Ванна, магия и другие неожиданные открытия

Застыв, будто олень в свете фар, Эмма хотела сделать хоть что-то, но в этот момент Киллиан спустил с плеч подтяжки и выдернул полы черной блузы из-за пояса штанов. Застежку манжеты у крюка он легко расстегнул здоровой рукой, а после поднес ко рту правое запястье, зубами расстегивая вторую. Черт! Эмма резко выдохнула, чувствуя, как поджимается низ живота. То, что Киллиан сделал сейчас, напомнило ей, как он перевязал ее руку своим шарфом в логове великанов. Этот взгляд исподлобья, блеснувшие зубы, теплое дыхание, обжегшее кожу… Это было так неожиданно и невыносимо сексуально, что заставило ее растеряться, а после не раз снилось, заставляя просыпаться среди ночи с бешено бьющимся сердцем, влажным жаром меж бедер и диким возбуждением. Обычно после этого ей хватало лишь коснуться себя, чтобы сорваться в оргазм. Ох, не стоило ей это вспоминать, особенно сейчас, когда, ухватившись рукой за один край, Киллиан плавным движением стянул блузу. Протестующий возглас так и не сорвался с губ Эммы. Отчасти оттого, что вид полуобнаженного великолепного тела мужчины был подобен удару под дых, а отчасти оттого, что, объяви Эмма о своем присутствии сейчас, она бы не смогла избежать всех этих непристойных намеков по поводу того, зачем вообще ей пришлось скрываться, да еще и выжидать так долго, прежде чем показать, что она здесь. Черт! Черт!! Эмма зажмурилась, чувствуя, как против воли краснеет – ярко, жгуче. Она представила все эти изогнутые брови, лукавые намеки, все непристойности, произнесенные этим чертовски соблазнительным голосом, которым Киллиан будет перечислять причины поступка Эммы. И ведь он не преминет упомянуть об этом во всеуслышание, и тогда не избежать разъяренных воплей Дэвида, грозящего к однорукости пирата добавить, например, одноглазость, и растерянного смущенного лепета Мэри Маргарет, и понимающих ухмылок Руби, и обескураживающей прямолинейности Бабушки, и… Эмма твёрдо решила, что ни одна живая душа не узнает, неожиданным свидетелем чего она оказалась. А раз так, почему бы не получить удовольствие от происходящего?... Чувство вины и неловкости боролось в ней с любопытством, но схватка была неравной, и любопытство победило. Эмма открыла глаза. Склонив голову, Киллиан правой рукой неторопливо ослаблял ремни, что, перехлестывая предплечье, удерживали скобу протеза. От них на коже остались глубокие вдавленные следы, даже со стороны выглядевшие болезненно покрасневшими. Аккуратно убрав скобу на стол, Киллиан медленно провел рукой по культе, массируя, растирая кожу, разминая мышцы. Меж его бровей собралась складка, на челюсти заиграли желваки. Эмма, затаив дыхание, смотрела, как его длинные сильные пальцы постепенно скользят от локтя вниз, где гладкая кожа менялась на другую, рубцеватую. Она уже видела его искалеченную руку там, в больнице, и помнила вызов в глазах сбитого машиной Крюка. Он точно говорил тогда – ну, смотри! Вот он я, сломанный и изуродованный. Что скажешь на это? Он словно ожидал увидеть на ее лице отвращение или жалость, только вот ни тогда, ни сейчас Эмма не видела в нем ни калеку, ни инвалида. Однорукий Капитан Крюк был одним из самых цельных людей, что Эмма знала. Да и самого Киллиана Эмма знала достаточно, чтобы понять, что сопливой жалости к себе он не примет. В этом они были похожи. Если она и жалела его, то отнюдь не так, как порой брезгливо жалеют увечных. Ей было жаль, что ему пришлось вынести столько боли. Он заслуживал лучшего. И это было еще одной причиной, почему Эмме не стоило подпускать его ближе. Ей не хотелось добавлять собственные шрамы к шрамам Киллиана. Может, исчезни она из его жизни, со временем он забыл бы о ней? Да, наверное, так было бы проще для них обоих. Только вот слишком хорошо Эмма помнила его взгляды, – и те, что он дарил ей открыто, и те, которые, как он думал, она не замечала. Нет, по своей воле он не отступит. Так хватит ли ей сил, способна ли она причинить ему вновь боль своим отказом? Ловкие пальцы Киллиана меж тем