Siren's Calling

Один.

      Чашка разбивается; и ее осколки впиваются в голые ступни — больно, заострёнными углами обдирают кожу; и кровь стекает вниз несколькими тонкими струйками — и медленно формирует маленькую лужицу у хрупких ног.       Кэйа же почти не боится кошмаров — из них всего один переходит из ночи в ночь, тенью скользит по карнизу небольшого дома.

Два.

      Он всегда спал спокойно — тихо и мирно, вдали от разящего гнилью прошлого. Он спал под звон бьющейся посуды за стенной, спал под крики родного отца и матери, под звуки падающих предметов. Он спал, когда в их доме, их старом частном доме, была полная разруха, когда осыпались стены пылью ужаса, когда воздуха катастрофически не хватало. Он спал, когда в их доме бушевало пламя, когда оно душило длинными пальцами тонкую мальчишечью шею.

Три.

«Сделай глубокий вдох» — молят его тени.

«Отсчитай назад» — обращается к нему само время.

Три.

      Осколки хрустят — переворачиваются в воздухе, да невидимыми нитками переплетаются в целую фигуру — ещё целую кружку — без красных линий и обугленной крови.       Лес выжжен ярким солнцем — багровым, с примесью чёрных вкраплений; в земле ещё тлеют красные отпечатки больших копыт — протоптанные, выжженные кровью и следом самого пламени. Вокруг сотни обугленных тел — животных, людей; и они в мольбах на коленях, скованные в остановленном времени, скованные самой смертью.       Где-то звенит металл — тихим жужжанием над ухом — где и без того плещется и бурлит кровь — выливается всполохами бурлящей магмы.

«Только один из нас выживет» — гласят звуки мертвой тишины леса, гласят вырванные с корнями деревья.

Два.

      Капля — алого цветка, цвета, как само солнце в багровом небе, цвета высохшей загустевшей крови — падает в озеро — кристально чистое, почти заледеневшее в мгновении короткой паузы — глубокого вдоха. И из его центра, в утробном рокоте, бурлении, поднимается волной, ровным фонтаном сгустков застывшей лавы — выползает к берегу. Вместе с шорохом и треском травы, вместе со стоном полыхающих мертвецов, вместе с блеяньем сожжённых в подношении жертв.       У существа напротив — глаза — угли. На тех, что высыхает кровавая плоть — вырезанная остриём клинка и испещрённая шрамами — короткими надрезами поверх.       У существа напротив — тело — горящая древесина — с короткими всполохами огненных искр и прожилками из жидкого огня.       У существа напротив — рога — дикого оленя, с каплями стекающей по ним крови — чужой.       У Кэйи самого глаза щиплет — выжженными дотла они схожи с глазами монстра — дикого зверя.       И существо смотрит до тех пор, пока не бросается, пока не прорывает рогами мясо, пока не вспарывает брюхо, как потрошивший убийца.

Один.

      Чашка пустая, целая. Пустая, пока в неё не заглянуть, пока в ней не начнёт плескаться красная масса из органов.       Кэйе было девять, когда огонь поглотил их дом, их маленькую крепость — с железными решетками и ставнями на окнах. Ему было девять, когда выжженные земли вышли из сна наружу и уничтожили остатки его семьи — вырвали у них чёрствые сердца.       И ему было все равно.