Цветок моей души

Никкаль улыбается. Счастливо, глупо, во все свои тридцать два зуба, цепкой хваткой удерживая протянутую ладонь. Радость распирает, клокочет и почти выплёскивается, стирая остатки горьких дней с бледных щёк. Ей хочется танцевать, прыгать и жаться к его груди — так долго, чтобы благодарность впиталась в его рубашку столь же явно, сколь и едва уловимых запах книжной пыли. Увы, они незнакомы, и ей только и остаётся, что глядеть на него из-под спутанных волос, диких и непослушных, вторя каждому отзвуку мелодичного голоса. Он отдаёт трелью и вместе с этим же — потрескиванием поленьев в камине. Всем тем, что невольно напоминает о доме, навсегда утерянном в дорожной суете и фальшивых обещаниях. Ниалл впитывает в себя её черты, скользя взглядом по обветренным губам, расцарапанной коже на икрах и россыпи родинок на слегка дрожащей руке. Глаза её — мёд, что тягуче обволакивает его естество, сладостными каплями закрадываясь словно бы в само сознание и оседая там узорчатыми картинами. Ниалл теряется, позволяя им утянуть себя в омут, на поверхности которого плещется невысказанная тоска. Горькая, шипящая и раздирающая в своей безудержной агонии. В ней можно утонуть, и невольно Ниалл готов броситься выскребать её собственными пальцами, пока последние обрывки не сгинут навсегда. Она заслуживает другой жизни. На её одежде пятна, грязь и пепельная копоть — у Ниалла же начищенная брошь сверкает у шеи, опоясывая выглаженный костюм. Длинный, дорогой, почти вычурный, и Никкаль кажется, что два разных мира столкнулись там, где сплелись их робкие пальцы. *** Никкаль улыбается. Широко, искренне, надрываясь уже от гогота и вытирая редкие слёзы. Игривые потоки ласкают её шею, ключицы и неприкрытые плечи — совсем невесомо, так, будто солнце кутает в кокон, и она морщится от покалываний на коже. Пытается спрятаться, укрыться, но куда там — воздушные переливы неустанно следуют за её лихорадно молотящими руками. Мажут, скользят — ещё чуть чуть и вовсе растекутся по запястьям, осев пухом на тонком хлопке. Ниалл сипит, тщетно пряча веселье за сцепленными ладонями — лишь кончики губ выглядывают из-под манжетов. Бархатный смешок скатывается с языка, рассыпаясь в вязком воздухе бессчётными искрами. Гулкими, задорными, почти певчими аккордами. Никкаль отказывается верить, что он умеет издавать такие звуки — чтобы статный Ниалл, весть такой суровый ректор, мог так воздушно, так взахлёб хохотать? Немыслимо. Только вот и взаправду смеётся, наблюдая за неуклюжими попытками спастись от завихряющейся магии. На его лице блики закатных лучей и цветочная пыль — у Никкаль же алое пламя бурлит под кожей. Неистово, ярко, и она страшится, что ненароком вспыхнет. Опалит и сожжёт дотла. *** Никкаль улыбается. Пальцы её сминают ткань, струящуюся вдоль оголённых лодыжек, пересчитывают заклёпки, узоры и вышитые буквы. У каждой своя история — так же, как и у каждого шрама, что прячется за величавым плащом и трещинами расходится по рёбрам. Ей хочется смазать и стереть их — поймать губами, выжечь огнём, расстворить в омуте из прикосновений. Впитать эту боль в себя и заместо посадить в его душе цветы — столь же нежные, сколь и поцелуи, пятнающие её щеки. Ниалл кутает её в объятиях — крепких, уютных и отчаянных. Глаза его проказливо сверкают, переливаясь и отдавая отблеском далёких звёзд. Вкраплением тысячи ласковых огней и невысказанных слов, что стали ненужны, потерявшись средь марева их чувств. Яростных, острых как заточенный кинжал. Неописуемо бескрайних, как небосвод. Ему хочется быть с ней вечность, вдыхать игривый запах корицы и целовать локоны, что обрамляют родное лицо. Сгореть не страшно, если её огонь — воздух, без которого жизнь увядает под напором жестоких ветров. В её груди ярится и бушует пожар, неукрощенный и своевольный, в его же — разливается тихий пруд. На нём расходятся волнами медные блики, растекается злато, и Ниаллу думается, что она засела в его сердце навсегда. *** Никкаль улыбается. Даже через полупрозрачную фату ямочки на обласканных солнцем щёках игриво дразнят и словно бы тоже расплываются под его любящим взглядом, что напоминает сочную зелень в весеннее утро. Вокруг сотни лиц — магов, людей, близких и вовсе чужих, но лишь одно из них для неё краше и важнее всего. Его шёпот вибрирует меж алых губ и она ловит его клятвы в поцелуях, в переливчатом и лёгком смехе, сминая ладонями воротник с золотыми вставками. Его волосы щекочат лоб, и Никкаль забавно морщит нос, увиливая от озорных выбивающихся прядей. Ниалл держит её аккуратно, как самое ценное в своей жизни сокровище, сияющее даже в самые тёмные и беспросветные дни. Красный идёт ей безумно, продолжая юркий огонёк в янтарном радужке и карамельный оттенок румян. Толпа ревёт, гогочет, радостно вторит их союзу, но Ниалл не слышит — слишком поглощён её близостью, мягкостью кожи и тому, как она, насупившись, сдувает его челку, дёргает за жилетку и неловко ерзает под пристальным вниманием окружения. Такая бойкая, такая живая — воистину пламя, что разожгло его умирающую душу и взрастило там надежду. Его Никкаль. Его Искорка. На её пальцах танцует зарево, меж его струится свободный ветер — две стихии, два мира, два самых дорогих друг другу человека, что готовы быть друг для друга всей вселенной. *** Никкаль улыбается. Мягко, устало и всё же счастливо. Мальчишка в её хватке бурчит, дёргается и почти вырывается — так яростно, словно она ему не платок, а удавку вокруг шеи накидывает. Его белокурые волосы топорщатся и подрагивают, и она нежно приглаживает их, поправляя и утягивая хвост чуть сильнее. Не будь его характер столь взрывной смесью, она бы пошутила, что перед ней стоял маленький Ниалл из далекого, призрачного прошлого — даже смотреть он умёл точно так же пристально и укоризнено. Но он — не какая-то копия, нет, он — нечто большее. Плод искренних и пылких чувств, новый росток в бесконечном цикле жизни и юный лев, что только распушил гриву навстречу завитку судьбы. Ниалл незаметно наблюдает, облокотившись на дверной проём. Подмечает, сколь много в их сыне от Никкаль — даже в том, как тот пыхтит, подпрыгивает и не любит вот эти все излишне вычурные аксессуары. Смеется почти, тихо, с перекатами, как довольный кот. В его душе теперь алые бутоны усыпают пологий склон, покачиваясь под теплыми лучами её тепла, в её — ластится река и шумит летний ветер, нежно огибая кроны вековых дубов. Они сплетаются в их собственный рай, который он готов защищать даже ценой собственной жизни. До последнего вздоха и бледных костяшек. Лишь бы ловить её губы и прижимать к груди каждую ночь до конца своих дней.