неторопливо трудились над застежками и завязками его штанов. Эмма сглотнула ставшую вдруг вязкой слюну, оглядывая гибкое, ладное тело пирата. Под светлой кожей бугрились крепкие мышцы, говорящие о тяжелой работе, а не часах, проведенных в спортзале. Волосы на груди… Черт, те самые волосы, что, дразня воображение, виднелись в вечно расстегнутом вороте, обильно росли на груди, откуда узким ручейком спускались по мышцам подтянутого живота, а в районе пупка вновь разрастались, многообещающе прячась за поясом. Эмма смогла в этом убедиться, глядя на то, как постепенно расходятся в стороны клапаны штанов. Эмма не единожды была на мужском стриптизе, и ей, несомненно, нравился вид загорелых, гибких, красиво двигающихся тел, избавленных от лишней растительности и блестящих от масла. Но кажущаяся удивительно нежной кожа с едва заметными в полутьме шрамами и гребанная «счастливая дорожка» пирата притягивали взгляд, точно магнит. Пылающие в жаровне угли бросали теплый отсвет, чуть дрожащие блики которого золотили его бледную кожу, смягчая линии и острые углы, придавая происходящему оттенок то ли волшебства, то ли полусна. Черт побери… Все в нем, все эти твердые плоскости, все мягкие изгибы, каждый участок, каждый дюйм вызывали желание касаться его – руками, губами, языком… Видя его как никогда более открытым, вспоминая тот их единственный поцелуй, было так легко вообразить себе, каково это – прижаться к нему, заставить его раствориться в ее ласках, а после самой без остатка потеряться в нем. Точно давая перерыв, Киллиан присел на свободный край стула, снимая сапоги, и Эмма задержала взгляд, залюбовавшись видом сзади. Широкие плечи, узкая талия, ложбинка позвоночника, рельеф мышц, перекатывающихся при каждом движении… Вид портили только тонкие длинные шрамы, почти серебрящиеся на светлой коже. Зарубцевавшиеся много лет назад, они пересекали спину в нескольких местах, – где-то внахлест, где-то почти параллельно друг другу. Несколько секунд Эмма рассматривала их, и лишь затем поняла, что может оставить подобные шрамы. Осознание было подобно ведру ледяной воды, выплеснутой в душу, и лишь усилием воли Эмма сдержала крик. Но ведь воображение не удержишь. Перед мысленным взором пронеслись короткие образы – худощавый подросток, свист кнута, кровавые полосы, расчертившие по-детски узкую спину, отчаянный крик… Эмма прикусила губу, чувствуя, как пощипывают уголки глаз от готовых пролиться слез. Киллиан… Какие еще тайны ты скрываешь за дразнящими усмешками и обаянием легкомысленного повесы? Точно почувствовав что-то, мужчина поднялся со стула, запуская большой палец за край штанов и медленно стягивая их вниз. Эмма не знала, было ли это ее собственным раем или адом на земле, потому что обнаженный Киллиан Джонс, несомненно, был самым восхитительно грешным образом, что Эмма видела в своей жизни. Она всегда была неравнодушна к красивым, подтянутым мужским задницам, а уж задница Киллиана могла возглавить ее топ-10, безоговорочно заняв сразу все призовые места. Пришлось сжать руки в кулаки, – так велико было желание как следует ухватить и сжать в ладонях крепкие ягодицы. Но когда, собрав разбросанную одежду и аккуратно сложив ее на второй стул, капитан лицом повернулся к ванне, и, заодно, к Эмме, она поняла, что обтягивающие кожаные штаны пирата не врали, хоть и непростительно скрадывали то, что прикрывали собой. Киллиан Джонс действительно был щедро наделен мужской статью. Причем так щедро, что Эмма невольно сжала бедра, чувствуя, как тепло, прежде собравшееся там, разгорается в самое настоящее пламя. Ну разве это честно – наделять одного-единственного мужчину столькими неоспоримыми достоинствами? Не подозревая о душевных терзаниях Эммы, – как, впрочем, и о ее присутствии в каюте, – Киллиан наклонился, касаясь воды кончиками пальцев, и, по всей видимости, найдя температуру приемлемой, выпрямился и аккуратно ступил в ванну. Исходящая паром вода плеснула через край, когда мужчина неторопливо опустился и сразу же съехал пониже, откидывая