Ванна, магия и другие неожиданные открытия

Это был какой-то бесконечный день… дни. Еще несколько часов назад Эмма думала, что отключится, едва добравшись до кровати и коснувшись головой подушки, но этого так и не произошло. Казалось бы, сбросив осточертевшую одежду, пропитанную потом и безнадежно испачканную, приняв горячий душ и наконец-то лежа в чистой постели, она должна была проспать по меньшей мере сутки, но сон не шел. Эмма пыталась убедить себя, что причиной был слишком хорошо доносящийся в ночной тишине дома даже до второго этажа шепот родителей. Она правда пыталась не подслушивать, да и сложно было различить на таком расстоянии, о чем именно они говорят, но все же в звоне тонкого голоска Мэри Маргарет и в редких тяжелых репликах Дэвида Эмма постоянно различала свое имя; чуть реже слышались сначала имена Генри и Реджины, а после, с примерно равной периодичностью, но все равно чересчур часто, имена Нила и Крюка. И пусть Эмма лишь догадывалась о сути разговора родителей, отчего-то она была уверена, что ее догадка близка к истине. Свернувшись клубочком на слишком просторной постели, Эмма по-детски зажала уши ладонями, и шум голосов, доносящихся из-за занавески, что отгораживала кровать родителей от остальной комнаты, сменился мерно пульсирующей гулкой пустотой, похожей на ту, что бывает, когда погружаешься с головой под воду. Даже ощущения были схожи – нарастающая боль в груди, нехватка кислорода, подступающая паника, – но все это не могло заглушить ее собственные мысли. Эмма прекрасно понимала, что то, как родители видят сложившуюся ситуацию, совсем не совпадает с тем, что видит она. О чем знает она. Возможно, в этом была ее вина. Если бы Эмма рассказала им всю правду о том, как в действительности Нил повлиял на ее жизнь, смогли бы они так же снисходительно отнестись к тому, что тот пытается снова сблизиться с их дочерью? Но Эмма не могла, просто не могла сказать им это. Отчасти потому, что боялась даже в этом случае услышать душещипательную проповедь о том, как важно прощать, что все заслуживают второго шанса… Ведь, черт возьми, ее родители – Белоснежка и Прекрасный Принц, и Эмма не могла признаться им, таким идеально-правильным, в том, какое облегчение почувствовала, когда думала, что Нил погиб, и какое отчаяние испытала, узнав, что он жив. Она сказала ему это в лицо и повторила бы это еще раз. Это было жестоко по отношению к нему, едва ли кто-то вообще заслуживал услышать такое, и она чувствовала себя виноватой за это. Но Нил был грузом, что тянет ко дну, даже годы спустя он оставался тем, кто ломал ее вновь и вновь, кто заставлял захлебываться болью, перечеркивая все попытки идти дальше. А она хотела бы пойти дальше. На несколько секунд Эмма позволила себе поверить в то, что она способна сделать шаг вперед, что кто-то поможет ей почувствовать что-то помимо боли, вины и сожаления. На несколько секунд она позволила себе забыться в чужих губах, в поцелуе с привкусом рома, в запахе соли и кожи, в тепле прижавшегося к ней тела. На несколько секунд она смогла почувствовать что-то хорошее. Но вот Нил снова здесь. Он очаровывает ее родителей, и улыбается ей, будто ничего не произошло, будто не было его предательства, будто не по его вине она оказалась разбита, будто не из-за него она окружила сердце высокими стенами. Она была зла на чертова Нила, что пригласил ее на свидание с таким видом, будто заранее знал, будто был полностью уверен, что она согласится. В тот момент Эмма растерялась настолько, что не смогла даже высказать то, что хотела бы, а ведь ей было что сказать. Лишь осознание, что в закусочной десятка два людей и гномов отмечали удачное возвращение спасательной команды, а в нескольких шагах от них сидел за столиком Генри, удержало ее от того, чтобы высказать все, что хотелось бы, подкрепив аргументы парой-тройкой болезненных хуков правой, что стерли бы самодовольную улыбку с его лица. Все еще не веря, что Нил всерьез затеял этот разговор, Эмма молчала, поражаясь его самоуверенности, а Нил, приняв ее молчание за поощрение, продолжал улыбаться той самой улыбкой, что когда-то вскружила голову наивной семнадцатилетней девчонке. Теперешняя Эмма смотрела на него с недоумением, пытаясь понять, что особенного нашла в этом мужчине. Пыталась, и не могла. Да, когда-то маленький Бэй ненавидел собственного отца за трусость и предательство. Но мальчик вырос и стал похож на своего отца сильнее, чем сам того замечал. Румпель не смог отказаться от обретенной с силой Темного власти даже ради единственного сына. Нил, в свою очередь, выбрал самый