Muddy Water

Хенджин распахивается в объятия, как будто пытается вывернуть себя наизнанку, распахнуть ребра взгляду, но мешает кожа и анатомия. Он скручивается и падает с перекатом, работа ногами, работа руками, пальцы-пальцы-пальцы. Пальцы тоже выворачиваются во что-то призрачное — Хенджин-дух, Хенджин-бог. Хенджин отчаянно пытается воспарить над землей, но сила притяжения тянет к полу и вынужденному человеческому существованию. В колонках играет что-то из плейлиста, собранного Чаном, и каждая песня про одиночество. Как может быть одиноко Солнце, — думает Хенджин, — когда вокруг него крутится столько планет. Когда есть Меркурий на его орбите, когда Венера протягивает к нему руки, когда несчастная человеческая Земля отчаянно пытается быть к нему ближе. Смешно, — думает Хенджин, — Уджин, получается, Плутон. Если бы Хенджин выбирал, он был бы Марсом. Марс четвертый от Солнца — далекий и жаркий, а ночью холодно. Красная планета без атмосферы и жизни. Железная и углекислогазовая, бездушная. Душная-душная-душная. Хенджин ложится на пол и думает о Марсе. О Деймосе. О Фобосе. О Чане. Лежа в постели Хенджин смотрит последний выпуск «Chan’s room» в записи: Чан напевает себе под нос что-то из последнего альбома, выбирает со стэй, что ему поесть, включает их песни и песни, которые ему нравятся, и много говорит о группе, о своем одиночестве, о любви к мемберам, о любви к себе — на этом моменте Хенджин скептически приподнимает бровь. Чан традиционно милый и немного нелепый, говорит так много и больше всего о том, что не позволяет относить к себе. Хенджин смотрит на Чана: у него большой нос, и уши, и губы тоже большие. Чан недостаточен для совершенства, незавершен, создатель вышел на перерыв, отдав кисти неумелым подмастерьям. Хенджин смотрит на него и не может оторвать взгляд. Чан широко смеется и улыбается не так, как улыбается Хенджину. В груди странно теплеет. «Давай, детка, нужно в кровать, — вспоминает он, — просыпайся, малыш». Действительно, думает Хенджин, Марс меньше Земли и очень-очень маленький, если сравнивать его с Солнцем. Все ничтожно маленькие рядом с кипящей солнечной сердечной мышцей, заполненной тревожным одиночеством. Хенджин откидывает телефон куда-то рядом и запускает пальцы в волосы. Прекрасное в несовершенном. Большие губы легко целовать. Большой нос легко любовно укусить, большие уши… не такие уж и большие. Чтобы лучше тебя слышать — вспоминает Хенджин. Зачем тогда это болезненное в Хенджине, если все для чего-то? Что в нем прекрасно незавершенное? Что вообще в нем есть? Хенджин закусывает губу и толкается вверх бедрами. — Какой бы ты был планетой? — спрашивает Хенджин у Феликса, и тот серьезно задумывается. Это одна из причин, почему они дружат. — Планетой, — повторяет Феликс. — как будет на корейском earth? — Хенджин называет. — Я бы хотел быть Землей. На Земле есть люди, а еще здесь нормальная температура и земля, ну ты понимаешь. Я бы не хотел состоять из газа. А ты? Как подходит Феликсу Земля, — думает Хенджин, — его веснушки — песчинки рода человеческого. — Марс, — произносит Хенджин по-корейски и дублирует на английский. Улыбка рассветает на лице Феликса, как весна. — Бог войны, да, Джинни? Ты знаешь, что в Древней Греции было два бога войны? Афина и Арес. Афина — богиня справедливой войны, а Арес жестокий, хитрый и злой. С кем ты воюешь, Хенджин? Ни с кем я не воюю кроме себя, — думает Хенджин, закатывая глаза, — причинить боль другому — совсем не то же самое, что себе. Папка переживаний предназначена для саморазрушения, чтобы добить себя и расплакаться, и потом станет легче. После дождя город особенно яркий. После бури на месте сломанного и больного вырастает здоровое. Есть ли чему быть разрушенным на Марсе, если он весь — разрушенная песочная цивилизация. Они обсуждают новую хореографию, Феликс жалуется на Джисона, Хенджин — на проблемы с вокалом, договариваются заказать вечером курочки и вместе что-нибудь посмотреть, а потом расходятся по своим комнатам. Хенджин думает, что это и есть определение одиночества — быть с кем-то иногда и мимолетно. Иногда лежать на бедрах, пахнущих медом и мускатным орехом, иногда проводить время за обзорами игр из ютуба, иногда заказывать вместе вредное и запрещенное и есть, пока никто не успел поругать. Это то, что чувствует Чан? Отсутствие центра? Они встречаются вечером, когда Хенджин уже выходит из квартиры, чтобы потусить с Феликсом пару часов. Чан выглядит усталым. Его улыбка щурит веки в ожесточенной борьбе за вертикальное положение в пространстве. Волосы сбиты набок. Он слепо жмурится и, кажется, не сразу узнает Хенджина в темном проходе. — Мы с Феликсом посмотреть что-нибудь, — оправдывает Хенджин поздний уход, — хочешь