голову на плавный изгиб подголовника и закрывая глаза. Места ему было явно мало, – чтобы погрузиться в воду по грудь, Киллиану пришлось согнуть длинные ноги так, что колени выглядывали над поверхностью. Напряженные черты лица его немного расслабились, и Эмма поймала себя на том, что любуется им. Киллиан Джонс был просто бессовестно красив. Вот уж действительно, пират, что легко крадет не только сокровища, но и женские сердца. Эмма тихонько вздохнула. Она знала, что Киллиан пользуется своей внешностью так же, как это делала она сама, работая залоговым поручителем. За игривыми улыбками, кокетливыми взглядами и дразнящими намеками легко спрятать то, что происходит глубоко в душе. Большинству людей этого достаточно… Но не ей. И не ему. В этом они были похожи. Еще одна галочка в графе общности, и таких галочек становилось все больше… Чувствуя, как становится все более требовательной жаркая пульсация между ног, Эмма была уверена, что нет ничего более горячего, чем вид обнаженного Киллиана, но когда несколько минут спустя мужчина сел ровнее, она поняла, что ошибалась. Взяв со стула чашу, Киллиан зачерпнул ей воду и, наклонив вперед голову, начал смачивать волосы, затупленным запястьем левой руки помогая себе намочить их со всех сторон. Всегда живописно взъерошенные, пряди быстро намокали, темнели, тяжелея и распрямляясь. Свет радужно дробился в стекающих струйках воды, напоминая россыпь драгоценных камней. Все еще держа голову наклоненной, Киллиан отставил чашу и на ощупь взял мыло. Сжимая в ладони брусок, Киллиан намыливал волосы, и каюта наполнилась глубоким, дразнящим ароматом с нотками цитрусовых и специй. Эмма хорошо знала его. Это был пьянящий запах «ее» пирата, что обычно смешивался с терпким запахом кожи и соленой морской свежестью. Ей вдруг до дрожи захотелось запустить пальцы в покрытые пушистой пеной пряди, массируя, поглаживая, пропуская между пальцами… Ох, Свон, прекрати! Но остановиться было невозможно. Эмма представила, как сбрасывает заклинание, как подходит ближе, встает на колени позади пирата, как запускает пальцы в его волосы, дразня мягкими, нежными касаниями… Это будет легко. Легко и приятно. Возможно, он вздрогнет от неожиданности, но быстро придет в себя. Он расслабится и поддастся ее ласкам, будет покорно поворачиваться и наклоняться, позволяя ей смыть мыло, а после притянет к себе, не обращая внимания на плеснувшую через край ванны воду… Или же поднимется, встанет во весь рост, мокрый, обнаженный, возбужденный, ухмыльнется своей бесяще сексуальной улыбкой, оценивая ее реакцию на его наготу, бросая ей вызов. А может, ошеломленный, разгоряченный, он вновь неосознанно коснется языком угла губ, и будет следить жарким взглядом за тем, как медленно она скидывает с себя одежду, чтобы присоединиться к нему в ванне. Эмма заморгала, приходя в себя и отгоняя жаркие образы, разворачивающиеся перед ее внутренним взором. Было невозможно отрицать то, что больше всего на свете сейчас ей хотелось исполнить то, что предлагала ей разгоряченная фантазия. Но она не посмеет. Было ли это здравомыслием, или трусостью, она сама не знала. Ее разгоряченное тело, ее греховные мысли почти неодолимо влекли ее вперед, к мужчине, который, закончив мыть волосы, теперь смывал с них пену. Но ее разум тихо, но отчетливо шептал, что ей следует быть благоразумной. Что она может дать ему? Тому, кто трагически потерял свою первую любовь. Тому, кто заслужил нечто большее, чем она, со своими стенами, возведенными вокруг разбитой души и покрытого шрамами сердца, со своими страхами, болью, отчаянием. Он заслуживает лучшего. Но сейчас Эмма почти ненавидела голос своего разума. Ей не хотелось быть благоразумной. Ей хотелось быть отчаянной и безрассудной, хотелось отбросить свои сомнения и страхи и окунуться в его любовь, раствориться в ней… Но она должна быть благоразумной хотя бы ради него. Когда-то она смогла отпустить своего новорожденного сына, понимая, что для него так будет лучше. Сейчас она должна была отпустить Киллиана, дать