Siren's Calling

      Ему снились кошмары — бесконечные и мучительные: полные смрада крови и смерти. И воздух этот, пропитанный потерями, душил невидимыми руками за самое горло.       Кэйе все еще виделись рогатые чудища из детских снов — из старых кошмаров далекой правды — с горящими выжженными глазами и телами, покрытыми перьями поверх выжженных брёвен. Они мерещились по углам квартиры, в темных комнатах; и острые пасти клыков щёлкали у носа в свете фонарных столбов и светофорах. Кэйа бы предпочел вскрыл себе грудную клетку голыми руками — пробраться через рёбра, через треск костей к самому сердцу, и сжать его так крепко, чтобы кровь хлынула из него брызгами отчаяния; лишь бы не видеть их — чудищ глубин Завесы.

Один.

      Алые нити — всюду: по коже они вьются змеями — с яркими пятнами на чешуе; они сдавливают горло до чёрных мятен с белыми вкраплениями перед глазами; да осколками не то хрусталя, не то простого стекла впиваются в кожу — рвут ее кусками.       Падальщики из глубин сознания бросаются на свежую жатву, на огрызки плоти и крови, на ее ошмётки; жнецами смерти — впиваются заострёнными клыками — заточенными ножами в спине; разрывают на части чужие органы и мясо, да скалятся друг на друга с рычанием потусторонних тварей.

Два.

      Существо смотрело на него — долго, мучительно; смотрело в самую душу, в самую червоточину сознания. Оленьи рога покрылись жидкостью, затем — огнём — бесконтрольным пламенем, и зверь замотал головой в разные стороны, роняя искры на снег и бледную траву под копытами.       Искры на коже жжёт неистово — проедает насквозь кислотой.

Три.

      И Кэйа распахнул глаза — он не осознавал времени и места, и тело его — будто чужое: не хотело слушаться — то и дело мышцы сокращались сами собой, заставляется его дрожать и подёргиваться в коротких конвульсиях.       Для начала он поднялся на ноги, дрожащие настолько, будто все здание ходило ходуном; следом: сделал неуверенные шаги в направлении коридора, и взгляд его сам собой зацепился за ковёр — чистый, без пятен крови.       Ему не могло почудиться. Не могло.       Он вспоминал ночь, день, минуту, когда чужак в его доме истекал кровью, когда из его рта стекала густая субстанция, больше напоминающая чёрные сгустки смолы, нежели крови. И воспоминания не складывались с реальностью.       Он ушёл — исчез в зелёном свечении Завесы, и Кэйа задумчиво уставился в пустоту комнаты. Он с горечью осознал, что совсем и не спал — то были картины перед глазами, не более: дикие и пропитанные ужасом, животным страхом его самого, и его тихих демонов внутри.       Альберих коснулся рёбер, затем грудной клетки — внутри сердце трепетало подобно бьющейся в клетке птице — золотой, снаружи; да внутри из костей своих врагов и близких. На секунду, когда он отнял руку от футболки, ему померещилась густая смола — чёрная зола, стекающая с пальцев куда-то вниз: и пола капля так и не достигла — упала в чёрный океан полный безумия. Он невольно рухнул на колени, по самые бёдра, в эту грязь — липкую и густую — и она все тянула его вниз, туда, где предположительно был раньше ковёр, покрытый чужой кровью, туда, где было самое дно. Смола затекала в уши, заливала глаза подобно крови — кипящей, как лава; и вскоре он оказался на самом дне, откуда выпорхнуть не в силах ни одно существо, откуда вдоха сделать — честь; где жизнь — бесконечный кошмар.       Ему казалось, он пробирался через темноту вечность, и лишь после смог вынырнуть — сделать глубокий вдох, прежде чем поверхность под ним рассыпалась на сотни осколков разбитой сухой земли. Дышать становилось все тяжелее — легкие сдавливало изнутри чем-то густым и плотным, должно быть, сама смола попала в них и теперь склеивала плотными слоями.       Дрожь охватила его изнутри — сказалась нехватка воздуха — и что-то рухнуло рядом с ним — кануло в саму бездну: беспроглядную и глубокую, как собственное отчаяние и грехи. И Кэйа осторожно перевернулся на обломках земли — чуть отодвинулся от пропасти и постарался протянуть руку вперёд — куда-то сквозь туман.       И что-то схватило его за руку — потянуло наверх одним рваным движением. — Дыши, — приказал смутно знакомый голос, — Она придаст тебе форму, пешка.       Ему послышался хруст позвонков и биение сердца в барабанной перепонке — и дикая боль пронзила его тело: сотнями металлических игл впилась в тело и так же резко дернула в разные стороны, словно разрывная на части.       Он рухнул куда-то вниз, лицом во что-то легкое и душистое. Кэйа с трудом разлепил слезящиеся от боли глаза, и перед ним возникли зелёные блики — то была трава: густая и высокая она лениво покачивалась из стороны в сторону ветром — тихим шепотом, что до кожи-то не касался — лишь трепал изредка вздыбившиеся пряди волос.       Он чудом не потерял сознания и чуть приподнялся на локтях. — А ты храбрец, — перед носом мелькнул носок ботинка, — Ты правда ей нравишься. Вставай, — и ладонь сошлась на его затылке, дергая за волосы наверх. — Где мы, — прохрипел Кэйа. — Дом, — коротко сказал Сяо, и подхватил под руки, помогая подняться на ноги — дрожащие и слабые. — Это и есть Завеса? — он зашёлся в кашле и согнулся пополам — из горла вылетели ошмётки загустевшей смолы и сгустки крови.       Тошнота мигом подкатила к горлу и ощутимым привкусом крови расползлась во рту. — На ее дне, — оповестило существо. — Почему я здесь? — послышался тяжелый вздох. — Спроси у кого-то еще, — Кэйа заметил, как чужая блеклая в лунном свете тень сдвинулась с места и чуть отошла от него.       Вокруг все ещё было темно, и колкий холодок — совсем легкий и еле ощутимый, ледяным покровом пробирал все внутренности — обгладывал кости диким шакалом. И он не оставлял ничего живого — заледеневшие части тела, подобно заледеневшим в метель ягодам рябины, почти не пропитывались кровью — такой же яркой и спелой на вкус.

