По соседству

— Живу тут уже больше года, соседи никогда не беспокоили, пока этот не въехал, — раздражающим тоном проныл Лихт, сидя за столом и держась за голову. — Ты про того парня, что живёт над тобой? — изумился Махиру, поставив на стол кружку с недопитым чаем. Если бы Тодороки знал, что сосед, живущий на третьем этаже, прямо над головой Лихта, будет его так бесить, съехал бы сразу после приезда парня. Лихт жил не один, в его двухкомнатной квартире обитал ещё и маленький ёжик, которого брюнет приютил месяца два назад. Дома всегда было тихо и спокойно, много гостей не бывало, разве что Махиру, его друг, и Кранц, его менеджер, заходили на чай поговорить о жизни. — Он мне надоел: постоянно здоровается с широченной и криповой улыбкой, пытаясь пожать мне руку, топает по вечерам, как слон, музыку слушает громче, чем я играю на пианино, иногда пытается в гости напроситься, а что самое бесячее, так это то, что он постоянно улыбается и говорит так, будто мы много лет знакомы, — шипел Лихт, нарезая огурец своему ежу. Широта хлопал глазами, не зная, что и сказать. Парень, которого звали Хайд, по рассказам Лихта, выглядел просто дружелюбным, в его действиях не было подвоха, но пианист не верил, близко не подпускал. — Ну, а ты попробуй с ним поговорить, вдруг он интересная личность, — пожал плечами Махиру, смотря в спину Лихта, который вздрогнул из-за слов товарища. — Ни за что! Он мне отвратителен, я своё время на какого-то идиота тратить не буду, — воскликнул Тодороки, кормя питомца, который уже давно ждал свой обед. — Пусть либо съезжает, либо делает вид, что меня здесь никогда не было. Лихт сел обратно за стол, подперев голову рукой и посмотрев на Широту, что уже собирался домой, складывая свои вещи в рюкзак. — Уже уходишь? — Да, завтра рано на пары. Солнце садилось за горизонт, а город обращался во тьму. Широта, уже в прихожей, обуваясь, вдруг спросил: — Может, зря ты на него так злишься? Я думаю, он отличный парень, раз так дружелюбен с тобой, даже тогда, когда ты его игнорируешь. Брюнет с белой прядью отрицательно покачал головой, давая понять своему другу, что тот совершенно не прав, и Хайд не такой, каким кажется. А кажется он ему дурачком. Ближе к вечеру Лихт, лёжа в кровати, играл в игру на телефоне. Завтра ему нужно было ехать на репетицию, а после заехать к родителям, он надеялся, что, ещё немного поиграв, ляжет спать, но громкий стук в дверь выдернул парня из виртуальной вселенной. Он, вскочив, тихо подошёл к двери и посмотрел в глазок. За дверью стоял Лоулесс, что-то держа в руках, но что, Тодороки никак не мог рассмотреть. Ком ярости подступал к горлу, а руки невольно сжимались в кулаки. Пианист не мог поверить, что этот парень снова явился к нему, да ещё и в одиннадцатом часу ночи. Лихту хотелось его послать, но он в очередной раз постучал в дверь. Тодороки выходил из себя. — Пошёл вон! — закричал Лихт, пнув ногой свою же дверь. — Ты на часы хоть иногда смотришь, придурок? — Я знал, что ты не спишь, — весело прокричал блондин за дверью. Три недели прошло, а Тодороки всё ещё не может успокоиться, привыкнуть, попытаться пойти на контакт. Он враждует, можно сказать, с самим собой, поскольку Лоулесс никак на его оскорбления не реагирует, наоборот, пододвигается ещё ближе. — Что ты хочешь? — скрестив руки на груди, поинтересовался голубоглазый, прижавшись спиной к двери. — Я тебя вроде как не приглашал. — Я хочу кое-что тебе подарить. Устало вздохнув, Тодороки, переступив через все свои принципы, открыл дверь. На пороге стоял Хайд, держа в руках корзину, прикрытую каким-то зелёным полотенцем с цветочками. Лихт изогнул бровь, посмотрев сначала на корзинку, а потом на ночного гостя. — Что это? — с каменным лицом спросил пианист. — Может, сначала пустишь к себе, в подъезде такие вещи не передают, — усмехнулся Хайд, проходя в квартиру, в которую его, к удивлению, впустили без всяких возмущений, хотя они и были, но в голове. Лихт стоял всё ещё со скрещенным руками на груди и злым взглядом прожигал Лоулесса. Хайд прошёл на кухню, будто жил здесь не один год и чувствовал себя хозяином. Тодороки это взбесило ещё больше. — Кто ты такой, чтобы так просто расхаживать по моей квартире? К слову, Лоулесс был в квартире Лихта впервые, так что про существование ёжика, который в то время спал в комнате брюнета, даже не знал. Хайд поставил корзинку на стол и убрал зелёное полотенце. В нос сразу же ударил запах свежеиспечённых пирожков с черникой. — Ты что, готовить умеешь? — выдавил из себя ухмылку Тодороки. Хайд обиженно надул губы, пробормотав: — Я к бабушке сегодня ходил, а она пирожки сделала, я решил, что поделюсь и с тобой. Лихт молчал, бегая глазами по внешнему виду Лоулесса: голубая толстовка и ярко-оранжевые носки в полосочку сразу бросались ему в глаза, а домашние тапочки и вовсе вызывали улыбку, которую пианист сдерживал. — Бабушке твоей спасибо, а тебе до свидания, — заявил Лихт, шагая в прихожую. — Э…а чай? — растерялся блондин, поправляя очки и идя за Тодороки. Тодороки открыл входную дверь, воскликнув: — Чай попьёшь у себя дома, а мне пора спать, тебе, думаю, тоже, ты, наверное, учишься. Хайд грустно улыбнулся, создав в груди Лихта неприятный осадок. — Да, учусь. Ночью Лихту плохо спалось, он не мог выкинуть из головы ту грустную улыбку и вкус безумно вкусных пирожков, которые он съел сразу же, как закрыл за Хайдом дверь.

