Siren's Calling

      Ему было девять, всего девять лет, когда его сердце вырвали из промерзшей земли, когда его привели в пустое помещение, сухо названное «домом» — временным: серым и пустым. Был почти полдень — тусклого и прохладного дня — и в одежде из разрушенного дома его кожа больше отливала прохладным оттенком, нежели цветом живого человека — он был слишком уничтожен, плоть до последних клеток крови. Кэйа гораздо больше мечтал увидеть себя с остальными — горящим мертвецом.

Один.

      Чувство холода не покидало его — душило протянутыми чёрными лапами из земли, и это часто доводило его до дрожи, до истерик, и никто не был в силах успокоить ребёнка, видевшего тени в пустоте солнечного дня. Ему безусловно повезло, когда одна из семей решилась забрать его, когда заместо забитых чужими вещами комнат, он удостоился чести жить в богатом доме, в отдельной комнате, где тепла и уюта было так много, что можно было задохнуться будучи счастливым.

Два.

      Его сердце рокотало не то счастьем, не то волнением. Вплоть до очередного приступа паники и удушающих слез он был уверен, что он — само проклятие: разящее чернотой и смертью. И тогда уже ныне покойная жена хозяина дома — названного отца, долго успокаивала его в объятиях. Она просидела с ним не одну ночь, прежде чем, Кэйа научился «дышать». Дышать без дыма в лёгких, и без страха быть пойманным зверем из жидкого пламени. — Все в порядке? — чужой голос прозвучал слишком отстранённо, и Кэйа поспешно досчитал до конца.

Три.

Он рвано вздохнул, сглатывая удушающий ком, и поднялся с расписного ковра — медленно стянул с запястья счёты. — Все ещё молишься?       Хотелось ответить короткое «Да», в своём безумстве праведное, но Кэйа смолчал.       Боги давно покинули этот мир — из устройств в нем — высшая власть Цисин, и большего людям не надо. Это — сила, это — культура и знания. Современный мир совершенный — не предназначенный Богам прошлого. Прошлое — само по себе ушедшие эпохи, прошлому чужды мольбы чужим богам на чужой земле.       И Кэйа распахнул глаза — разных оттенков. Простые люди звали это обычной гетерохромией; он — печатью смерти.       Дилюк смотрел на него чуть отстранённо — пытался считать не то мысли, не то эмоции — все до единого одинаковые — отчуждённые. Кэйа почти никогда не рассказывал о том, что видел, не рассказывал, что чувствовал, но это однозначно преследовало его изо дня в день.       Рагнвиндр протянул руку, почти касаясь чужого плеча и замер. — Позволишь? — спросил он еле слышно.       Кэйа кивнул чуть замедленно, и чужая ладонь опустилась ему на плечо — чуть сжала, как обычно делает отец. Дилюк слишком похож на него, и совсем немного на мать. Кэйа не сдержал короткой улыбки, попросту не смог, и повернулся к нему корпусом. — Может тебя подвезти до дома? Выглядишь неважно. — До магазина, — кивнул сам себе Кэйа, — Оттуда я доберусь сам. — Не надейся на вино, — живо ощетинился Дилюк, и Кэйа открыто заулыбался.       Кэйа схватился за чужую руку — будто сию же секунду мог провалиться под землю — будто утопающий за соломинку. — Я всегда выгляжу неважно. Просто подбрось меня.       Рагнвиндр глубоко вздохнул. — Обещай вызвать такси, — с легким волнением и обыденной братской заботой произнес он, — И сразу домой. — Мне давно двадцать, а ты все еще командуешь мной, — заметил с шуточным упреком Кэйа, — Старший братец. — Да, — смутился Дилюк и неловко почесал затылок, — На то я и старший брат. Идем.       Покидая чужую квартиру, он последний раз бросил взгляд на настенные часы — большие, изысканные, с прорезями в виде мелких перьев, листьев и цветков рябины, — и закрыл за собой тяжёлую дверь из металла и тёмного дуба.       Кэйа запоздало подумал, что будь то дверь квартиры, или дверь машины — для него все они было забаррикадированы изнутри — от тянущихся чёрных рук из щелей в потрескавшейся от засухи земли. Он вздрогнул всем телом и мигом начал отсчёт.

Три.

      Машина тронулась с тихим рычанием двигателя — и перед глазами уже предстали картины, как кто-то не справляется с управлением или делает резкое движение на дороге. Сердце сделало кульбит назад и Кэйа впился пальцами в ремень безопасности — до почти побелевших костяшек, не смотря на смуглую кожу.

Два.

      Способна ли дверь открыться во время движения? Сама по себе? Альберих сглотнул и наклонился ближе к центру, подальше от манящей двери. Он чудом не обнаружил пальцы на дверной ручке, и вдавил ногу в пустоту, представляя педаль тормоза. Дилюк не поклонник быстрой езды, но то, как быстро виляла дорога перед глазами — его начинало тошнить, а голова кружилась неясным калейдоскопом.