Три.

      Тошнота с новой силой сдавила глотку и, теперь коротким клинком проводила по сглатывающему кадыку, шее, и уходила куда-то к животу, будто вспарывая брюхо. Она вскрывала его совсем как животное — убитое на охоте браконьерами, не простыми охотниками: теми самыми, что спиливали белоснежные рога дикого чудовище под звуки хрипов; выкалывали его глаза и заменяли искусственной брошью, и те — кровавым месивом — лентой, вытекали из глазниц под утробный вой; будто из него так и мечтали сделать чучело — податливое в своей фигуре и желанное самой Завесой.       Его снова рвало — чем-то чёрным и густым — Кэйа даже на мгновение успел подумать, что тошнило его ничем иным как самой нефтью — ему мерещились извивающиеся твари, сбежавшиеся на кровь. Они трепыхались и издавали тихое пищание, отвратительное на слух, и что-то внутри него окончательно заледенело — ударило образовавшимися слезами.

Два.

— Почему.. — только и шептал он, стирая тыльной стороной ладони чёрную влагу с подбородка.       Что-то подсказывало ему, что это было ничто иное как его собственная кровь. Почему-то в темных углах Завесы она казалась совсем чёрной и, выходя из горла, рвала на части — будто кусками ледяных кристаллов. «И нет пути назад», — шептали тени из глубин.       Он все ещё мечтал не просыпаться, не открывать двери — хрупкой и тонкой, не спускаться вниз тихой и бесшумной поступью; он мечтал спать крепко, пока его монстры, обученные жизнью убивать, уносили бы его как можно дальше от реальности; он мечтал.       Пока ещё мог.       От пронзившей тело боли, он бездумно сжал челюсть, и ощутил горячую влагу — чужую кровь — стекающую по подбородку. Слёзы брызнули из его глаз. — Боже.. — прошептал Альберих, даже не понимая, что находится вокруг — слёзы лились из его глаз сами собой и застилали образы пеленой.       Он держал что-то в руках, что-то смутно напоминающее сердце, его сердце.       В голове раздался протяжный звон — дикий глубинный гул, будто содрогнулась сама земля, и он рухнул в траву.

Один.