ему шанс… Эмма едва слышно вздохнула. Боже, да кого она обманывает?... Она пожалела тысячу, десятки тысяч раз, что отдала Генри. Да, в тот момент у нее ничего не было, – ни денег, ни жилья, ни работы, ни какой бы то ни было стабильности, – но у нее был бы Генри, у Генри была бы она, и вместе они бы справились со всем. И, кто знает, не совершает ли она сейчас ту же ошибку, собираясь отпустить человека, когда никто от этого не выиграет? Разрываясь между желанием подойти, наплевав на все, и желанием исчезнуть, так как искушение становилось почти невыносимым, Эмма, тем не менее, боясь пропустить что-то, во все глаза смотрела, как Киллиан неторопливо намыливает свое тело. Шея, грудь… Он удивительно ловко придержал культей скользкий брусочек, намыливая правую руку, вызвав у Эммы чувство щемящей нежности. Когда же правая рука Киллиана с зажатым в ней мылом скрылась под водой, Эмма вдруг пожалела о том, что ванна не прозрачна. И когда это в каюте стало так жарко? Ее кожа была влажной от пара и пота, отсыревшие волосы прилипли ко лбу и шее. Пользуясь тихими плесками воды, Эмма со всей осторожностью расстегнула молнию кожанки, надеясь хоть немного остыть. Не помогло… К счастью, с мытьем было покончено. Киллиан убрал мыло назад в мыльницу, и снова, расслабленно съехав в ванне, откинулся затылком на край, закрыв глаза и расслабленно положив руки на бортики. Стараясь игнорировать жар, которому, похоже, было мало ее пылающего лица, и который, казалось, вот-вот готов был прожечь не только белье, но и брюки, Эмма глубоко вздохнула, убеждая себя, что все почти позади. Сейчас Киллиан еще немного понежится в горячей воде, потом поднимется, вытрется приготовленным полотенцем, оденется, начнет выносить мыльную воду, и уж тут-то ей, наконец, удастся сбежать. Вздох получился несколько разочарованным. Что ж, пока можно было любоваться тем, как подрагивают сомкнутые ресницы, такие длинные, слипшиеся стрелочками от воды и пара. Тем, какими темными кажутся зачесанные назад мокрые волосы, и тем, как непослушная прядь все же прилипла ко лбу, вызывая в кончиках пальцев зуд и желание прикоснуться. Любоваться чуть приоткрытыми соблазнительными губами, вкус которых Эмма отчетливо помнила, точеной линией челюсти, россыпью родинок на плече. Любоваться перекатом крепких мышц под порозовевшей от тепла, блестящей в свете окон и жаровни влажной кожей. Следить за тем, как медленно, размеренно вздымается его грудь в полусонном дыхании… Медленно? Эмма моргнула, неожиданно понимая, что еще несколько минут назад тихое мерное дыхание мужчины стало глубже, тяжелее. Недоумевая, она осторожно подалась вперед, вытягивая шею. Уснул? Что-то видит во сне? И что теперь, следить, чтобы тот ненароком не ушел под воду? Словно подтверждая ее мысли, Киллиан чуть нахмурил брови. Выдохнул. Ресницы дрогнули, смыкаясь еще плотнее. Руки, прежде расслабленно лежащие на бортиках ванны, с тихим плеском соскользнули в воду. Эмма заколебалась, не зная, стоит ли ей как-то пошуметь, чтобы мужчина проснулся, или оставить все как есть. А Киллиан тем временем чуть сильнее запрокинул голову. Сглотнул, – Эмма заворожено проследила за движением кадыка. Правое плечо приподнялось. Колени, выглядывающие над поверхностью мутноватой от мыла воды, раздвинулись немного шире. С губ сорвался негромкий стон. Вода снова тихо плеснула, подчиняясь движению руки. Пазл сложился. Эмма ошеломленно приоткрыла рот, и тут же закрыла, кусая губу. Нет-нет-нет! Крюк, не смей! Черт возьми, даже не думай делать это! Гребаный пират ублажал себя у нее на глазах! И хотя бортик ванны прикрывал самое… интересное, ошибиться было невозможно. Чувства обрушились на нее, как волна, разбивая вдребезги, но разбиться вот так было приятно. В груди заныло – сладко и тягуче. Кружево бюстгальтера вдруг показалось неприятно грубым для напряженных сосков. Жар растекся внизу живота, и складки половых губ мгновенно отяжелели от прилившей к ним крови. Сжимая бедра, Эмма почувствовала, как от сильного желания становится