Мастер – слово обоюдоострое

      Маргарита за Мастер смотрит — приглядывается из-под ресниц, как за робкой кошкой, вышедшей на середину комнаты и думающей, что строгий хозяин спит.       Мастер и есть кошка — шуганная, дворовая и бесконечно-чуднАя. Бывше-домашняя, у которой родители ходили в любимцах у королей. А её саму — выкинули, как скинули королей с тронов, а бывшую интеллигенцию — с парохода истории.       Они знакомы полгода — странная вечность от края весны до края осени — и одна вещь всё никак не идёт у Маргариты из головы. Мастер не меняется. Не стрижёт волос, не загорает на солнце, не меняет одежды, точнее, не докупает новой, а только слегка чинит старую, не расходится лучистыми трещинками на фарфоре пальцев от постоянного письма, не стирает ног даже после долгих прогулок. Не, не, не.       Будто какая-то неведомая сила для чего-то её бережёт. Как фарфоровую балерину берегла Маргаритина бабушка за стеклянными дверцами шкафа, чтобы шаловливые ручки не достали.       Балерину ту Маргарита, конечно же, разбила. И глядя на застывшую во времени Мастер что-то внутри неё бьётся тоже.       Мастер пишет роман, читает его ей вслух, черкает написанное, рассыпает листы по полу, ворчит и браниться, вальсирует меж страниц по полу, лишь бы не наступить, с сигаретой в руке, лишь бы не прожечь как-нибудь важную строчку. Архетип писателя во всей красе, особенно если встать так, чтобы видеть начерканный углём на стене проклятый город Ершалаим.       У Мастер все полки в запрещённых уже книгах по истории и религии, украденное кадило заместо пепельницы — еретичка! Хочет пошутить Маргарита, но у Мастер такая тоска в зрачках от всего этого, что слова не выдавливаются из горла — у Мастер в шкатулке схоронена оборванная нитка с простым крестом, который она периодически рассматривает.       У Мастер в воздухе сигаретно-розовый фимиам.       Маргарита в кресле, напротив того, где лежит красный клетчатый плед, так обожаемый Мастер, делает вид, что дремлет, пока сама Мастер силится неслышно что-то то ли собрать, то ли найти в творческом беспорядке квартиры. Бумажные листы тут и там, шелестят и шушукаются, над чем-то хихикают, рычат и рвутся, наконец-таки шепчут и…       Мастер устраивается в своём кресле, но не читать, нет. С карандашом в пальцах — и ещё с синим и красным за островатым белым ухом — она собирается рисовать. Садится удобнее, опирает какую-то книгу о колено, пристраивает на ней листы, смотрит куда-то в глубину угольного Ершалаима, смотрит долго, словно и правда на что-то решается, а потом поворачивается и смотрит. Изучает Маргариту так же, как и тогда в день их знакомства у бронзовой статуи девы в хитоне, скользит взглядом по рукам и наклону головы, по локонам волос — Маргарита едва сдерживает в себе улыбку, так и лезущую наружу, чтобы её выдать.       Мастер начинает рисовать. Долго и вдумчиво шуршит грифелем по листу, да так, что Маргариту на самом деле сморяет дремота, а потом…       Когда Маргарита открывает глаза, всё вокруг уже розовое от закатного света. Вряд ли она спала долго: зима уже на подходе и день заканчивается буквально по щелчку пальцев — но что-то в комнате неоспоримо меняется.       Перед ней, на стопке книг, придавленная чёрт-знает-как-в-этой-квартире найденным пресс-папье, торчит записка, выведенная угловатым Мастеровым почерком: «Ушла добывать нам ужин. Посмотри на столе, там для тебя подарок. Не понравится — брось в огонь. М.».       Маргарита гладит кончиком пальца их общую «М.», а потом встаёт, разминая затёкшее тело, с тёплого кресла и бредёт к столу. Между русско-немецким словарём и новой тетрадью для романа лежит она — только нарисованная трёхцветными кошачьими линиями на сером бумажном листе. Уютно заснувшая в старом кресле посреди заваленной бумагой квартиры где-то между Адом и Раем.       Маргарита касается листа и знает, что сбережёт его до конца жизни. А может и после неё.       И если неведомая сила всё-таки зачем-то её, Мастер, бережёт, Маргарита хочет быть рядом в тот момент, когда по нелепой случайности уроненную с полки хрупкую балерину нужно будет поймать и сберечь.       В конце концов, одно дело — друга найти, а совсем другое — этого самого друга не потерять.