Muddy Water

Джисон пишет самые грустные песни, а Хенджин хотел бы умереть в полете. Прямо посреди раскрытого в шпагате предложения. Его данс-текст оборвется на самом напряженном моменте, и он останется не_услышанным, не_выраженным, вечным. Как незаконченная, несовершенная картина не дает оторвать взгляд, так все будут возвращаться к нему, он будет запечатлен, выбит, выписан фотографией трагедии и потери в самом центре. Хенджин хмыкает. Если он умрет в полете, о нем перестанут говорить, как о хорошеньком? Хенджин смеется с Чанбином на совместном ви-лайве, слушая, как тот привирает для красивой картинки. Нет, он не в шортах — Хенджин шлепает его по голой ноге — нет, он не вместе с Феликсом, что это за чушь вообще — Хенджин делает вид, что гуглит странные слова из комментариев, пролистывая фотографии из галереи гугл-фото. Комментарии полнятся тем, как красиво падает на него свет, как хорошо он выглядит, как он прекрасен на фоне Чанбина, какой он принц, какой он красивый, какой он красивый, хотела бы она выйти за него замуж. Хенджин выискивает из потока то, что его особенно ранит, и делает скриншоты для папки с названием «Разрушение». Туда уходит музыка, которая причиняет ему боль, скриншоты комментариев, постов, переписок, заметки о болезненном, уродливом, настоящем Хенджине. Хенджин смеется и листает галерею. Приглядывается к рукам: пальцы не трясет. Это как в машине, — думает он, — когда трясет машину, кажется, что ты сам неподвижен. Вечером Хенджин лежит в данс-зале на поперечном шпагате и листает тикток. В ленте странным образом попадаются какие-то эдиты с последнего награждения. Он бросается цветной пылью и кружится, он в белом, очень яркий. Взгляд такой дикий, будто он уже умирает. Никто не говорит о том, каких сил ему это стоило, но все — о том, что готовы умереть от его красоты. Хенджин подкладывает куб под лодыжку, и с болью становится легче. Почему они видят не то, — думает Хенджин, — Это даже не мое тело, это только его оболочка. Я родился таким, но в этом нет моей заслуги. Моя заслуга — эти мышцы, эти ноги, этот шпагат. Эта резкость и эта плавность. Эта острота в глазах — тоже моя заслуга, но какой в этом всем смысл, если я «просто хорошенький»? Хенджин встает с пола и тянет спину и под коленями. Телефон подключает к колонкам и начинает отрабатывать рутину. Вся его жизнь сплошная рутина, боже. Он перекручивает себя в эмоциональной мясорубке четырежды, прежде чем масса становится однородной, и комья печали можно перелепить в довольство от отработанного. Хенджин устанавливает камеру и семь раз перезаписывает танец, пока наконец не чувствует себя уставшим и удовлетворенным. Видео улетает в чат группы, и Хенджин разваливается на полу, пока ждет сообщения от Минхо на тему того, что нужно отработать. Хенджину нравится, что Минхо всегда пишет в личку, что получилось и что он завалил: эмоции — круто, — пишет Минхо, — ты этот танец из себя вырезал, выдрал вместе с сердцем. 1:07 — молодец. 1:24 — что это за хренбббб? ты забыл в какую сторону вертишься? забыл движение??? что за движение плечами? сбился — не подавай виду, сам же знаешь. отработай это еще раз, если хочешь это кому-то показывать. 2:15… Хенджину нравится, что Минхо всегда пишет так много о том, где Хенджин накосячил. Это заставляет Хенджина чувствовать свое место. Он открывает видео и по таймкоду отслеживает комментарии. На 1:24 — правда хрень. Что это вообще за жест? Хенджин поднимается и следующие полчаса отрабатывает это движение, пока оно не устраивается, укладывается между волокон его мышц и не становится совершенным. Полчаса на одно движение, — думает Хенджин, прогоняя танец целиком — как можно быть таким нелепым и отсталым. Как можно быть, — думает Хенджин. Он пытается взлететь, но земное притяжение Вечером Чан собирает всех в гостиной, и они распихиваются на диване, по креслам и на ковре на полу, минсоны — минсонятся, Феликс ослепительно улыбается и воркочет с Чанбином, хлебушек с щеночком говорят о своем о детском — и где место его, Хенджина? Он неловко влезает в личное пространство Феликса, и тот гладит его по голове. Хенджин — не центр. Он закрывает глаза под пальцами в волосах и прячет нос от шума в бедрах Феликса. Что такое центр, — думает Хенджин, — где есть центр? Чан — это центр? У него широкий смех и грустные улыбки, он обнимает, как дом, и заботится о группе, когда не может остудить тревожность. У Чана всегда тревожность на границе с кипятком. Центр ли Чан? Чан вкрадывается в их секстаккорд (потому что между Феликсом и Чанбином терция, а между