влажным ее белье. И если прежнее возбуждение казалось Эмме почти невыносимым, то, что она испытывала сейчас, могло свести с ума. Она стискивала руки в кулаки. Кусала губы. Это было невозможно. Просто невозможно оставаться безучастной, глядя на то, как мужчина ласкает себя. Даже сквозь гул крови в ушах Эмма все равно слышала тяжелое дыхание Киллиана и тихий плеск воды, потревоженной ритмичными движениями руки, сомкнувшейся на возбужденной плоти. Нет-нет-нет! Черт бы его побрал! Возбуждение растекалось по венам, бушевало в крови, распаляя тело, заглушая и без того притихший шепот разума. Казалось, ее воля слабела с каждым движением его руки, с каждым выдохом, каждым тихим стоном. Мысли путались. Он никогда не узнает… Искушение было слишком велико. Медленно, пытаясь не шуметь, Эмма скользнула ладонью под свитер, чувствуя трепетание мышц живота под разгоряченной кожей. Провела вверх, задирая мягкую ткань, пока восхитительная полнота груди не наполнила ладонь. Твердый сосок хорошо чувствовался сквозь кружево, и Эмма царапнула его ногтями, – сначала едва ощутимо, лишь дразня себя, затем сильнее, жестче. Левая грудь, правая, снова левая… Эмма не могла точно сказать, когда это стало ее привычкой – ласкать себя только правой рукой, но знала точно, почему эта привычка появилась, и чью именно руку она представляла себе в эти моменты. Дыхание сбивалось. Эмма то и дело лихорадочно облизывала губы, глядя, как движения Киллиана, сначала медленные, почти ленивые, становятся быстрее, резче. Как сильнее он запрокидывает голову. Как жмурится. Как скользит языком по губам, сохнущим от частого дыхания. Как выгибает спину, подаваясь навстречу своей ладони. Черт возьми, это определенно была самая непристойная вещь, которую Эмма когда-либо видела, а глухой стон мужчины едва не заставил саму Эмму застонать в ответ. Невозможно. Просто невыносимо… Еще один стон, коротко прикушенная губа… Эмма чувствовала, что Киллиан был близок, и от этого собственное удовольствие тугой спиралью все сильнее скручивалось в животе. Мучительная потребность коснуться себя сейчас была необходимее, чем воздух, необходимее, чем что бы то ни было. Тугая пуговица брюк с трудом поддалась дрожащим, неловким от возбуждения пальцам. Внизу было безумно жарко, влажно… Киллиан выгнулся; сбившись с ритма, движения его руки стали лихорадочными, он напрягся, всем телом подаваясь вперед и вверх, и тихий стон едва не оглушил ее. – Эмма… И она кончила. В ту же секунду, всего лишь от звука собственного имени, сорвавшегося с губ чертова пирата и от собственных пальцев, наконец прижатых к клитору. – Киллиан… Окружающий мир стерся, рассыпался в пыль, оставляя реальными только ее, мечтавшую о мужчине напротив, и мужчину, мечтавшего о ней. Колени подогнулись, и лишь неловко привалившись спиной к светлым доскам внутренней обшивки каюты, Эмме удалось удержаться на ногах. Ее тело все еще вздрагивало от затихающих спазмов сокрушительного оргазма, что ей только что удалось испытать, и Эмма видела, что Киллиан, притихший, тяжело дышащий, выглядит таким же разбитым, как и она. Хотелось лишь свернуться в клубок и провалиться в сон. И желательно на постели, что находилась сейчас за ее левым плечом, и в объятьях мужчины, что в данный момент открывал глаза, приходя в себя. Но, глубоко вздохнув, Эмма лишь застегнула брюки и поправила сбившийся свитер. Она стала свидетелем того, что она не должна была видеть. Это было слишком личное, интимное, глубокое, и дело было даже не в том, что Киллиан мастурбировал, думая о ней, ведь она сама не раз касалась себя, мечтая о нем. Она увидела его, скинувшего маски, увидела его беззащитность, уязвимость и какое-то отчаяние… Теперь Эмма особенно ясно понимала, что Киллиан принадлежит ей… но может ли она принять столь щедрый дар? Достойна ли она его? Сможет ли она разрушить собственные стены, отдаваясь ему так же полно, как он готов был отдаться ей. Она не была в этом уверена. Киллиан был достоин большего, чем ее нелепое, израненное, укрытое ото всех сердце. А