***

Всю следующую неделю Лихт усердно репетировал, а Хайд всё продолжал и продолжал улыбаться и мило здороваться, неуверенно протягивая свою руку для рукопожатия. Тодороки сдерживался, игнорировал, даже не смотрел в его сторону. Пианиста уже реально раздражала настырность соседа сверху, с которым он ничего не мог поделать. С одной стороны, Хайд абсолютно ничего плохого не делал, с другой — он постоянно мелькал перед глазами Лихта, которого это выводило из себя каждый раз, стоило ему выйти из квартиры. Как-то раз, шагая с огромным пакетом из магазина, Тодороки поставил пакет на скамейку возле подъезда, чтобы пару секунд передохнуть. Если бы он знал, что в это же время вернётся с учёбы и Хайд, ни за что бы здесь не стоял, но было уже поздно. Лоулесс, заметив запыхавшегося Лихта с огромным пакетом, тут же схватил его в руки, весело воскликнув: — Давай помогу! Голубоглазому хотелось просто врезать своему соседу, но его столь лучезарная и искренняя улыбка не дала этого сделать. Она завораживала, заставляла смотреть в лицо, прямо на неё. — Нет, спасибо, я и сам могу донести, не инвалид, в конце концов, — раздражённо фыркнул Лихт, попытавшись отнять у Лоулесса продукты. — Да ладно тебе, мне несложно донести такой лёгкий пакетик до второго этажа, Лихт-тян! — уже набирая код домофона, пролепетал блондин. Тодороки стоял столбом и пялился на эту самодовольную рожу, чувствуя злость и раздражение. — Какой я тебе «Лихт-тян» ещё? — искренне удивился брюнет, следуя за Хайдом. Когда они уже были в квартире, Лихт не мог поверить, что снова позволил этому наглецу переступить порог его берлоги. — Может, в этот раз пригласишь меня на чай? — подмигнув, спросил алоглазый. Тодороки стиснул зубы, выгружая все свои покупки на стол и расставляя их на нужные полки. Нет, он не мог ему позволить остаться, он не мог вот так вот просто взять — и заварить ему чай. Лихт не хотел идти на контакт. Он не хотел вспоминать слова Махиру о том, что Хайд хороший, зла не причинит. Лихт был растерян. — Сколько можно? — рыкнул брюнет, зажмурив глаза. — Дома попьёшь, можешь ещё своей бабушке позвонить, чтобы она пирожков напекла. Лоулесса передёрнуло, взгляд потух, но положение исправил ёж Лихта, который сбежал из клетки. Маленькое животное, подбежав к ноге Хайда, уткнулось ему мордочкой в кроссовок. Глаза соседа широко раскрылись, а на лице расплылась солнечная улыбка: — Лихт-тян, у тебя что, ёжик есть? Я и не знал. Взяв зверька на руки, Хайд посмотрел на Лихта, который был раздражённее обычного. — Господи, Энджел, ты опять сбежал из клетки? Ты умнее людей, по-моему, — забрав из рук Хайда своего ежа, пианист отнёс его обратно к себе в комнату. Лоулесс не сводил взгляда с Тодороки, который всем своим телом чувствовал, что на него пялятся. — В общем, мне не до тебя сейчас, поэтому, будь добр, иди к себе, — сдержанно, но видно, что хотелось грубее. Хайд, с грустной улыбкой кивнув, покинул лихтову квартиру. Осев на пол, пианист, взялся за голову. — Чёрт, я ничего уже не понимаю, даже спасибо ему не сказал, — прошипел змеёй парень, в очередной раз зажмурившись.