Феликсом и Хенджином — кварта), и своим обращением к Феликсу разрывает его на терцквартаккорд. Обращения аккордов — это все, что помнит Хенджин с уроков сольфеджио, и во всех обращениях он — отдельно стоящая нота. Шорты Феликса пахнут медом и гвоздикой, и Хенджин проваливается в дрему. Голова Хенджина лежит на подушке вместо бедер, и он укрыт пледом. — Давай, детка, нужно в кровать, — говорит Чан теплым голосом и гладит его плечо, — Хенджин сворачивается под этим голосом, как сливки. Во рту кислый привкус, — просыпайся, малыш. Я помогу тебе умыться и почистить зубы перед сном. Хенджин кутается в цветастое пушистое тепло и моргает на несколько минут. Следующий кадр — он сидит на ванной, а Чан растирает пенку для лица по его коже. Предельно близкий, буквально на расстоянии поцелуя. Его глаза темные, как кофейные зерна. Хенджин жмурится, и Чан смывает пенку с его лица горячим влажным полотенцем. Через закрытые глаза комната светится розовым. Чан протирает его лицо — парфюмерная отдушка тоника — ватными дисками, потом размазывает сыворотку, потом лопаточкой развозит по коже крем и гладит лицо Хенджина. Большой палец Чана — грубее, чем позволено пальцам айдола, но нежнее, чем могут быть пальцы мужчины — ведет крем для глаз по векам. Ласка обрывает Хенджину сердце. Он снова задремывает и просыпается уже в кровати. От мутного кошмара подташнивает. Сердце бьется где-то под гландами, и Хенджин выдыхает. Он не прокручивает в голове, что было вечером у них с Чаном, и это не ощущается им как ласковая жирная начинка горячего вишневого пирога. Хенджин засыпает. — По-во-рот! Тра, та, та-та-та, какого черта, Чонин?! Сначала весь квадрат, поехали! Тра! Та! Та-та-та! Хенджин — руки, Сынмин — колени! Что это за уродище? Сначала! Что это за уродище, — задыхается Хенджин, — что это за уродище, — он бьется на передней линии и уже не выдерживает давления, — что это за уродище. — Перерыв, потом целиком сначала! — командует Минхо, и Хенджин падает на колени прямо посреди зала. Не хватает воздуха и нет сил доползти до воды. С самого утра мигрень сдавливает голову несмотря на три выпитых таблетки, и Хенджину кажется, что он сейчас умрет. Он скручивается в рогалик и тычется виском в холодную плитку. Старается дышать, как будто воздух проходит через лоб, и не двигаться, не смотреть на свет, не жить, не существовать. Крики Джисона на фоне ослепляют до белого. Что это за уроди — Ты в порядке, Джинни? — в волосы Хенджина вплетается теплая рука (и как ему не мерзко трогать его потного, мокрого), и Хенджин хнычет. — Мигрень, — выдыхает он и жмурится, когда теплая рука кругло гладит ему затылок. Боль не отступает, но как будто немного смиряется перед ее силой. — Сейчас принесу воды и обезболивающее, — шепчет Чан, и Хенджин чувствует, как признательность смачивает его нижние ресницы. Теплая рука пропадает, и Хенджину кажется, будто кто-то столкнул его с крыши на ледяную плитку, а сверху уронили бетонную плиту. Голова взрывается болью. Чан как-то договаривается с Минхо, и уводит его с тренировки домой. И молча обнимает Хенджина со спины одной рукой, другой продолжая кругло массировать затылок. Хенджин отказывается думать о том, насколько это неудобно. Он берет два кофе навынос и пакет с лапшой и поднимается к Чану в студию. Потолок в студии белый-белый, а стены... Хенджин не может разобрать цвет. Она кажется такой маленькой, что это почти давит. Чан в ней похож на солнечный свет, и он улыбается Хенджину: — Привет, Хенджинни! Скажи привет стэй! — Привет, стэй! — заглядывает в кадр Хенджин, ставит кофе на стол и машет рукой. Комментарии взрываются традиционным, и он отводит взгляд. Он не понимает, как это работает. Все, что он сделал за сегодня — проснулся. На нем нет косметики, а из одежды только старое худи и пижамные штаны, но кто-то все равно пишет, что он похож на принца-ангела-такой красивый, что Это ранит. — Пока, стэй! Хенджинни принес мне перекусить, а потом мы пойдем отрабатывать танец, чтобы порадовать вас, стэй! Пока-а-а! — Пока, стэй! — Машет рукой Хенджин, растягивая губы в улыбке. Лицо Хенджина близко-близко к волосам Чана, и он чувствует запах его шампуня, а еще запах теплого тела, чистой футболки, крема для рук с лотосом, а из стаканчиков тянет горечью кофе, и это все переполняет существо Хенджина, и он не может этого выдержать. И он не может этого выдержать, но впитывает до самой мелкой детали, до тонов розового на ногтях, до самой последней ноты аромата, а потом несет их все сразу в себе к данс-зал, не попадая в такт шагов Чана, и боится расплескать.