— Очнись, — приказ, не просьба.       Его трясло неистово и судорогой сводило изнутри. Мир дрожал рябью помех. — Открой глаза, — шептал сам дьявол.       Он ощутил лишь удар — тяжёлый, по лицу, куда-то промеж глаз. Что-то твёрдое врезалось в него, будто сама гора обрушилась тенью былого мужества, собранного из остатков желания жить. Кэйа глаз не открывал — дрожал подобно последнему листку в самый дикий смерч.       Ему казалось, что-то схватило его за руку: отдёрнуло ее от лица и выжгло метку клеймом. «Кэйа» — голос смутный, тихий, расплывчатый. «Кэйа» — кажется, это имя. Чьё оно? Его ли?       Он ощутил ещё один удар — гораздо легче, будто что-то ударило его по щеке, кажется, ладонью; и Кэйа осторожно открыл глаза. Было темно, и в очертаниях фигур он узнал свою квартиру, свою комнату. — Ты потерял сознание, — медленно произнёс Сяо.       Он сидел на пустой прикроватной тумбочке у изголовья кровати, и чудом достигал носочками ног поверхности ковра. — Ты принёс меня сюда? — Альберих прошептал это совсем тихо, почти одними губами, и существо кивнуло. — Теперь ты знаешь ее. Знаешь, что она реальна. — Я и не сомневался.. — Ложь.       Кэйа чуть приподнял голову. — Не смей лгать ей, смертный, — он смотрел на него не моргая своими большими глазами — яркими в ночи, совсем совиными, — Она слышит каждый твой вдох.       Кэйа сглотнул. Голова все ещё неистово болела, будто на него обрушилась лавина.       И сейчас, именно это чувство — обрушенного на голову цельного снега — такого спасительного и неистово нужного, охлаждающего разум; и оно концентрировалось лишь в чужих глазах — неистово диких и завораживающих, собирающих в себе все внимание вселенной. Кэйа смотрел в них не моргая, боясь сделать и вдоха, и его рука сама собой потянулась к чужому лицу.       Не прошло и мгновения, разве что, совсем короткого, как его руку перехватили в почти сантиметрах от кожи, да болезненно сжали не то пальцами, не то заострёнными когтями дикой птицы, впиваясь ими в кожу. — Не смей, — почти зашипел Сяо, неотрывно вглядываясь в чужое лицо. — Позволь мне.. — Кэйа так и не договорил.       Он смолк на обрывистом вдохе, когда чужие пальцы, кажется пальцы, оставили короткие ссадины.       И зверь зачем-то повиновался — должно быть, ведомый чем-то своим в голове. Сяо отпустил чужое запястье, и, чуть погодя, горячая ладонь легла ему на щеку: прошлась тёплыми подушечками пальцев по мраморной коже — ровной и гладкой, даже чуть прохладной, как настоящий камень.       Альберих пробежался взглядом по чужому лицу: ему мерещилась кора многовекового дерева — одинокого и величественного в многоликом лесу, и кора его — рифлёная, покрытая маленькими трещинками, в которых плескалась вздувающаяся алыми пузырями магма — тихо булькала в такт завываний ветра; ему мерещились длинные рога — чуть заострённые, вьющиеся, испещрённые шрамами долгой жизни и такой же долгой войны.       Не думая, Кэйа коснулся их — совсем прохладных и больше напоминающих витиеватые обрамления поверх темной кости; и каждая мелкая царапина былых битв ощущалась кожей, под подушечками пальцев горела проблеском света и огня.       И Кэйа впервые не отворачивался, не пытался избежать взгляда зверя, посещающего его кошмары из раза в раз. — Я тебя вижу, — прошептал он завороженно; и блеск удивления в чужих глазах на секунду заставил его усомниться в собственных словах.       Чужое лицо забавно вытянулось, и следом покрылось мелкими перьями — почти полностью — и лишь большие глаза остались неизменны — светили ярким бликом полной Луны — нежным золотом невиданных драгоценностей. — Я вижу тебя, — повторил увереннее Кэйа; и существо моргнуло.       Медленно и чарующе — длинными ресницами почти коснулось чужой кожи.       Альберих чуть придвинулся, да положил вторую ладонь на чужую щеку — и теперь чужое лицо он держал в своих руках, будто бы мог объять мир Завесы целиком. И это чувство вспыхнуло в нем неким пламенем — блеклым и слабым, но достаточно ощутимым. Кэйа прочертил подушечной большого пальца линию по чужой скуле до губы, следом — провёл пальцем и по ней, и существо напряжённо и ощутимо сглотнуло — его кадык чуть дрогнул.       