***

Щёки горели, в груди жгло, а тело чуть взмокло. Тодороки вышел на балкон, тяжело дыша. Он хватал ртом ночной воздух весны, держась за перила. Лихт в данную минуту испытывал стыд и отвращение к самому себе, что аж хотелось выть на луну. После концерта у Тодороки было действительно хорошее настроение, поэтому парень, не отдавая отчёт своим действия, поздоровался с Лоулессом, который также поднимался, но уже на свой этаж. Сказать, что Хайд был в шоке — ничего не сказать. Тодороки понял, что только что сказал, только тогда, когда остановился у собственной квартиры. Обычное «привет», а столько эмоций, причём у обоих. — Лихт, ты мне? — дрожащим голосом спросил Хайд. К удивлению блондина, ответили ему сразу же: — А ты видишь тут кого-то ещё? Да, Лихт снова раздражённо говорил, но той агрессии, как раньше, уже не было заметно. Ей-богу, Тодороки менялся, делая неуверенные, но такие правильные шаги в сторону своего соседа. — Наверное, ты очень рад своей победе, да? — улыбнулся Лоулесс, сунув руку в карман брюк, что-то пытаясь там найти. Лихт сильно удивился. — Что, откуда ты знаешь? — Так я, как и ты, только что приехал с твоего концерта, только ты на такси, а я своим ходом, то есть на автобусе, вот на последний еле-еле успел, — посмеялся Хайд, наконец-то что-то нащупав в кармане. Тодороки поморгал пару раз, уставившись на Лоулесса, как на неопознанный объект, а когда тот достал из кармана брелок в виде ангельского крыла, и вовсе смутился, сделав шаг назад. — Лихт-тян, ты играл, словно ангел в небесах, прошу, прими от меня мой подарок, — воскликнул блондин, вручив пианисту брелок, а сам поспешил удалиться. — Спасибо скажешь завтра, — и снова его забавный смешок. Лихт был смущён, всё внутри перевернулось, поэтому он, не теряя ни секунды, забежал в квартиру и прямиком на балкон, дышать свежим воздухом и приводить себя в порядок, особенно своё быстро бьющееся сердце.

