Siren's Calling

      Беспроглядная темнота слоев Завесы сменилась просветом лишь спустя время — долгое и мучительное: прошёл ли час; день; месяц; или вовсе год — Кэйа не знал — и всепоглощающая пустота лишь продолжала из раза в раз обволакивать его тело тонкими переплетами да сгустками из черной смолы.       Личный демон — проводник потустороннего мира — вёл его вперёд — все тянул за руку, сжимая кожу до отпечатков чужих пальцев; и спустя время они обнаружили его — первое на своём пути порождение: обычным человеком он выхаживал по улицам в пасмурный день и все прятался от накрапывающего дождя под чёрным зонтом; да бледной тенью скользил по улицам и переулкам. Один.       Алые нити сковывали его тело цепями — сдавливали по рукам и ногам терновыми шипами — не церемонясь, не жалея; обвивали шею и впивались под кожу, оставляя царапины да прорези с окровавленными ранами.       Нечто извивалось — рваной да обугленной лентой на ветру: оно кричало неразборчивые мольбы и выло раненным зверем из тех самых снов — тех самых кошмаров — и все вопило о прощении; и подобие его слез — алой магмы — выливалось по каплям из пустых глазниц. Они падали вниз на мокрую поверхность и с тихим шипением прожигали асфальт до заметных чёрных вмятин.       Несколько таких же капель стекли и на чужие руки — на бледную кожу, и магма проела и их, оставляя дыры насквозь.       Сяо даже не дрогнул, и из свежих ран засочился зелёный дым Завесы. Он все ещё держал его за шею — надавливал острыми темными когтями на окровавленную глотку, укрытую шипами; и порождение открыло не то человеческий рот, не то чудовищную пасть — и магма полилась с новой силой, выплескивая сгнившие органы и растворенные кости. — Это, — Сяо указал взглядом на прожигающую его кожу магму, — Их защита, — и добавил после, — Но не спасение. Два.       Охотник ничуть не дёрнулся — лишь вонзил копье в плечо существа, приковав к стене здания; и повернул голову в направлении человека.       Острие копья легко вошло в кожу, и чёрный дым с новой силой хлынул из раны — и лишь после блики Завесы стали поглощать чужое тело — обгладывать его кусками, обнажая чёрные обугленные внутренности и поломанные серые кости — не то потухшие угли, не то сам пепел.       Кэйа не успел сделать и вздоха, прежде чем в темноте блеснуло лезвие клинка, и мгновением позже что-то брызнуло ему на лицо — густая и чёрная жидкость — не иное, как сгустки крови порождений.       Их кровь густая — стекает медленно и разит смрадом тысячи мертвецов — сгнивших в истоках болот.       Тошнота волной подступила к горлу, и Кэйа поспешно стёр капли гнилой крови с щёки. Он чудом сдержал порыв рвоты и постарался сконцентрировать взгляд на небольшой лужице, оставленной дождем — в ней нежными бликами плескалась завеса, словно разлитый бензин. Три. — Подойди ближе, — чужой голос заставил его крупно вздрогнуть, и адепт почти с острой в оскале улыбкой протянул к нему руку.       Еще никогда в жизни Кэйа так сильно не хотел бежать — бежать до стертых в кровь ног, до сбитого дыхания и лопнувшего от давления легкого — бежать до тех пор, пока под ногами закончится мир и сама Завеса проглотит его — раз и навсегда.       Ему все ещё было холодно — короткий озноб проносился по его спине — все постукивал металическими иглами по оголенным позвонкам — звонко и раздражающе. Кэйа был готов поклясться — этот стук стоял у него в ушах долгие минуты; и следом, прохлада вечно пустой Завесы отдавала послевкусием морозного дня — в такой день дети, обычные дети, лепили снеговиков, да играли в снежки; Кэйа же видел в них лишь бурлящее магмой нутро — кишащие тварями самой Бездны далеких краев из закоулков разума; и пламенное вырванное сердце — кажется, собственное.       Альберих сделал неуверенный шаг и схватился на чужую окровавленную ладонь. — Верный выбор, — почти проурчал Сяо, и кивнул головой довольно,— Твой черёд.       Кэйа принял оружие, и оно приятной прохладой легло в ладони — и мелкие капли чужой крови продолжили стекать вниз — скатывались к локтю и срывались в бездонную пропасть под ногами — достигали мокрого после дождя асфальта.       Ему впервые было спокойно — спокойно смотреть на собственные окровавленные ладони и блестящие бликами Завесы оружие; ему впервые почти не было страшно — все внутренние звери и порождения кошмаров забивались под ногти вместе с высыхающей кровью, да тихо копошились там мелкими заострёнными иглами.       Альберих сглотнул шумно. — Ты проверяешь меня? — его слова прозвучали больше как утверждение, нежели вопрос, и он сильнее сжал пальцы чужой руки.       Существо не ответило ему, но Кэйа был готов поклясться — за его спиной сам Дьявол улыбался Смерти в лицо.       Он сделал обрывистый вздох и провёл клинком по чужой шее, прямо под терновыми шипами, и чужая кровь — кровь порождений, да отродий существ из самых страшных кошмаров — вылилась из чужого тела густыми комьями — заклубилась чёрным дымом из самих глубин Завесы. Она, как кажется, вытекала плотными линиями-лентами из этого порождения; и Сяо дернул остриём копья — и, под заточенным до блеска в мраке металлом, кожа разошлась подобно тонкой шелковой ткани в районе живота — и нечеловек рухнул на колени.       Кровь бурлила в нем алой магмой — кипящей и вздувающейся огромными пузырями.       