я отца не обманул. В НИИ мы с Дюшей больше не лазали, тем более, что ему мамка тоже запретила туда соваться под страхом ремня. Сбегáть в большой город я тоже передумал. Все-таки я своих очень люблю. Хоть у нас, у мужиков, и не принято о таком говорить — чувства там всякие девчачьи и всякое такое, но я их люблю. И отца и Аньку. Да и я без них никуда.       Деньги я тогда, все, что заработал, отцу отдал. И все, что потом на металлоломе с Дюшей подняли, тоже. Это, конечно, ерунда была — копейки, как я сейчас понимаю. Но все-таки. Один раз только, когда мы газовую колонку разобрали и теплообменник от нее в скупку снесли, я мышонку купил набор для барби — не самый крутой, конечно, но она все равно рада была ужасно! А потом мы в том же году летом поехали на море. Плацкартом, на две недели. Отец сказал, что если бы не мои деньги, то ни за что не накопили бы, хоть мне кажется, он и преувеличивает.       Вот такая история. Мобильник у меня уже год, а все как новый! Я его даже, когда в карман кладу, слежу, чтобы ничего там другого не было — вдруг поцарапается. Статусная вещь, дорогая.