***

Ледяной характер мальчишки менялся с каждым днём всё сильнее и сильнее, однако с Кранцем он был груб, сам не зная почему. Возможно, из-за расспросов «всё ли в порядке?». Лихт был уверен, что нет, у него было не всё в порядке с головой, потому что не стал бы он каждый день, играя на фортепиано, думать о светлой макушке, о красных глазах и лучезарной улыбке. Тодороки было ясно, что он болен, но чем, пока не хотел знать (знал, но не хотел произносить это вслух, даже мысленно). С каждым днём становилось всё сложнее и сложнее проходить мимо соседа, ведь тот так и норовил обнять Лихта, ну, или ему так только казалось. Брюнет опять пытался избегать Хайда. Прожил Лоулесс тут уже месяц, сумев свести Тодороки с ума, скорее всего, в хорошем смысле. Буквально вчера возле своей квартиры, возвращаясь домой, Лихт обнаружил коробку с тортом. У пианиста аж дёрнулся глаз. Это было уже чересчур, но подарок, сам зная от кого, Лихт принял, к тому же торт был дынным, а дыни ему были по нраву. Широта заявился к Лихту так не во время. Именно тогда, когда Тодороки решил закурить свои дешёвые сигареты, припёрся Махиру с идиотским, как считал Лихт, предложением. — Лихт-сан, может, сходим погулять, тебе надо развеется, а то ведёшь себя в последнее время странно, — заботливым голосом воскликнул шатен, стоя за Тодороки, который сидел на кровати и смотрел в окно. Лихт идти никуда не хотел, ему хотелось погрузиться в мир самопознания и лежать в кровати, глядя в стену. Как раз-таки из-за этого Широта и хотел вытащить Тодороки на улицу, да и поговорить о жизни и внутренних переживаниях парня. Как бы он ни старался, пианист фыркал, не желая никуда уходить. Только ёж был полон сил и энергии, бегая по клетке. — Ладно, тогда спрошу здесь и сейчас: ты изменился, но с этим связан как-то твой сосед сверху? — вдруг выдал Махиру, продолжая стоять за Лихтом. Брюнет дёрнулся, и Широта это заметил, однако вида не подал. Тодороки прошипел сквозь зубы: — Причём тут вообще этот болван? У меня кроме него что, дел и проблем нет? — Ну тогда поделись со мной своими переживаниями, я ведь твой друг, — и Махиру, обойдя кровать пианиста, встал прямо напротив него. — Я тебя слушаю. В углу комнаты стоял рюкзак с ангельскими крыльями, к которому был прикреплён ещё и брелок с крылом ангела, тот, что подарил ему сосед. Да, Лихту было приятно, поэтому он и повесил его. — Мне нечего тебе говорить, Махиру, всё нормально, просто бывают такие дни, когда хочется подумать о жизни в полном одиночестве, — попытался как-то отмазаться Тодороки, но Широта дураком не был. — И покурить, да? — огрызнулся шатен, держа в руках пачку сигарет Лихта. Брюнету не понравилось, что Махиру без разрешения взял его пачку с сигаретами, но Тодороки был сам в этом виноват, ведь оставил их на полу, возле кровати. — И покурить, да, это помогает, — Лихт продолжал сохранять спокойствие. Так ничего и не добившись, Широта ушёл, но попросил отписаться, когда Лихта отпустит — тот согласился. Пианист, наконец-то оставшись наедине с собой, вышел на балкон и зажёг сигарету. Не успел он поднести сигарету к губам, как её кто-то нагло и резко вырвал из рук Тодороки. Рука, что тянулась к парню, принадлежала Хайду, который уже спрыгнул со своего, третьего этажа, на второй к Лихту, но сделал он это крайне осторожно, чтобы не упасть и не разбиться. Потушив сигарету, Лоулесс выкинул её через балкон, пока брюнет ошарашенно пялился на столь незваного гостя. Лихт и правда был в шоке, совсем он такого не ожидал. Действительно, не каждый день при лунном свете твой сосед, к которому ты испытываешь что-то странное, будет перелезать к тебе через балкон. — Ты что тут забыл? — единственное, что вырвалось из уст Тодороки. — Да вот, в гости зашёл, всё никак чаем ты меня не напоишь, — ухмыльнулся Хайд, поправляя свою жилетку морковного цвета. — А курить ты бросай, не люблю курящих, поцелуй становится очень пресным, я люблю что-то сочное, желательно, с привкусом мяты или лакрицы. Ну вот стоял Лихт и слушал его, а в голове творился настоящий кавардак мыслей. О каком ещё поцелуе шла речь? Что он несёт? Пианисту не было ясно. — Да пошёл ты к чёрту, придурок! Какого только хрена припёрся? — начинал заводиться Лихт, но прикосновение к его щеке успокоило мгновенно. — Почему ты избегаешь меня? Я что-то сделал не так? — как-то жалобно и немного обиженно по-детски поинтересовался Лоулесс. Что Лихт мог сказать? Правильно, в своей обычной манере: — Да всё нормально, никого я не избегаю, сам навязываешься! Убрав со своей горячей щеки руку Хайда, Тодороки, отвернувшись, воскликнул: — Как пришёл, так и возвращайся. Из-за того, что пианист стоял к Хайду спиной, ещё и с скрещенными на груди руками, его красноты на щеках видно ему не было. С горем пополам Хайд вернулся в своё окно, пока Лихт умывался и смотрел в своё отражение в зеркале, проклиная себя за свою всю ту же грубость к парню.