Один.

Ему хотелось остановиться — выйти на ходу или дернуть ручник, и он напряжённо сжал пальцы рук — дрожь окутывала его изнутри.

Один.

— Кэйа?

Один.

— Кэйа, все в порядке?

Один?

      Альберих распахнул глаза и, чуть дрожа, повернул голову к брату. — Мы почти на месте, а ты весь дрожишь. В машине холодно? — обеспокоено заговорил Дилюк. — Забудь, — холодно отмахнулся Кэйа и обнял себя руками. — Не забудь про такси, возьми деньги с моей карты, — Рагнвиндр, не отрываясь от вида дороги, протянул ему блестящую карту, вытащенную из кармана. — С-спасибо, — выдавил Кэйа, и вцепился в неё дрожащими пальцами.       Он запомнил лишь ободряющие полуобъятия на прощания — короткие, но ценные, словно от друга самого далекого прошлого, коим Дилюк и являлся. Запомнил шелест легко осыпающейся листвы — они словно таяли в воздухе и медленно отпускались на землю; и тонкий запах осени — такой обычно бывает только перед дождем. Запомнил отдалённый шум двигателя и гладкую поверхность ручки уезжающего автомобиля.       Ему нужен был воздух — свежий, чуть прохладный, со смесью тонкого запаха опавшей листвы — служившее сладким послевкусием от увиденного. И Альберих свернул на ещё цветущую тропу — полную дивных цветов и золотистой лентой листвы на низких деревьях — больше напоминающие кустарники, чем могучие дубы и элегантные берёзы.       Солнце медленно опускалось за горизонт — и тени домов плавно спускались все ниже и ниже — покрывали пространство сладкой темнотой и воздух заполняйся вечерними нотками уставшего города — дорожной пылью, тонким запахом бензина издалека и ароматом чуть мокрого асфальта — лёгкие капли дождя уже стали покапывать на тротуары.       Спокойствие достигало его утомленного разума — охлаждало тягучими нотками терпкого запаха дерева.       И оно было разбито вдребезги секундой позже.       Тихий хрип доносился спереди — и человек бившийся в чужих руках лишь беспомощно дергал ногами в воздухе. Блеснул метал — словно единственный отблеск неполной Луны в заоблачную ночь, и багряная кровь хлынула волной. Кэйа замер от испуга, и его сердце с бешеной скоростью забилось в груди — все норовило выломать кости грудной клетки. Его затрясло не то в отвращении, не то в испуге, и он в безмолвии ощутил, как эта самая кровь течёт в его направлении — алыми всполохами бесформенных рук тянется к нему, к его лицу, впивается в кожу когтями — острыми короткими кинжалами.       Альберих задохнулся на вдохе и сделал пару шагов назад, и фигура державшая нож сделала шаг в его направлении.       Ужас впился в его с горло с новой силой.

Три.

Два.

Один.

      Земля под подошвой расходится трещинами, и невидимые руки — тонкие ладони — крепко хватают за щиколотки — тянут вниз темными конечностями — миллиметр за миллиметром, да оставляют ожоги на каждой дюйме кожи.

Два.

Один.

Три.

      Он сбился со счета и смог лишь тихо замычать — что-то невнятное и тихое, когда изнутри его разрывал крик отчаяния и боли.       Глазницы загорелись изнутри полыхающей жидкостью, и будто стали заполняться чем-то черным и густым — беспроглядной пустотой. Скованно,

Медленно,

Больно.

      Алыми всполохами тело окутывают невидимые нити — сердце стучит где-то совсем далеко, и лёгкие наполняются дымом — сгорают лесной травой в пожаре.       Нити переливаются в темноте — связывают пальцы узлами, да бьются в пульсации под стук сердца — плавно обхватывают горло и шепчут. Там что-то неясное, там что-то тихое.       Тело отдаёт неестественным жаром, и холод, в сравнении, ледяных капель ничуть не остужает пылающего сознания. Его тошнит — выворачивает наизнанку, и вместо ошмётков еды там чёрные сгустки крови — куски кровавой плоти, кажется, его самого. Будто рвёт своими же лёгкими — их дымом, их алыми нитями.       Дурацкое наваждение все издевается — заставляет извергать багровые шипы тернового куста вперемешку с его же сердцем. Багровые, как кровь того человека, багровые, как его жизнь, багровые, как он сам.       И перед глазами беспроглядная тьма.       Объятья сна находят его внезапно — на краю бездонных обрывов — на невидимых руках выносят сквозь пелену — липкую паутину.       В объятьях забыться легко, в этих объятьях нет гнева и холода. Там…       Тишина.