с нами? Это нелепое «хочешь с нами» вырывается из Хенджина случайно и как-то мимо. Очевидно, что Чану нужен сон и, возможно, чашка чая. — Сейчас только брошу ноут и переоденусь, — говорит Чан, — если тебя не затруднит, сделаешь мне кофе пока? Кофе ему, — ворчит про себя Хенджин, пока засыпает в рожок кофеварки нужное количество, — куда ему столько кофе, если он едва стоит на ногах? Эспрессо он заливает горячим взбитым миндальным молоком и карамельным сиропом и переливает все в термокружку. Стоит. На теплом влажном лбу Чана завивается прядка волос. Он дышит тяжело и сумеречно. Тени размазались по нижнему веку и почему-то пальцам. Хенджин пишет Феликсу, что не получится встретиться, потому что нужно позаботиться о Чане, и тот отвечает нелепым подмигивающим смайликом. «Хорошенько позаботься о нашем лидере, Джинни!» — пишет Феликс в каком-то пошлом намеке на запретное и маловозможное. Хенджин смахивает влажную теплую кудряшку со лба Чана и тоже дышит тяжело и сумеречно. Чана хочется обнимать. Проснувшаяся некстати тактильность выбивает пробки разумного, и в глазах почти мутнеет. Сколько же он работает для нас, — думает Хенджин, думая не о Чане, но о себе, — сколько же он пропадает в музыке, в работе, в нелепом и нелюбимом и сколько же он молчит, — слезы подкатываются к глазам, и Хенджин с дрожью выдыхает. Проверяет руки — пальцы не трясутся. Хорошо. Хенджин достает из ванной несколько салфеток с пропиткой из мицеллярки и нежно стирает лицо с Чана. Без косметики он выглядит младше и как-то слаще, может даже ровесником Чонина, если бы это было возможно. Хенджин трогает кончиками пальцев кожу лица, ощущая ласковую вседозволенность. Чан морщит нос во сне и тянется за касаниями. Хенджин обводит скулы и линию челюсти, любовно оглаживает щеку и выбрасывает салфетки в мусорку у кровати. Чан уснул в футболке и жестких джинсах, что, наверное, не самая удобная одежда для сна человека, который обычно спит без всего. Хенджин неловко расстегивает ширинку и стягивает вниз штаны, замешкавшись на лодыжках. Ступни Чана красивой формы, сустав немножко торчит в сторону, но свод аккуратный, и ногти коротко подстрижены. Хенджин нелепо залипает на косточку лодыжки, и ему хочется поцеловать эту трогательную бело-розовую кожу, но оттягивая неизбежное, он аккуратно складывает штаны и выбрасывает в корзину для стирки использованные носки. Я не смог уйти, когда ты так нуждался в том, чтобы о тебе позаботились, — придумывает он оправдания на утро, когда Чан проснется обнаженным и без косметики, — я возвращаю долг за вечер кино, — думает он, — это просто по-дружески, ну, ты понимаешь. — Джинни? Джинни, не уходи, — бормочет Чан сквозь сон, и сердце Хенджина падает с высоты человеческих чувств куда-то вниз живота. Зачем люди чувствуют не то и не к тем? Почему он тот, кого любят не за то, чего он стоит, а он сам любит за что-то, чего сам не понимает? Влюбляются не во внешность и не в дела, не в ощущение и не в человека. За что люди любят? За что его, Хенджина, полюбят когда-нибудь по-настоящему? — Все хорошо, Чанни, спи, спи, все хорошо, — бормочет Хенджин, приподнимая Чана за плечи, чтобы стащить с него очередную черную худи, — все хорошо, — успокаивает Хенджин сам себя. Все хорошо. Не в силах сдержаться, Хенджин обнимает Чана со спины и засыпает, согретый его жадным теплом. Он просыпается, объятый жаром чужого тела, и долго не открывает глаза, чтобы не прогонять спелый сон, где его любят. Давай, работай, выше, сильнее, выжимай из себя эмоциональное и человеческое, — говорит себе Хенджин, придумывая рутину для очередного кавера, — будь идеален, будь настолько хорош, чтобы взлететь и умереть в полете, будь совершенным и завершенным, будь, будь, будь. Что это за уродище, — вспоминает Хенджин далекую тренировку, Минхо и Чана, мигрень и нелепую спелую нежность, которая поселилась в нем, прямо в животе. Хенджин отчаянно пытается стать кем-то, кого можно любить не потому что он соответствует дурацким стандартам красоты, принятым в Корее, но потому что он Хенджин, который много работает, который старается, взлетает, ранит, чувствует. Хенджин, который чувствует так много, — хмыкает он, — что не может сосредоточиться, и все его танцы теряют основу, опору, жизненную силу, отрабатываемые только на голых эмоциях. Голых эмоциях, — он прыгает с подворотом, и падает на колени. Воздевая руки, пытается достать суррогаты солнечных лучей, льющиеся с потолка, но Земля не позволяет оторваться от земли. Гравитация на Марсе на 62 процента ниже, чем на Земле, а гравитационное поле Солнца в 28 раз сильнее — вспоминает Хенджин, и заваливается набок. Плитка приятно холодит мокрый висок. Его тянет к Чану. Его так сильно тянет к Чану.