простой путь и отправил в тюрьму испуганную девчонку, даже не попытавшись найти другой способ. Он разрушил ее жизнь, прикрывшись оправданием всеобщего блага, и единственное, что примиряло Эмму с присутствием Нила в своей жизни, был Генри. Генри… Смутное чувство тревоги поселилось в ее душе в тот миг, когда Генри посмотрел на оказавшуюся перед ним книгу сказок пустым взглядом. Эмма пыталась убедить себя, что сын просто устал, что было неудивительно, учитывая свалившиеся на него испытания, но крохотный колокольчик интуиции тревожно звенел, не переставая. Продолжая винить себя в том, что не смогла уберечь собственное дитя от опасности, Эмма хотела побыть с сыном наедине, поговорить с ним, обнять его, показать, доказать, что он не одинок, что он любим, но, кажется, Генри сам не хотел быть с ней. Он ушел с Реджиной и даже не ответил на сообщение с пожеланием сказочных снов, которое Эмма отправила ему. Она всегда отправляла ему такое сообщение, а Генри всегда отвечал ей. Всегда. Это было их традицией. Мучаясь предчувствием надвигающейся беды, Эмма все же попыталась поговорить с родителями перед сном, выказывая опасение, но те лишь снисходительно улыбнулись, говоря об усталости Генри, о ревности самой Эммы, а после сразу перевели разговор на назначенное Нилом свидание. Как будто все уже было решено! Они ждали от нее определенного поведения – всепрощения, воссоединения семьи и все такое, чем славилась чета Прекрасных, точно оптимизм и слепая вера в лучшее должна была передаться ей по наследству. От отчаяния хотелось кричать, и, боясь наговорить лишнего, Эмма сослалась на усталость и ушла к себе. Почему никто не видит, что на самом деле представляет собой Нил? Почему никто не заметил, что с Генри что-то не так? Почему никто не понимает ее? Никто, кроме… Крюк не подходил к ней вечером. На самом деле, с того самого момента, как они вернулись в Сторибрук, он держался на расстоянии, не делая абсолютно ничего, чтобы приблизиться к ней, чтобы заговорить. Несколько раз она ловила его задумчивые взгляды, но не было ни привычного флирта, ни многозначительных намеков, ни лукавых улыбок, от которых в уголках его глаз появлялись морщинки. Весь вечер он просто сидел за стойкой с кружкой «Guinness», словно она, да еще и кучка гномов, были для него самой предпочтительной компанией. Разбитая поведением Генри, Нила и родителей, увязнув в чувствах вины и тревоги, Эмма не сразу подумала об этом, но сейчас осознание обрушилось на нее, погребая непомерной тяжестью. Крюк наверняка слышал ее разговор с Нилом. Точнее, то, что Нил говорил ей, и то, что Эмма не отказала ему. Нутро скрутило новым приступом паники, до тошноты, от которой во рту появился привкус желчи, до судороги, сковавшей тело железными оковами. Зная его достаточно хорошо, Эмма могла представить реакцию. На глазах пирата произошла попытка воссоединения семьи, и он вполне мог решить, что раз Эмма не отказала, у Нила есть шанс. А раз так, то гребанный Капитан Крюк, как истинный джентльмен, отступит, уважая и принимая ее выбор, каким бы он ни был. Эмма стиснула голову руками, впиваясь пальцами в затылок, в бессильной попытке физической болью заглушить отчаяние. Киллиан был единственным, кто видел в ней не только Спасительницу, а понимал и принимал ее такой, какой она была – потерянной, одинокой, сломленной. Он не ждал от нее идеальных слов или идеальных поступков, он просто был рядом, готовый утешить, поддержать словом или делом. Он готов стать для нее кем угодно, быть другом, защитником, все же ни на секунду не оставляя надежду стать кем-то большим. Хм, а когда это он стал Киллианом в ее мыслях? Не Капитаном Крюком, не Крюком, а именно Киллианом. Будем честны, стадию «Капитана» Эмма пропустила сразу, называя его «Крюк» ещё со времён бобового стебля. Дерзость, за которую Крюк пустил бы практически любого прогуляться по доске, и на удивление молча принял от Эммы, а потом и всей геройской команды. Но Киллиан... Киллиан Джонс был кем-то другим, тем джентльменом с тоской и невысказанными эмоциями во взгляде… тем, кого Эмма в своей голове уже поставила на место ухмыляющегося пиратского капитана. Может ли она позволить взять на себя ответственность за сердце, что так доверчиво и открыто протягивают ей? Протягивают, хотя оба прекрасно знают, как это легко – разбить его. Измученная, обессиленная, Эмма уснула лишь когда мгла за окном посветлела, предвещая скорый рассвет. Ей снилась Нетландия. И Киллиан так близко, он смотрит в ее глаза, нежно улыбаясь, и Эмма тянется к нему, надеясь в его объятиях найти покой и утешение. Но в