Сяо склонил голову чуть вбок и чуть склонился над телом — и зеленые блики Завесы покрыли залитое кровью тело — пожрали его огнями, словно кислотой.       Кэйа бы спросил, Кэйа бы обязательно спросил, но что-то заставило его смолчать — это что-то сдавило его клеткой леденящего ужаса; и все же он, он сделал это: шагнул вперёд — навстречу Бездне.       И этот шаг — самый маленький из тех, что он делал в своей жизни — теперь ощущался огромной пропастью. Завеса лично разрывала время и пространство чтобы оставить свой след, свой шрам; и она не заботилась о чужих чувствах. Теперь же огромный каньон заполнял прежнюю пустоту между ним — прошлым и настоящим.       И Кэйа сглотнул, все ещё крепко сжимая пальцами оружие — так сильно, что сухожилия сводило судорогой и мышцы руки начинали содрогаться сами собой.       Убил ли он? Убил ли себе подобного? Убил ли он этим себя?       Сейчас он четко ощущал лишь одну грань — ту, в которой он более не был собой. Что-то безвозвратно умерло в нем вместе с этим порождением, и так же незаметно сгинуло в зелёном свечении. — Не говори мне, что я слаб, — Альберих, испытывал короткие судороги во всем теле; и дрожь с новой силой захлёстывала его.       Но ответа не послышалось.       Тогда Кэйа чуть дёрнулся в сторону, судорожно оглядывая темное пространство и мокрый асфальт. — Боги любят тебя, Кэйа, — лишь ответили ему голоса; и только после Кэйа узнал в этом шипении голос Сяо. — Любят? — он захлебнулся давящим городским воздухом на вдохе.       И этот воздух окружил его, укрывая плотным коконом, да не давая сделать спасительного вдоха. Густой дым душил его не то невидимыми руками, не то ощутимым очертанием рук — блеклым даже при лунном свете. Такие всю жизнь тянулись к нему из-под земли — хватали за плечи; вырывали куски плоти живьём, да открывали залитые кровью глаза.       О, да, они однозначно любят его, и любили всю жизнь — это ведь было так очевидно, не так ли?       Когда Завеса игралась с ним, как с тряпичной куклой: сжигала вместе с домом, полным людей; выламывала кости и вытаскивала внутренности чтобы собрать воедино вновь; да продолжала острыми иглами смотреть из зеркал — следить за каждым шагом. Все это, очевидно, было из любви. — Все было очевидно.. — Кэйа прошептал это совсем тихо.       И что-то щёлкнуло в ушах с оглушающим звуком. И сломалось там же — как ломается любимая игрушка, после чего маленький ребёнок выбрасывает ее в мусор.       И Кэйа больше не следил за судорожными мыслями — они метались из угла в угол; они взлетали вверх и падали под ноги разбитыми мечтами; они горели — горели, сожжённые костром самой инквизиции.       Священное орущие обожгло кожу руки, и Альберих выронил копье. Заметное во взгляде непонимание отразилось в его глазах предсмертным блеском; и он рухнул на колени, хватаясь за голову — перед глазами все плыло яркими пятнами и собственные ноги ощущались чем-то чужим — все ощущалось чужим. Все его тело горело изнутри — пожираемое пламенем и страхом нечто бурлило и плескалось в нем.       Носком ботинка Сяо толкнул оружие в сторону и присел на колено возле непростого человека, но и грешника — унизительно — и схватился за чужое плечо мертвой хваткой. — Не заставляй меня убивать и тебя, — прорычал божественный зверь, и Кэйа взвыл не то шипением раскалённого металла, не то трелью трехглавых воронов из кошмаров; и слёзы отчаяния сами собой брызнули из его глаз.       Они обожгли кожу, оставляя красные полосы на щеках; и Сяо схватил его за волосы, чуть запрокинув чужую голову так, чтобы они могли смотреть друг другу в лицо. — Смертный.       Альберих снова взвыл, на этот раз коротко; и распахнул безусловно чёрные глаза.       Хватка на его затылке стала сильнее; и Кэйа зашептал что-то бездумно. — Я.. я не хочу быть, как они, — почти взмолился он, ощущая, как заместо слез из глаз начинает вытекать кровь.       Сяо вздохнул — тяжело и глубоко; и после ударил его со всей силы в лицо; и Альберих обессилено рухнул на асфальт с глухим всхлипом.       Он все ещё не мог остановить слез; и теперь мог видеть собственное отражение в маленькой лужице — выглядел он просто ужасно: часть лица почти что горела огнём Завесы; и лишь лунный свет бликом горел в потемневших глазах. — Соберись, — над ухом рявкнул сам демон.       И словно в противовес всем своим действиям Сяо помог ему сесть, и положил ладонь на чужую щеку, стирая неясную массу из слез, крови и уличной грязи. — Кэйа, — почти впервые он обратился к нему по имени, и несмышлёный смертный испуганно уставился на него глазами самого порождения — таких он убивал тысячами за ночь, — Я не стану тебя убивать.       Сяо осторожно провёл пальцами по ударенной кровоточащей скуле, должно быть, извиняясь; и Кэйа невольно потянулся руками к чужому телу, пытаясь прижаться ближе. Его тело все ещё немного дрожало от испуга и действий Завесы. — Можешь пообещать мне одну вещь? — совсем тихо спросил наивный человек, — Спрячь меня от неё.. — и холодные солоноватые капли слез упали на оголенное плечо адепта — разбились о него подобного диким волнам о грубые скалы.       Божественный зверь совсем не моргал, и, казалось, воздух ему тоже был не нужен. — Пожалуйста.. — его голос — совсем охрипший от боли и слез — казался чересчур холодным и отстранённым.       И Сяо бы согласился, знай он ответ.