пока… пока можно было ловить последние моменты украденного удовольствия, глядя на то, как он выходит из ванны, как вытирается полотенцем, подсушивает волосы, как надевает чистое белье и взятые со стула штаны и блузу. Достав плащ из шкафа, Киллиан надел его, и, ведром зачерпнув из ванной мыльную воду, поднялся на палубу, оставив дверь открытой. Выждав немного, Эмма с усилием стряхнула с себя оцепенение, заставляя двигаться. Придя сюда, она надеялась обрести покой в душе. Вместо этого она лишь чувствовала себя гораздо более разбитой и потерянной. Ей нужно было подумать… подумать о слишком многом. …………………………… Опираясь о фальшборт, Киллиан смотрел вперед, туда, где на горизонте затянутое тучами небо почти сливалось с посеребренной морской гладью. Дождь почти закончился. Его редкие капли, отчего-то задержавшиеся там, наверху, летели вниз как-то особенно стремительно, словно торопясь упасть. Мутная от мыла вода в стоящем рядом ведре едва заметно плескалась, подчиняясь знакомому ритму покачивающегося на волнах «Веселого Роджера». Налетевший порыв ветра взъерошил еще влажные волосы, взметнул полы плаща, и вдруг, потеряв силу, скользнул по лицу легчайшим касанием. Закрыв глаза, Киллиан подставил ветру лицо, наслаждаясь невесомой лаской и слушая, как, путаясь в снастях, тот поет хорошо знакомую каждому моряку песню. Любой капитан скажет, что его корабль особенный. Но корабль, созданный из древесины Зачарованного Дерева, был поистине уникальным. За долгие годы между Киллианом и «Веселым Роджером» установилась особая связь. Киллиан чувствовал свой корабль. Это было немного странно, если задуматься об этом, но для него, видевшего и более впечатляющие чудеса, это казалось таким же естественным, как дыхание. Словно кусочек его души слился с кораблем, Киллиан чувствовал, стоит ли заменить доску, проверить крепеж или подтянуть ослабленный канат. Он чувствовал, что происходит на корабле, и обычно это позволяло ему так же чувствовать чужое присутствие… И впервые это чутье обмануло его. Он ощутил присутствие постороннего, едва тот ступил на борт. В пришедшем не чувствовалось никакой угрозы, поэтому Киллиан без спешки доделал то, что уже начал. Но, спустившись в каюту с последним ведром горячей воды для ванны, он обнаружил, что ошибся. Пожалуй, это было неудивительно. Он почти не спал ночью, слишком взволнованный, слишком разбитый многими вещами. Даже ром, многие годы помогавший притупить боль, больше не давал желанного облегчения. Киллиан чувствовал себя сломанным. Впервые за много лет он действительно ощущал груз прожитых лет. Наверное, его сводило с ума отсутствие Эммы рядом, к которому он привык и в котором нуждался сильнее, чем мог представить. Он привык к тому, что она была поблизости, с этим ее упрямством, недоверием, самоотверженностью и с тоской, притаившейся в глубине зеленых глаз. И вот, оказавшись в каюте, ему вдруг показалось, что она где-то рядом, совсем близко, он даже почувствовал легкий запах ее духов… Но, сколько бы его взгляд не скользил по знакомой до последнего дюйма обстановке, давно заменившей ему дом, она была пуста. Сердце сжалось. Быть может, Эмма искала его и заглядывала в каюту, а после ушла. Ушла, даже не дождавшись его. Зачем она приходила? Что хотела от него? Когда-то он сказал Эмме, что она для него открытая книга. Чаще всего так и было, но все же Эмма не переставала его удивлять. Что бы он сделал теперь, увидев Эмму возле своей постели? Как бы они повели себя, оказавшись вдвоем? Это чувство, что возникало между ними даже в присутствии посторонних... смогли бы они противиться ему, оставшись наедине? Особенно сейчас, когда их поцелуй словно приоткрыл дверь на пути к чему-то волнующему, сумасшедшему, восхитительному, только руку протяни… «Это было… одноразово!»