этот момент его лицо искажается от боли, он кричит, громко, отчаянно, и Эмма видит знакомый черный силуэт с пылающими глазами, что вцепился своими призрачными руками в тень Киллиана. Эмма изо всех сил хватается за него, но не может удержать, пытается призвать свою магию, но чувствует лишь пустоту внутри. Она видит Нила, умоляет его помочь, но тот лишь качает головой. «Не будь такой глупой, Эмс, – говорит он. – Это всего лишь пират». Киллиан снова кричит, и Эмма чувствует, как его ладонь выскальзывает из ее рук. Она слишком слаба, слишком беспомощна, она вновь не в силах уберечь, спасти того, кто ей дорог; и Киллиан падает к ее ногам, бледный, бездыханный. Эмма опускается на колени рядом с ним, пытаясь привести его в чувство, но он холоден и неподвижен. «Это для твоего же блага», – слышит она голоса родителей и чувствует, как их руки тянут ее прочь. Эмма сопротивляется, но силы неравны, а тело Киллиана, потеряв ее поддержку, начинает растворяться в клубах тумана. Рванувшись изо всех сил, она вновь падает на землю, но Киллиана там больше нет, и ее пальцы лишь зачерпывают пустоту. Эмма захлебывается слезами, горло будто стискивает невидимая рука, она пытается закричать, но не может издать ни звука, не может дышать… Эмма открыла глаза и заморгала, не видя ничего из-за слез. Сердце колотилось так, точно стремилось пробить грудную клетку, и она изо всех сил пыталась сдержать рыдания, сотрясающие ее тело. Сила отчаяния и ощущение собственной беспомощности причиняли почти физическую боль, от которой внутри словно что-то сломалось. Она буквально чувствовала все эти острые, все сильнее ранящие с каждым вдохом осколки. – Это сон, всего лишь сон, – прошептала Эмма хрипло, надеясь звучанием собственного голоса привести себя в чувство. Получалось плохо. Перед глазами все еще стояло видение безжизненного Киллиана, лежащего на земле у ее ног, и это вызывало сухие спазмы в пустом желудке. Разумом Эмма понимала, что кошмар был порожден усталостью, и всего лишь отразил события последних дней, но сердце ныло, вызывая непреодолимое желание увидеть Киллиана, убедиться, что с ним все в порядке. За окном было уже светло, на стекле виднелись капли дождя. Взглянув на часы, Эмма поняла, что проспала всего несколько часов, только вот снова уснуть сейчас было слишком страшно. Она слышала тихие шаги на первом этаже лофта, и, почувствовав запах горячего шоколада, поняла, что Мэри Маргарет тоже уже не спит. Глубоко вздохнув несколько раз и убедившись, что истерика отступила, она потерла глаза, избавляясь от последних следов недавних слез. Совершенно разбитая, с неослабевающей тревогой, словно затянувшей тугой узел в ее груди, Эмма спустилась на кухню. Мэри Маргарет, раздражающе бодрая и свежая, несмотря на довольно ранний час, приветливо улыбнулась, пожелав доброго утра, но тут же нахмурилась, разглядев выражение лица дочери. – Все хорошо? – спросила она, и ее голос мягкий и заботливый, как и прикосновение к плечу Эммы. Это было так похоже на ту Мэри Маргарет, которую Эмма знала и любила, что внутри вновь что-то защемило. Быть может, это тоска по тем временам, когда они были близки, когда они могли поговорить обо всем как равные, а не как мать с дочерью. – Плохой сон, – тихо ответила Эмма. Во взгляде Мэри Маргарет понимание, участие. Она ласково провела рукой по волосам Эммы, приглаживая спутанные пряди. – Присядь, а я налью тебе горячий шоколад. Будешь? Только сейчас Эмма поняла, как замерзли ее босые ступни, и какими холодными кажутся собственные ладони. Согласно кивнув, она села за стол, поджав ноги, и поднесла к губам сжатые в кулаки ледяные пальцы, согревая их своим дыханием. Желание поделиться царапало изнутри, и Эмма стала мучительно подбирать слова, не зная, с чего начать. Ей так о многом хотелось рассказать… Очень скоро перед ней оказалась большая кружка шоколада с простеньким рисунком-улыбкой из корицы сверху. Эмма слабо улыбнулась, протянула руки, сжимая горячие бока кружки в ладонях. Сделала глоток. Вкусно… Мэри Маргарет застенчиво улыбнулась в ответ, садясь на соседний стул. Вздохнула, будто собираясь с духом перед прыжком в холодную воду. – Эмма, я… Я хотела извиниться перед тобой. Эмма удивленно вскинула брови, но Мэри Маргарет взволнованно махнула рукой, прося дать ей договорить, и Эмма была благодарна тому, что не ей пришлось начать разговор. – Я понимаю, что у нас все идет не так гладко, как хотелось бы. Иногда это сложно, – вспомнить, что время, которое мы провели в забвении, для тебя шло иначе, и тех лет, которые ты провела в одиночестве, для нас просто не