***

Лихт с детства боялся темноты, поэтому, когда на улице бушевала гроза, а свет в квартире отрубили, Тодороки был готов вцепиться мёртвой хваткой в любое живое существо, лишь бы не было так страшно. Удивительно, но ёж грома и молний совсем не боялся, в отличие от своего хозяина, который был готов спрятаться под одеялом, и трястись от ужаса. На телефоне оставалось 15% заряда, поэтому включать фонарик на каких-то жалких пять минут было бесполезно. Тодороки, нащупав входную дверь, вышел на лестничную клетку. Медленными шагами он поднялся на третий этаж, остановившись возле бежевой двери, которая казалась такой родной и уютной. Страх был сильнее гордости, поэтому Тодороки, наплевав на все свои фырканья в сторону Хайда, постучал ему в дверь: быстро и уверенно. В глазок было смотреть бесполезно, но Лоулесс зачем-то всё равно в него посмотрел, увидев силуэт человека. — Кто? И тут Лихт растерялся, стоило ли вообще приходить к нему? Можно было добежать до пятого и постучаться к бабульке: не к самой доброй, но и не худший вариант. Сглотнув противный ком, брюнет ещё раз стукнул в дверь, что-то бормоча под нос. После стука дверь тихонько приоткрылась и показался свет. Хайд стоял со свечой, немного освещая пространство. Лихт так был рад видеть свет, что совсем потерял над собой контроль, обняв Лоулесса. Блондин чуть с ног не свалился, такого он точно не мог ожидать от своего холодного соседа. К слову, Тодороки был рад видеть не только источник света, но ещё и свет своей души. Пианист прижимался к Лоулессу всё сильнее и сильнее, а лицо было непозволительно близко от Хайда, который всё ещё не верил в происходящее, одной рукой держа свечку, а второй обнимая Тодороки за талию. — Лихт-тян, что случилось? — заботливо, но как-то боязливо спросил алоглазый. Лихту было сложно говорить, тем более смотреть в эти кровавые глаза, от которых у него порой в жилах стынет кровь. — Света нет, — внятным голосом заявил Лихт, проталкивая Хайда в его же квартиру и закрывая за ними дверь. В прихожей было как-то спокойнее, брюнет уже не обнимал Хайда, но рядом всё-таки решил постоять. — Ты боишься темноты? — улыбнулся Лоулесс, ткнув Лихта локтем в бок. Тодороки рыкнул что-то похожее на «я ничего не боюсь!», а после очередного раската грома схватил Хайда за руку, крепко её сжав. — Ах, ещё и грома боишься, мой ты хороший, — ухмыльнулся Лоулесс, потянув на себя Лихта, который уткнулся ему в грудь. Пианиста это сильно смутило, но и разозлило не меньше: — Руки убрал! — Ты сам меня за руку взял, — хихикнул Хайд. Бесконечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течёт вода и как Лихт краснеет не то от злости, не то от смущения. — Ты пришёл именно ко мне, — начал было Хайд издалека, но вопрос мучил его сильно, поэтому продолжил, — но почему ко мне-то? Разве я тебя не раздражаю? Тодороки беспрерывно смотрел на горящую свечу в руках Хайда, даже не зная, что ответить. Он уже не маленький, был обязан отвечать за свои слова и поступки. — Уже не так сильно, как раньше. Такой ответ вполне устраивал блондина, ведь он знал, что за этой фразой скрывалось нечто глубокое и чувственное, то, чего Лихт не мог произнести вслух. Джекилланд был впервые в квартире Лоулесса, но планировка была точно такой же, как и в его собственной, поэтому он быстро смог сориентироваться и найти спальню, чтобы затащить туда Хайда и упасть на кровать вместе с ним. Свечку, к счастью обоих, Хайд успел поставить на прикроватную тумбу. — Лихт-тян, я-я немного удивлён твоим поведением, но и против ничего не имею, — растерянно засмеялся Хайд, подмяв под себя Лихта, которого уже гроза и тьма не так беспокоили. — Почему ты не против? — орлиный взгляд. — А ты мне нравишься, вообще-то. Этих слов было достаточно, чтобы Тодороки схватил Лоулесса за шарф и потянул на себя, ещё ниже. Поцелуй был нежным и таким неумелым, словно Лихт никогда до этого не целовался, что, скорее всего, было правдой. Как только догорела свеча, одежда парней быстро оказалась на полу.