... Услышанный звук, чуть более громкий, чем обычные поскрипывания корабля, заставил его напрячься, будто в ожидании атаки. И вновь пустота. А на что он надеялся? С самого вечера он раз за разом прокручивал в голове свой разговор с Бэем… нет, Нилом. Произнесенные слова до сих пор жгли горечью, и то, что сам Киллиан поступил по чести, дав возможность семье воссоединиться ради ребенка, ничуть не уменьшало боль от мысли, что Эмма в самом деле может согласиться на это. И пусть он знал, что Нил предал Эмму, и что она сама призналась, что хотела бы, чтобы Нил умер, Киллиан понимал, что она действительно может выбрать Нила лишь ради того, чтобы не подвергать себя новой боли. Ведь тот, кого не любишь, никогда не разобьет тебе сердце… Киллиан не мог винить ее за это. Только не ее. Только не он, что, потеряв свою первую любовь, так же закрыл свое сердце, точно спрятав его в рундуке Дэйви Джонса, и провел многие десятки лет в поиске возможности отомстить. И все же, даже несмотря на боль возможной потери Эммы, он не желал Бэю зла. В его памяти тот так и остался подростком, что, отчасти из-за самого Киллиана, потерял сначала мать, а после и отца, малодушно пожертвовавшего ребенком ради проклятой силы Темного. Позволить себе разрушить еще одну семью Киллиан не мог. Какое бы решение Эмма не приняла, он смирится с этим. Смирится… но не отступит. Он останется рядом, будет всегда поблизости. Он станет тем, кем она захочет, – приятелем, другом, просто знакомым, – но не отступит. И, возможно, однажды… Мечты манили его, как неудержимо влекут моряков песни сирен. И пусть он знал, что реальность окажется наполненной болью, противиться искушению было невозможно. Закрыв глаза, он все еще мог чувствовать ее аромат, чувствовать ее присутствие, совсем рядом… Воспоминания и фантазия смешивались, дразня вспыхивающими в сознании жгучими образами, и тело, подчиняясь потоку мыслей, наливалось силой. Киллиан представил, как Эмма подходит к нему. Встает на колени за спиной, запускает пальцы в его волосы, дразня мягкими, нежными касаниями… Он расслабится, поддастся ее ласкам, а после притянет к себе, не обращая внимания на плеснувшую через край ванны воду… Или же поднимется, встанет во весь рост, мокрый, обнаженный, возбужденный, ухмыльнется, оценивая ее реакцию на его наготу, бросая вызов. А может, разгоряченный, будет следить за тем, как медленно она скидывает с себя одежду, чтобы присоединиться к нему в ванне. А после скользит ладонью туда, где он хочет ее почувствовать больше всего… Он ласкал себя, теряясь в жарких видениях, и, за секунду до того, как раствориться в коротком блаженном забытьи, он прошептал ее имя: – Эмма… …………………………… Эмма пришла в себя, лишь ощутив, как сильно она замерзла. Она не помнила, как покинула каюту, не помнила даже, скрывала ли звуки своих шагов, идя по палубе и спускаясь по трапу. Сколько времени она просидела в холодном салоне «жука» вот так, ссутулившись, будто откровение увиденного давило на ее плечи, и глядя сквозь усеянное дождевыми каплями лобовое стекло на видневшийся в просвете строений кусочек корабля с одинокой фигурой, прислонившейся к фальшборту? Наверное, немало, раз почти уже не чувствовала онемевших от холода пальцев на руках и ногах. Даже внутри будто все смерзлось, не давая вдохнуть полной грудью. Мыслей было так много, но голова казалась странно пустой. Сжимая в ладони ключ, Эмма несколько раз пыталась, но была не в силах завести машину, в последний момент отводя руку от замка зажигания. Как она сможет ехать по городу, когда ее мысли так далеко? Как она сможет делать хоть что-то, когда вид обнаженного мужского тела будто выжжен на сетчатке ее глаз, а тихий стон ее имени так громко заглушает все звуки? Эмма вновь почувствовала звенящее напряжение, такое острое, колкое, точно электрический разряд. Это было глубоко внутри нее, оно всегда было, что-то, чему обычно она боялась полностью дать свободу. Но сейчас, в охватившем ее смятении она вдруг всем своим существом потянулась к этому, выпуская на волю в отчаянной безрассудной попытке или сделать все хоть немного лучше, или окончательно разрушить. Напряжение вырвалось, кольнуло кожу тысячью уколов, и, внезапно обратившись легкой нежностью, окутало тело теплом. Вспышка света заставила