существуют. Мы точно вчера потеряли свое дитя, а сегодня ты нашла нас, такая взрослая, красивая, сильная… Эмма со смущением поняла, что в глазах Мэри Маргарет блестят слезы, и почувствовала комок в горле. Слова матери тронули ее, задев в глубине души тонкую, дрожащую струну. – Ты спасла нас. Всех нас. Прости, если мы с твоим отцом порой слишком сильно давим на тебя. Мы стараемся, мы правда стараемся исправиться. Может быть, нам удастся сначала снова стать друзьями, а уж после мы попробуем стать ближе? Что скажешь? – Думаю, это хорошая идея, – кивнула Эмма. Ей было сложно говорить о своих чувствах, и, выражая признательность, она порывисто коснулась руки Мэри Маргарет, надеясь, что та поймет. Слабая улыбка тронула губы женщины. – Мы вчера допоздна разговаривали с твоим отцом… Пряча неловкость, Эмма неопределенно пожала плечами и поспешно сделала глоток быстро остывающего шоколада. – … Я знаю, ты боишься того, что любовь причинит тебе боль, ты так много пережила, и это естественно – любой ценой избегать новой боли. Ты можешь и дальше закрывать свое сердце ото всех, и это будет твоим выбором. Но, пожалуйста, подумай о том, что избегая боли, ты избегаешь жизни. Настоящей жизни. Тонкие длинные пальцы женщины крутили обручальное кольцо, выдавая волнение. – Может, он не идеален, и в его прошлом много ошибок, но он любит тебя, Эмма. Так дай и себе шанс полюбить снова, не опасаясь возможной боли. Эмма коротко прикусила губу, чувствуя, как пощипывает уголки глаз от подступающих слез. Они все-таки поняли… – Я знаю, что он надеется и… Да, наверное, ты права. Я попытаюсь… Мэри Маргарет просияла восторженной улыбкой. – Я верю в тебя, родная. Он – отец Генри и твоя первая любовь. Он заслуживает второго шанса. Осознание наступало медленно, точно каждое отдельное слово неторопливо вырезали в ее душе. Словно во сне, Эмма поднесла кружку ко рту, сделала глоток, но сладость шоколада стала ей отвратительна. Стискивая кружку в руках до побелевших костяшек, усилием воли Эмма заставила себя допить остаток. Прежде она никогда не понимала выражение, что слова могут ударить. Но то, что сказала сейчас Мэри Маргарет, было подобно удару. Тонкая нить взаимопонимания, протянувшаяся было между ними, лопнула, больно хлестнув Эмму. А Мэри Маргарет точно и не заметила этого, и все говорила, говорила, говорила… Глядя в счастливое, лучащееся энтузиазмом лицо матери, слушая ее щебет, Эмме с трудом удалось сдержаться, чтобы не закричать от отчаяния. Как подруга, Мэри Маргарет понимала ее гораздо лучше, но Мэри Маргарет исчезла, сгинув вместе с проклятьем, и ее место заняла Белоснежка. Та, что играя в дочки-матери, допускала ошибку многих родителей, – она не слышала и не слушала ее. Она мечтала об идеальной дочери, о безупречной маленькой принцессе, добродетельной и всепрощающей, которой Эмма не могла стать. От этого было больно. Воспоминания увиденного кошмара, отступившие было, снова нахлынули на нее. «Это для твоего же блага», – пульсировали в памяти слова. – «Для твоего же блага…». Двигаясь все так же заторможено, Эмма встала, помыла кружку от подсыхающих уже разводов шоколада, сходила в туалет, умылась и почистила зубы. А Белоснежка все говорила и говорила, – что-то о прощении, о втором шансе, о надежде, а после о погоде, и о том, что Эмме, конечно, стоило бы надеть платье, но на улице холодно… Она ни на мгновение не засомневалась, что Эмма пойдет на свидание, и было невозможно выносить этот сокрушающий оптимизм. Эмма надела первые попавшиеся брюки и свитер, натянула кожаную куртку, стараясь не обращать внимания на то, как разочарованно вытягивается лицо матери. Подхватив из корзинки у двери шапку и перчатки, Эмма скомкано попрощалась и вышла на улицу. Сидя в постепенно прогревающемся «жучке», она пыталась собраться с мыслями. Ей нужно было найти кого-то, с кем можно поговорить открыто, честно, кому можно рассказать о том, что творится у нее на душе, поделиться сомнениями, тревогами, иначе она просто сойдет с ума. Ехать прямо к Генри? Но, на редкость умный для своих лет, он еще ребенок, да и Реджина не упустит возможности уколоть ее намеком на якобы ревность со стороны Эммы, не позволяющей даже ненадолго отпустить сына. Родители ясно обозначили свою позицию, и, точно одержимые, наверняка переведут любой разговор на свидание с Нилом. Нил… уж его-то точно Эмма не хотела видеть. Кто еще остается? Белль, что сейчас пребывает в эйфории от возвращения Голда и того, что тот вроде как стал Героем? Голд, который вечно ведет даже не двойную, а, как минимум, тройную игру? Руби или Бабушка? Доктор