Он бы спросил, он бы обязательно спросил — у Богов, у былых Архонтов, у самой Завесы: почему его убийца не возражает, не делает ничего против. И он в неком отчаянии перед вопросом наклонился к нему, и осторожно коснулся чужих губ своими — в совсем невинном прикосновении — поцелуе, оставляя горячий след на нежной коже.       И отпрянул следом, будто готовился к казни мгновением позже.       Сяо моргнул ещё раз, склонил голову чуть вбок, и розовый язык на секунду показался — медленно облизал собственные губы, будто на пробу, будто вкушал остатки чужого послевкусия.       Он ещё раз сглотнул и медленно произнёс — четко и ясно: — Ещё.       Это прозвучало почти требовательно, почти внушающе, и взгляд его ничуть не смягчился, лишь приобрёл чуть властный оттенок. Сяо выжидающе смотрел на него — вспахивал душу и вырывал ее с корнем. — Ещё, — хотел было повторить он, как его губы накрыли мгновением позже.       И он повиновался напору — слепо ткнулся в чужие губы — совсем неумело и глупо, совсем по-человечески. Чужой язык скользнул по его губам, чуть раздвинул, вылизывая внутреннюю сторону, и Сяо не сдержал утробного рычания — тихого и глубокого, и он навалился всем телом, опрокидывая спиной на кровать. Кэйа рухнул вниз, непроизвольно издав сдавленный вдох, и чужие губы, не дававшие ему передышку, постарались повторить его движения — смяли собственные жадно, со сладостью втягивая их в рот, и провели по ним языком — чуть шершавым — таким же дикие звери отделяют мясо от кости.       От осознания ужас и странное возбуждение ударили в голову — прошлись по телу коротким разрядом тока, будто Кэйа обладал старинным мистическим артефактом чужих предков. Этот самый ток пробежал по позвоночнику, рукам, от предплечья до запястья, скользнул по горячим пальцам, зарывающимся в чужие взлохмаченные волосы; он будто помог притянуть его ближе, вплотную к своему телу, и существо взобралось на чужие бёдра, крепко сдавливая своими — такими сворачивают шеи, да ломают кости.       Кэйа сглотнул шумно и чуть прикусил нижнюю губу. И что-то загорелось в чужих глазах — что-то дикое и необузданное, как полыхающие пламенем в кошмарах леса и звери.       Сяо схватился за чужие волосы, за густой хвост темных, местами окрашенных в синий волос, и, запутавшись в локонах пальцами, потянул на себя, тем самым заставив закинуть голову назад. Кэйа зашипел сквозь зубы.       Его жертва была перед ним — податливая и дрожащая от волнения, от страха — Сяо ощущал каждый чужой вдох всем телом, каждый удар сердца, будто видел его насквозь. Он склонился, с утробным рокотом проводя языком по чужой шее — достаточно шершавым и жёстким, так, что смуглая кожа вмиг покраснела. — Кажется, кто-то вошёл во вкус, — прошептал Кэйа почти одними губами.       И все же, держали его достаточно крепко, и это было в приличной мере больно. — Заткнись, — рявкнул Сяо словно чужим голосом.       И его зубы сомкнулись на чужой шее, секундой позже — ещё раз, и ещё, — и вот уже снегопадом посыпались короткие укусы — в извращении своём болезненные, да сладкие. Чужая дрожь тела передавалась и ему, и чуть трясущейся рукой он схватился за чужое плечо, когтями впиваясь в кожу. Жажда охватывала его целиком.       Где-то фоном раздалась трель — звонкая и неприятная, и Сяо зарычал диким зверем. Кэйа сглотнул и постарался нащупать телефон на прикроватной тумбочке, да вместо привычной прохладной поверхности резного дерева оказалось что-то воздушное и легкое. Он нехотя приоткрыл глаза, и с удивлением обнаружил себя на дне Завесы — среди высокой травы, плавно покачивающееся в такт биения чужого сердца — своё же билось неимоверно быстро. — Боже, — вымолвил Кэйа, как только появилась возможность сделать нормального вдоха, и существо чуть отпрянув, заткнуло ему рот рукой.       Сяо же упорно вслушивался в тихий шелест глубинного ветра, и Альберих побоялся даже сглотнуть вязкую после поцелуев слюну. — Вставай, — почти приказал он; и резво поднялся на ноги, — Нужно идти. — Куда мы? — Кэйа чуть дернул головой.       Пространство пустого поля было необъятным — его пределы были совсем не различимы для человеческого глаза. — Тебе пора учиться убивать, — холодно ответил Сяо; и пространство за ним открылось разрывом в зеленом свечении Завесы.