Эмму зажмуриться, а в следующую секунду, открыв глаза, она обнаружила себя в лофте. Магия, наконец выпущенная на волю, откликнулась на острое желание и перенесла туда, где Эмма могла побыть в одиночестве. Взгляд рассеянно скользил по знакомой обстановке помещения, которое очень пыталось стать ее домом, но не могло. Это было пристанищем Эммы, здесь была ее комната, ее кровать, здесь жили ее родители, которые ждали ее, и все же здесь не было чего-то важного, что заставляло бы почувствовать себя дома. От вдруг охватившего ее озноба Эмма вздрогнула всем телом и коротко всхлипнула, съежившись и обхватив себя руками. Здесь не было того, кто заставлял ее почувствовать себя дома. Спотыкаясь, Эмма бросилась в ванную комнату. Путаясь в застежках и слоях ткани, торопливо скинула с себя одежду. Старенький душ жалобно загудел, зашипел, прежде чем брызнуть на плечи нестерпимо ледяной поначалу водой, так, что дыхание перехватило. Лишь спустя несколько бесконечно долгих секунд вода стала сначала теплой, а затем горячей. Замерзшие пальцы на руках и ногах моментально отозвались болью, но Эмма стояла неподвижно, крепко зажмурившись, чувствуя, как упругие струи хлещут по плечам, и как, намокая, тяжелеют волосы. События и эмоции последних дней, последних часов кружились бешеной каруселью. Ошеломленная, растерянная, она вновь пыталась собрать себя воедино, закрыть сердце, как делала это всю жизнь, но камни ее стен рассыпались пылью. И как теплый летний ливень смывает грязь, заставляя все вокруг сиять, так и сейчас, казалось, с ее души смывается все плохое, вместе с водой исчезая в сливе. Угасло раздражение после разговора с Нилом. Утихла досада на родителей с их слепым стремлением к воссоединению никогда не существовавшей семьи. Ослабла злость на саму себя за то, что все еще не могла признаться вслух. Ушло напряжение последних часов, эмоциональное, когда сердце сжималось в комок от боли за Киллиана, и сексуальное, что было неизбежно каждый раз когда она оказывалась слишком близко от него. Эмма хотела этого. Впервые она так сильно хотела этих чувств от него. Впервые она так сильно хотела этих чувств от себя. Эмма стояла под тугими струями воды, которая буквально размывала ее стены слой за упрямо созданным слоем… Завернувшись в теплое полотенце, она поднялась на второй этаж, в свою спальню. Кровать, шкаф, стул, на спинке которого скопилось уже слишком много одежды, крохотный письменный стол… Губы тронула легкая улыбка. Прежде, чем начать бегать, нужно научиться ходить. Теперь ее очередь сделать шаг. …………………………… В рассеянном утреннем свете капитанской каюты Киллиан сидел, откинувшись на спинку стула. На столе перед ним лежала фляжка, которую он вытащил из кармана, наивно надеясь заглушить боль содержимым, фляжка, к которой он так и не притронулся. Ему удалось немного отвлечься, приводя каюту в первозданный облик, но сейчас мысли вновь грозили затопить его, как ураган беспощадно затапливает оказавшуюся в открытом море шлюпку. Киллиан закрыл усталые, воспаленные после бессонной ночи глаза. Сможет ли он бросить все и вернуться к своей прежней жизни? К пути, которому он следовал долгие годы? Ему дважды удалось обратить боль в гнев в своем сердце. Сможет ли он сделать это в третий раз? Но образ Эммы стоял перед его мысленным взором, и, пока была жива надежда на то, что она выберет его, он не отступит. Когда Киллиан открыл глаза, первое, что он заметил – сложенный вчетверо лист бумаги, которого прежде там не было. Сердце забилось чаще. Боясь того, что там может быть написано, но еще сильнее страшась опоздать, он потянулся за запиской. Всего одна строчка. Торопливые, округлые, чуть неровные буквы. «Киллиан, пожалуйста, не уезжай. Э» Глаза снова и снова возвращались к началу записки, где стояло его имя, которое он не слышал от другого человека уже пару сотен лет... Киллиан Джонс закрыл на мгновенье глаза и улыбнулся, крепко сжимая в руке письменное подтверждение того, что даже пират может надеяться на его собственное Долго и Счастливо.