Хоппер, что пропустит все ее слова через призму психологии и наверняка приплетет к разговору сиротское детство Эммы, ее стены… Уткнувшись лбом в сложенные на руле руки, Эмма немного истерично хихикнула, представив, как заявится в шахту к гномам, дабы излить душу. Она понимала, что обманывает себя, перебирая имена, хотя на самом деле ей нужно было всего одно имя. Лишь одного человека она хотела сейчас видеть. Лишь один человек способен понять ее. Лишь одному человеку не нужны были слова, чтобы узнать, что творится с ней. Наугад Эмма заехала в закусочную, лишь у самой двери запоздало понадеявшись, что Нила там еще нет. Она не хотела его видеть, ни сейчас, ни когда-либо вообще. Но, несмотря на то, что накануне вечером Киллиан был среди остальных, отмечающих счастливое возвращение, оказалось, что снимать комнату он не стал, и ушел оттуда вскоре после того, как ушла Эмма. Отказавшись от завтрака, – кусок бы просто не полез ей в горло, – и игнорируя многозначительные улыбки Бабушки, Эмма поехала в доки, по пути нарушив едва ли не все правила дорожного движения. Иррациональный страх охватил ее, приумноженный воспоминаниями ночного кошмара. Увидит ли она Киллиана снова? Или, может, теперь, когда Тень Пэна привязана к кораблю и у него появился способ путешествовать между мирами, Киллиан уже покинул город, решив, что здесь ему больше нечего делать? Киллиан отказался от мести ради нее и ради Генри, но вот Генри спасен, а сама Эмма облажалась, и в этот раз как никогда сильно. Раз за разом Киллиан предлагал ей любовь, и раз за разом Эмма отвергала его. Конечно, он терпелив, но все же его терпение не безгранично. И после всего этого, – кто знает? – быть может, Киллиан решит, что с ней покончено, и что на нее не стоит больше тратить время? Сможет ли она пережить это? И не будет ли лучше для них обоих, если она оставит его в покое? Он заслуживает лучшего. Если в Эмме и было что-то эгоистичное, что-то, что требовало сделать что-то для себя, и что изредка брало верх, как тогда, когда она позволила себе притянуть Киллиана для поцелуя, то сможет ли она пересилить себя, желая счастья тому, кем дорожит? Долго и Счастливо заслуживает кто-то другой, не она, не говоря уж о том, чтобы обрести Истинную Любовь А Киллиан – заслуживает. Его счастье будет с кем-то другим. С кем-то, не таким сломленным, не таким разбитым, не таким испорченным. Так почему же сердце так невыносимо ноет в груди? Лишь когда над макушками деревьев и крышами построек ей удалось рассмотреть знакомые верхушки мачт, Эмма глубоко вздохнула, осознав, что едва дышала все это время. Припарковавшись чуть в стороне и заглушив двигатель, Эмма еще немного посидела в машине, рассеянно глядя на то, как мелкая морось вновь начавшегося дождя оседает на лобовом стекле. На улице было довольно прохладно, и тепло быстро покидало салон «жука». Пальцы до боли впивались в руль, словно находя в этом свой якорь, свою попытку удержаться. То, что она чувствовала рядом с Киллианом… Нет. Она просто чувствовала рядом с ним. Она чувствовала то, о чем, кажется, почти забыла, или о чем никогда не знала. Никогда до того, как он появился в ее жизни. Любовь. Нежность. Забота. Доверие. Безопасность. Стены окружали ее сердце, но все эти чувства, что он так щедро и открыто дарил ей, преодолевали эти стены, просачивались через броню, капля за каплей, тревожа, заставляя желать большего. Проведя всю жизнь в крохотной закрытой комнате, ты можешь не знать о существовании целого прекрасного мира за пределами этих стен, но, узнав, увидев, почувствовав вкус того, что может дать тебе свобода, вернуться в свою комнату, пусть даже безопасную и лишенную боли, будет гораздо сложнее. Отстегнув ремень безопасности, Эмма выбралась из машины, и, хлопнув дверью, направилась к «Веселому Роджеру». Уже пару десятков шагов спустя, когда кажущиеся поначалу невесомыми капли дождя намочили ее лицо и заставили отсыреть волосы, а порыв ветра выдул остатки тепла из одежды, Эмма пожалела, что не надела брошенные на пассажирском сидении шапку и перчатки. Пришлось довольствоваться собственной курткой с застегнутой до подбородка молнией и засунутыми в карманы руками. Казалось, корабль дышал. Он едва заметно покачивался на волнах, – мягкие, ритмичные, умиротворяющие движения, словно объятия матери, укачивающей дитя, словно мерное сонное дыхание великана, по воле случая принявшего облик судна. Было ли это волшебством корабля, построенного из зачарованного дерева, или это все было из-за разыгравшегося воображения Эммы, но сейчас он действительно казался