***

Утром, следующего дня, Тодороки испытывал стыд вперемешку со злобой. Он вернулся к себе, ничего не сказав Лоулессу, что тихо сопел в своей кровати. Джекилланду было мерзко от самого себя, особенно оттого, что он сам, без напора Хайда, плюхнулся на кровать и потянул на себя соседа. Лихту хотелось раздробить себе череп или, быть может, застрелиться на месте. Ему казалось, что он сравнялся с грязью и ковриком для обуви. Засос на правой ключице напоминал о вчерашнем вечере, вгоняя парня в панику. Лучше бы Лихт был пьяным, потому что ему было стыдно вспоминать свои тихие, но такие нежные стоны. Следующая репетиция только через неделю, поэтому Тодороки не знал, чем себя занять. Игра на телефоне не помогала, персонаж всё время врезался в поезд, абсолютно не желая перепрыгивать преграду. Голубоглазый весь день не выходил из дома, не отвечал на звонки друга, не открывал дверь Хайду, который не один раз за день звонил ему в дверь, требуя открыть. Лихт просто ощущал себя грязью. Чем дольше пианист сидел дома, тем быстрее заканчивалась еда, так что делать было нечего, пришлось идти в магазин. Как Лихт и думал, Хайд уже поджидал его у двери, прекрасно зная, что рано или поздно, он выйдет за продуктами. — Лихт-тян, давай поговорим, — на этот раз Хайд протолкнул Тодороки обратно в квартиру, не давая сделать и шага вперёд. — Мне в магазин надо, прочь с дороги, — ворчал брюнет, пытаясь оттолкнуть своего назойливого соседа. Блондин, проигнорировав приказ Лихта, заключил его в объятия, не давая возможности пошевелиться. — Я не хочу подробно объяснять, почему ушёл, полагаю, тебе и так должно быть понятно, что мне стало стыдно, — шептал Лихт, сдавшись. Хайд всё прекрасно понимал, но хотел донести до Лихта самую главную мысль: он не должен стыдиться своих чувств, какими бы они ни были, но не должен. — Всё нормально, Лихт, тебе не нужно стыдиться, ведь всё взаимно, правда. Эти слова парня радовали, но почему-то не убеждали, наоборот, напрягали и слегка пугали. — Я-я, понятия не имею, что на меня вчера нашло, Хайд, — голос дрожал, но не сам Тодороки, который уже успел вырваться из крепких объятий парня и отвернуться, скрестив руки на груди. Лоулесс улыбнулся уголками губ, произнеся: — Не стыдись того, чего стыдиться и не нужно, всё хорошо, нет, всё замечательно! И почему, собственно, Лихту было стыдно? Бог его знает, но соседа он всё-таки решил напоить чаем, заодно и обсудив их дальнейшие планы.