живым, фантастическим существом, задремавшим у причала. – Крюк?! – крикнула она, когда до корабля оставалось с десяток футов, и испытала смутное разочарование, не услышав в ответ знакомое «Свон!». Лишь чайка с пронзительным криком снялась с одной из поперечных перекладин мачты и улетела куда-то в сторону эллинга. Правда была в том, что она привыкла к его постоянному присутствию, к взгляду то озорных, то печальных синих глаз, в которых таились ожидание, понимание и бесконечное терпение. Она привыкла к тому, что он всегда оказывается рядом, со своими улыбками, поддразниваниями, с этим своим флиртом, с постоянной поддержкой и готовностью быть рядом, давая все, о чем бы она не попросила, и даже чуть больше. Взойдя по трапу на палубу, Эмма оглянулась, ища взглядом знакомую фигуру в кожаном плаще. Ветер пел в снастях, трепал уголки подвязанных парусов, волны плескались о борт, да и сам корабль поскрипывал тихо и как-то успокаивающе уютно. Взгляд заскользил по расставленным бочкам, по моткам канатов, расположенных в причудливом, неизвестном ей порядке, по крепежам, имеющим сложнопроизносимые и не менее сложнозапоминаемые названия… Здесь было все, за исключением самого капитана. Эмма коснулась ладонью деревянной обшивки. Она ожидала ощутить сырую прохладу из-за мелкого, непрерывно сыплющегося из нависших над головой туч дождя, но дерево оказалось почти теплым, точно дружеское прикосновение. – Крюк?! Эй, ты здесь? – снова окликнула Эмма. Порыв ветра заставил ее поежиться. Холод пощипывал лицо, студил уши и кончик носа, проникал сквозь одежду и с каждой минутой чувствовался все острее, не располагая к длительному терпеливому ожиданию. Утихшая было тревога вновь поднялась в ней, вызывая дрожь, не имевшую ничего общего с холодом погоды. Где же ты, Киллиан? Решив, что он с большей вероятностью находится в капитанской каюте, нежели в холодном трюме, Эмма направилась туда, надеясь найти там или самого Киллиана, или хотя бы защиту от ветра. Собираясь с духом, она коротко куснула губу, а затем, наклонившись, решительно взялась за ручку двери и потянула на себя. После светлого дня каюта капитана казалось слишком темной. – Крюк, ты здесь? – в очередной раз позвала Эмма. Ответа не последовало, зато в лицо дохнуло восхитительное тепло, от которого кожа покрылась мурашками. Крепко держась за перила, Эмма спустилась по ступенькам, прикрыв за собой дверь, и сейчас же уличные звуки стихли, точно регулятор громкости вывернули почти до нуля. Ей пришлось постоять немного, беспомощно моргая в попытке привыкнуть к полутьме. Эмма уже бывала здесь прежде, буквально несколько минут, когда они отправлялись в Нетландию спасать Генри, и на обратном пути, когда ей срочно понадобился ответ на вопрос… Какой? Едва ли она бы сейчас вспомнила. Но Эмма точно знала, что при прошлом посещении в капитанской каюте не было ни вот этой жаровни, наполненной сияющими раскаленными красно-золотыми углями, ни стоящей в центре металлической ванны на гнутых ножках, больше чем наполовину наполненной чистой водой, от поверхности которой поднимались едва заметные завитки пара. В памяти всплыли смутные воспоминания, почерпнутые из давным-давно прочитанных любовных романов о том, что в прежние времена зачастую именно жаровнями дополнительно обогревались комнаты, а металлические ванны были переносными. На секунду забыв о цели, что привела ее сюда, Эмме задалась вопросом, каким образом Киллиану удалось в одиночку притащить ее в каюту, и вообще для чего он это сделал, если за небольшую плату можно было легко снять свободный номер у Бабушки и воспользоваться нормальной ванной с неограниченным доступом к горячей воде, мылу, шампуню и прочим благам цивилизации. Конечно, при необходимости пират мог быть крайне находчив и упорен в достижении своей цели… Но сейчас, вдыхая теплый влажный воздух, любуясь мягким свечением раскаленной жаровни и обстановкой каюты, будто сошедшей со страниц старинной книги, Эмма не могла не признать, что в этом была своя прелесть. Воспоминания о недавнем сне постепенно меркли. По крайней мере, теперь она знала, что Киллиан где-то поблизости и вот-вот должен вернуться. Оставалось только ждать. Эмма снова огляделась. Побывав здесь прежде, она испытала необоснованное смущение и старалась не глазеть по сторонам, всем своим видом показывая, что нахождение здесь для нее вынужденно. Киллиан едва заметно посмеивался над этим, и это лишь сильнее раздражало Эмму. Жилка противоречия всегда была в ней, а в присутствии несносного пирата Эмма упрямилась во сто крат сильнее. Но сейчас Киллиана не было рядом, и она могла смотреть по сторонам, не сдерживая любопытство. Керосиновые лампы, подвешенные на балках под низким потолком, не были зажжены, и свет проникал лишь сквозь маленькие, попарно расположенные скошенные окна. Из-за непогоды этого было непривычно недостаточно, не сравниться с резким электрическим светом, и уютный полумрак притаился в углах. Осторожно ступая по поскрипывающим доскам, Эмма прошлась по каюте. Места было не так уж много. Стол и стулья, прежде находящиеся в центре, были сдвинуты вправо, чтобы освободить место для ванны, а сама ванна стояла узкой стороной почти вплотную к стене, разделяя каюту на две неравные части. Справа, как Эмма уже знала, громоздились разномастные сундуки, где наверняка хранились личные вещи и ценности. Слева в углу находилась постель, или как это правильно называлось? По крайней мере, полноценной кроватью это нельзя было назвать – находящийся на возвышении матрас с двух сторон прижимался к стене, а с остальных удерживался специальным бортиком и высоким резным изножьем. Сейчас, привыкнув, Эмма вновь слышала естественные, хоть и приглушенные звуки корабля, но приближающихся по палубе шагов все еще не было слышно. Мгновение поколебавшись, она подошла ближе к постели, аккуратно застеленной сдержанно пестрым покрывалом. Конечно же, и наволочки на трех подушках, и все постельное белье были шелковыми, – почему-то Эмма даже не сомневалась, что будет так. Она протянула руку, проводя кончиками пальцев по прохладной гладкости чистой ткани. Так вот где проводил ночи известный пират… Любопытство снова взяло верх, и Эмма сначала осторожно придавила постель рукой, пробуя ее на жесткость, а после присела. Замерла, прислушиваясь к ощущениям. Матрас немного просел под ее тяжестью, но именно немного – не было ни излишней пуховой мягкости, ни подсознательно ожидаемой жесткости. Удобно! Эмма немного поерзала, убеждаясь, что это больше всего напоминает современные ортопедические матрасы, которые она предпочитала и сама. Интересно, как этого эффекта смогли добиться в то время? Именно в этот момент дверь в каюту распахнулась, впуская свежий воздух, свет и мелкие капли дождя. Знакомый сапог ступил на первую ступеньку, и Эмма соскочила с постели, понимая, что, во-первых, глупейшим образом потеряла бдительность и пропустила приближение Киллиана, а во-вторых, что просто не вынесет, если мужчина застанет ее сидящей на его кровати. Как это будет выглядеть со стороны? Поверит ли он словам Эммы о том, что ей приснился плохой сон, и захотелось убедиться, что с ним все в порядке? Мысли вспугнутыми птицами забились в раз опустевшем сознании. Наблюдая, как Киллиан неторопливо спускается по ступенькам, Эмма, едва ли до конца осознавая, что делает, выпустила свою магию. Легкое покалывание по всему телу, точно поток теплого сухого воздуха, – и она стала невидимой. Сердце колотилось в груди так, что казалось странным, почему Киллиан не слышит этого. Пытаясь контролировать сбившееся дыхание, Эмма видела, как, держа в руке деревянное ведро, обитое металлическими обручами, мужчина спускается по ступенькам, по пути зацепив крюком и закрыв за собой дверь. Что же так не вовремя? Эмма мысленно застонала, ругая себя. Это же надо так облажаться?! Будто и не было всех этих лет, этой работы, когда все зависело от собственной бдительности. Теперь оставалось только наблюдать за тем, как, подойдя к ванне, мужчина аккуратно выливает в нее принесенную в ведре воду. Ну же, Киллиан, давай, иди, принеси еще одно ведро! Ну?! Но то ли у ее ангела-хранителя был перерыв, то ли везение Эммы на сегодня иссякло, но, похоже, в ближайшее время Киллиан никуда уходить не собирался. Поставив ведро сбоку от лестницы, чтобы не мешалось, он, едва заметно поморщившись, повел плечами. Его взгляд рассеянно скользил по каюте, и Эмма, внутренне похолодев, поняла, что оставила покрывало чуть смятым. Оставалось уповать на то, что находящаяся в тени постель не привлечет раньше времени внимание Киллиана. И, кажется, ему действительно было не до этого. Сейчас, когда никого рядом не было, исчезли ставшие привычными легкомысленное озорство и игривая насмешливость – все те маски обаятельного повесы-пирата, которые он носил. Его лицо было задумчивым и немного усталым. Печальный взгляд чуть покрасневших глаз, едва заметные следы знаменитой подводки, ни тени улыбки на губах… По-видимому, не только у нее выдалась тяжелая ночь. Эмма почувствовала острый укол тревоги. Киллиан выглядел таким… уязвимым. Черт, он не выглядел уязвимым даже будучи привязанным к дереву под угрозой быть сожранным