***

Нет ничего страшнее чем чувство брошенности и ненужности, особенно если ты в отношениях впервые в жизни, ещё и целую неделю. Лихт считал, что быть в отношениях неделю — уже достижение. Именно, Хайд предложил Тодороки встречаться, и оба не пожалели о таком решении, ведь брюнет согласился, хоть и не сразу, ему дали время на обдумывания. Жили они ещё пока в разных квартирах, как соседи, поэтому после полудня, тарабаня в дверь Хайда, Лихт волновался, потому что ему никто не открывал. Старуха с третьего этажа, что жила напротив Лоулесса, вышла выкинуть мусор, не забыв при этом сделать ещё замечание и Лихту, который очень громко стучал в пустующую квартиру. — Эй, соседушка, чего стучишь? Нет дома парня, уехал он. — К-куда? — нервно сглотнув, поинтересовался Лихт, держа руки в карманах чёрного пальто. — А я знаю, что ли? Ну, сел в машину к какому-то парню и уехал. Правда, лица на нём совсем не было: бледный, грустный, будто всю ночь не спал, — сплетницей бабка была жуткой, поэтому, рассказав всё, что знает, стала спускаться вниз по ступенькам. Тодороки бесился из-за Хайда, который не отвечал ему на телефонные звонки. — Так сложно ответить на звонок, что ли? — цокал языком пианист, шагая из стороны в сторону, иногда пиная ногой дверь своего возлюбленного. Ближе к вечеру, когда Лихт всё ещё ждал Хайда на крыльце, увидел машину, а за окном светлую макушку, подорвался с места. Лоулесс, выйдя из машины, немного удивился, когда к нему подлетел перепуганный Лихт. — Ты где был, идиот? Дома нет, на звонки не отвечаешь, мне ни слова не сказал! Что случилось? — злился Джекилланд, сжимая кулаки. Хайд не мог не улыбнуться, за него ещё никто так не беспокоился, как Лихт. — Прости-прости, Лихт-тян, я не хотел тебя пугать, правда, просто Куро, мой старший брат, позвонил мне утром и сообщил довольно печальную для меня новость, — блондин в очках замялся, но Тодороки взял его за руку, придавая уверенности в словах, — в общем, наш отец умер, вот я и ездил с братом по всем этим похоронным бюро и делам. Глаза Лихта широко раскрылись, а рука, держащая Хайда, немного дрогнула. — Прими мои соболезнования. — Спасибо, Лихт-тян, но я не убит и не в апатии, отец был не самым лучшим человеком, так что его смерть не самое страшное, что могло случиться в моей жизни, — попытался развеять обстановку Лоулесс, смотря на небо. Куро, открыв дверь машины, лениво прокричал: — Эй, Хайд, тебе так повезло с твоим парнем, никто так не утешит, как сосед снизу. Хайд закатил глаза, стараясь не обращать внимания на подколы старшего брата, который ни разу ни в кого не влюблялся. Блондин взял Лихта за обе руки, осторожно поглаживая большими пальцами по тыльным сторонам ладоней. — Я уеду на несколько дней, только сильно не волнуйся за меня, Лихт-тян, всё хорошо. — Да, я всё понял, только звони и пиши мне, — отведя взгляд в сторону, произнёс Тодороки. Через трудности они пройдут, ещё и не один раз, но главное, что вместе, живя рядом, по соседству.