огром, даже избитый и раненый, сбитый машиной и пристегнутый наручниками к больничной койке. Все моменты, когда Капитан Крюк казался уязвимым, когда срывал свои маски, обнажая душу – в логове великанов, в пещере Эха, в джунглях Нетландии, – были тогда, когда он открывался перед ней, перед Эммой. Именно она заставляла его убрать свои стены, что были, быть может, даже более высокими, чем ее. Но, в отличие от нее, после перенесенной боли потери своей любви он все еще был готов рискнуть, довериться, открыться новому чувству. А способна ли она сама на это? Способна ли буквально протянуть свое сердце другому, не зная, сохранят ли и сберегут его, либо разобьют вдребезги? Достойна ли она принять этот щедрый дар? Достойна ли нести ответственность за кого-то, кто способен так честно и открыто доверять ей вновь и вновь, ничего не требуя взамен? Она не знала. Что, если она не способна по-настоящему полюбить? Что, если после всего пережитого в ней что-то сломалось, разбилось так, что и не склеишь, и, как ни старайся, она не сможет ответить взаимностью, как он этого заслуживает? Помогая себе здоровой рукой, Киллиан тем временем аккуратно стянул плащ, следя за тем, чтобы не зацепить рукав крюком; встряхнул, избавляясь от осевших на плотной коже дождевых капель. Дождавшись, когда он отвернется и откроет дверцы, убирая плащ в двустворчатый шкаф у лестницы, Эмма торопливо дернула край покрывала, расправляя постель. Получилось не идеально, но все же лучше, чем явные складки, образовавшиеся от проверки ею матраса. Она не должна была здесь находиться. Она и так увидела больше, чем следовало. Не стоило ей приходить. Было бы проще продолжать обманывать себя тем, что услышанный им дурацкий разговор не задел его так сильно… Но теперь Эмма не была уверена, что когда-нибудь сможет забыть образ уязвимого Капитана Крюка. Ей хватило бы минуты, чтобы сбежать. Всего-то и надо, что в несколько осторожных шагов пересечь каюту и без оглядки преодолеть лестницу наверх. А уж распахнувшуюся дверь пусть Киллиан себе объясняет хоть порывом ветра, хоть происками привидений. Внимательно наблюдая за тем, как Киллиан, полускрытый от нее распахнувшейся дверцей, все еще возится в шкафу, по-видимому, расправляя тяжелый плащ, Эмма осторожно, боком двинулась вдоль стены по противоположной стороне каюты. Она умела ступать почти бесшумно, – навык, приобретенный еще в детском доме и отточенный в приемных семьях. К тому же на корабле всегда слышались какие-то скрипы и шорохи, что заглушили бы даже неизбежно возникшие при ходьбе звуки. Шаг… Вот Киллиан закрыл правую дверцу… Черт, что же так рано?! Шаг… Наклонил голову влево. Шаг… Поднявшись на носочках, потянулся к верхней полке, позволяя Эмме полюбоваться стройным телом и узкими бедрами, восхитительно обтянутыми тесными кожаными штанами… Шаг, шаг… Скрип! Предательски громкий звук заставил Эмму замереть на месте, а Киллиана – стремительно обернуться, сжимая ладонью рукоять притороченной к поясу сабли. Синие глаза внимательно осматривали каюту. Эмма торопливо отдернула ногу с предательски скрипнувшей половицы и замерла в шатком равновесии, затаив дыхание. Ей показалось, что в какой-то момент мужчина посмотрел прямо на нее, но, скосив глаза, убедилась, что магия все еще поддерживает невидимость, так что быстрый обращенный в ее сторону взгляд был не более чем совпадением. Спустя минуту, что показалась Эмме целой вечностью, Киллиан расслабился. Рука на рукояти сабли разжалась, напряженные плечи опустились, и он вновь повернулся к шкафу. Достав с верхней полки что-то, оказавшееся большим полотенцем, Киллиан перекинул его через плечо, и Эмма тихонько выдохнула, осторожно принимая более устойчивую позу. Она не смогла преодолеть и треть пути до лестницы, и теперь понимала, что выбраться из каюты раньше времени не получится, а значит… Киллиан наклонился, выдвигая ящик почти на уровне своих колен. От вида крепкой задницы, совершенно непристойно обтянутой этими чертовыми кожаными штанами, Эмма на секунду потеряла способность связно мыслить. Ничего не подозревающий пират тем временем выпрямился, по всей видимости, найдя все, что искал. Подтянув один из стульев к ванне, он небрежно снял с плеча и кинул на спинку полотенце, а на сиденье поставил небольшую глубокую чашу и фарфоровую мыльницу с прямоугольным бруском мыла на ней. Запоздалое осознание того, что сейчас произойдет, волной жара прокатилось вдоль позвоночника Эммы. Сердце, точно подвешенное на резинке, заколотилось в груди. Итак, ей придется стать свидетельницей того, как чертов Капитан Крюк принимает ванну!